Байки от бабайки

Все-таки театр — это уникальный, нахуй, творческий опыт, особенно после стольких лет без сцены. Сидел у себя то в Москве, то где, дрочил гитарку свободными вечеарми, рвался обратно к концертным залам, и вот, пожалуйста, смотри на репетицию кордебалета три часа. Хорошо хоть не омеги в колготках, чай, не Мариинка все-таки, а панк-театр. Никаких ограничений от традиционного искусства здесь не было: в их кордебалет брали людей всех вторичных гендеров. На этом и Миша настаивал. Показать, что такое настоящая брутальность и неформат. Хотя настоящая брутальность была, когда Миша начинал рычать в разговоре со священником, такие глубинные, гортанные звуки альфы впечатляли и бывалых театралов (типа их режиссера), и простых смертных обывателей (уже сколько лет, с тех пор как Шуты вышли на сцену Там-Тама). Пошел четвертый час репетиции. Где-то на пятом пойдет уже и их очередь. У Саши уже задница устала столько сидеть, и он сложил ноги на спинку кресла из переднего ряда. Яша рядом похрапывал, Захар вообще куда-то съебал, Паша сосредоточенно сидел в ноутбуке, Поручика тоже нигде не было видно — дай бог, съебал он отдельно от Захара, и потом они не найдут их вдвоем накиданных. Миши, понятное дело, тоже на месте не было — он готовился к репетиции в своей гримерке. Стоит там перед зеркалом небось с бритвой… Паша, не отрываясь от ноута, тихо предложил: — Сходи за ним. — У нас еще минут сорок, — прикинул Саша. — До начала первого прогона. Рано еще. Отвечать Паша ему уже не стал, просто пожал плечами, мол, его дело предложить. А Саша тупо боялся. Все-таки за столько лет он успел отвыкнуть от плотного контакта с Мишей. И все сейчас было иначе, не в последнюю очередь из-за ухода Князя. Были в этом и плюсы: как минимум, территориальный конфликт двух альф наконец выплеснулся за пределы группы и не было больше ощущения, что тебя зажимают между молотом и наковальней. Но минусов было больше. Гораздо больше. Когда в детстве мама рассказывала Саше, что такое быть мужчиной-омегой, она подсвечивала какие-то другие аспекты бытия. Все равно, конечно, ничего не подготовило Сашу к тому, что ждало его в жизни. Например, к тому, что бывает и такое: ты приходишь на концерт в клуб, чтобы выловить себе в группу барабанщика, а встречаешь альфу, за которым захочется пойти. На которого захочется положить свою жизнь. Своего предводителя. К сожалению, этим желания Саши не ограничивались. Где-то к началу нулевых, когда он уже устаканился в группе и твердо занял позицию гитариста, его гормоны плавно съехали нахуй. Миши было просто слишком много: он смеялся, он хватал за плечи, он обижался и дулся, у него были невероятно красивые руки и бесконечные ноги. Он пах смолой, мхом и чем-то звериным, и это был самый лучший запах, что когда-либо чуял сашин нос. Саша держался как мог. Он отбивал собственный запах палеными таблетками, которые добывала ему Машка. Он пользовался тампонами. Но, сука, течка два раза в месяц — это был полный пиздец. Наличие Князя рядом, тоже довольно-таки привлекательного альфы, тоже не помогало нихуя. Балу, будучи второй омегой в группе, кидал на него взгляды, полные понимания, но выбрал путь не помощи, а подъебов. Пиздец был полный тогда, прямо скажем. У Саши тогда даже грудь начала расти от ебучего гормонального сбоя, а дойти до врачей ему было стыдно, от одной только мысли, что им придется объяснять свою ситуацию, тянуло скорее намылить веревку. Потом уже дошел, конечно. Но было поздно, выровнять гормональный фон полноценно так и не получилось. Был просто мужик-омега — стал мужик-омега с сиськами. Тьфу. И вот он, спустя столько лет, вернулся в группу, думал, что станет полегче, но нихуя полегче не стало. Миша летал по репточке, взъерошенный и злой, его запах только усилился, Миша плевался обидой на Князя, а что ему мог предложить Саша? Он предложил ему всю свою помощь и поддержку. Это меньшее, что он мог сделать для своего предводителя. Оставалось надеяться, что опять бесконечные течки опять не польются, все-таки не молодой уже. Организм и так переполоманный. Саша разлепил глаза, посмотрел на время и решил все-таки быть сильным, все-таки он мужик, хоть и омега. Он ткнул Пашу локтем, буркнул, мол, ладно, схожу — и пошел протискиваться между коленями товарищей и креслами в сторону служебных помещений театра. — Шурочка, — обрадовался Миша, только увидев его в дверях. В голосе его звучали какие-то безумные нотки. “Р” в имени прокатилось у него по языку, и отдалось Саше где-то в позвоночнике. — Пора уже, что ли? Засиделся я что-то. Он откинул волосы со лба деланным театральным жестом. Потом чертыхнулся, и отпил из пластикового стаканчика. — Через полчаса прогон начнется, Миш. Пойдем в зал уже, подождем. — Полчаса-а-а? — протянул Миша в ответ. — Так а зачем так рано туда идти? Есть еще время, получается, посидеть тут, прикольчики попридумывать, текст пооттачивать. Театр, Саша, это дело тоненькое. Честно говоря, Саша был готов к тому, что Миша на него сейчас наорет, но тот сегодня был в настроении удивительно благостном. Случалось такое в последнее время все реже и реже. — Да что ты мнешься стоишь, — зафыркал Миша, пока Саша стоял и мялся, и думал, как бы Горшка все-таки выманить в зал, потому что казалось, что оставлять его и дальше наедине с бутылкой и зеркалом — хуевая идея. — Если уж приперся, то помогай мне репетировать! И всплеснул руками. — Давай помогу, — согласился Саша. Миша вскочил с венского стульчика, на котором ютился. На мгновение на его подвижном лице мелькнула улыбка, но потом она спряталась за маской Тодда. Он куртуазным жестом указал Саше на свой стул. Саша осторожно присел. Чинно сложил руки на животе. Посмотрел в зеркало. Ну у них и видок, конечно. — Мне, пожалуйста, височки покороче. — Шутки шутишь, — прошептал ему Миша прямо на ухо. Он скрючился рядом, волосы висели вниз водопадом, и глаза за ними пылали адским огнем. Запах осеннего леса накрыл Сашу облаком. И тут Миша запел, низко, вполголоса: — Что ты вспомнишь перед тем, как покинешь этот мир совсем? Откуда ни возьмись, в руках у него возникла бритва. Миша поднес ее к сашиной поросшей легкой бородкой шее. Саша сглотнул и промолчал. — Что ты вспомнишь в смертный час? И опять в его бархатном баритоне прорезалось рычание альфы. Сучья биология! — Умоляю, — ответил ему Саша словами мясника, хотя эти слова стали уже и его собственными. — Я не знаю. — Или будешь вспоминать песенку, что пела мать? Миша наклонился к нему еще ниже — и вдруг ткнулся носом прямо в шею, жадно вздыхая запах. — Мясник, а запах-то и не с бойни совсем, — пробормотал Миша. — Сладенько так пахнешь, мясник. Ликерчиком… — Миш, хватит. Но тот, словно в забытьи, водил дальше носом по сашиной коже. Тот вцепился пальцами в сиденье стула, а потом попросил еще раз, громче и строже: — Мишка. Убери бритву. Хватит. — Зови меня Суинни Тодд! — воскликнул Миша и клацнул зубами у него над ухом, слегка задев кожу губами. — Шурочка, чего ты напрягся? Хорошо же репетируем, славно. — Миша, — взмолился Саша, — пожалуйста. Он поднял взгляд и встретился с глазами Горшка в отражении зеркала. Думал, что тот смутится и отпрянет, но тот взгляд встретил и улыбнулся хищно. Отложил бритву на стол, а потом сжал руку на сашином плече. Крепко и больно. — А хочешь, правда тебя подстрижем? — рассмеялся Миша, не отпуская хватку. — Подровняем височки! Совсем как у настоящего цирюльника! А резать, так уж и быть, не будем тебя. — Миша, пойдем, пожалуйста, в зал. — А чего ты меня туда гонишь! Нужен я там кому-то. Тебе вот… нужен, — наклонился Миша к нему обратно и вдруг размашисто лизнул его шею. — У тебя запах-то изменился с тех пор, как сюда зашел. Думаешь, я дурак совсем? Не знаю, что это значит? Ты за этим сейчас-то пришел сюда в гримерочку ко мне? Думал, вот останемся мы с тобой вдвоем… — Он снова скрипуче, каркающе рассмеялся. Раньше у него был совсем другой смех. — Но, Шур, тут такой моментик — не получится у нас с тобой ничего. “А какого хуя я сижу тут и обтекаю”, — со всей ясностью подумал Саша. И ведь прав оказался Князь. Горшок реально в гоблина превратился. Вот только это ничего не меняло. — Двадцать минут до прогона. Миша, я отсюда без тебя не выйду. Он вскочил и, наплевав на все, ухватил Мишу за рукав. Тот посмотрел на его руку изумленно, будто увидел диво дивное, дракона в небе над Питером. Потом враз успокоился и кивнул самому себе. — Ну пошли, пошли, это можно, на самом деле. И они вышли из гримерки практически рука об руку. Блядский цирк: на арене безумные львы и укротители с дрожащими от них коленками. Саша не стал оборачиваться, чтобы проверить, не намок ли под ним ебаный стул. Он и так был практически уверен. Сучья физиология. В день долгожданной премьеры наперекосяк пошло все. Конечно же. Техника барахлила, Яков опаздывал, певшая за Ловетт Лена устроила скандал из-за перепутанных костюмов. Миша метался за сценой, бормоча текст и размахивая руками, точно спорил с невидимым собеседником. Саша сидел себе посреди комнаты и проверял любимую гитару, как к нему ворвался Миша и начал орать: — Где Яшка? Какого хуя? — Яков едет, — спокойно ответил Саша. — Он успеет до начала. Миша упер кулак в стол, но споткнулся о ножку. Пнул ее в ярости, потом замер и осторожно сдвинул стол в сторону. Эти контрасты вспышек злобы и иногда следовавшей за ними неловкости всегда Сашу восхищали. Но тут ему стало не до сторонних мыслей. — Я думал, — сказал Миша, нарочито глядя в сторону, — что могу на тебя положиться. Что ты разрулишь все эти вопросы с… музыкантами. Чтобы мы уже были группой высшего эшло.. эши.. эшелона! — И чтобы у Якова кошка не рожала? — охуел Саша. — Это мне тоже надо улаживать в превентивном порядке? Как в голове Миши складывалось опоздание Якова, сам Саша и эшелон группы, Саша уже даже не пытался разобраться. Успокоить Горшка надо было сейчас, но тут и сам Саша был близок к тому, чтобы разозлиться. Нервяк шарашил по коже. Миша наклонился к нему и выплюнул в лицо: — Ну да. Или ты пиздел мне все это время? Саша гордо вскинул голову, но не успел найтись с ответом, потому как почувствовал тянущую боль разом в животе и в груди. — Я сейчас вернусь, — процедил он. И ломанулся в сортир, как лось в гоне, врезавшись по дороге в дверной косяк. Заперся, боднул башкой своей бедовой дверь. Итак, день премьеры, все пошло по пизде, а у него еще и началась течка. Ничего у него с собой, блядь, нет. Ни таблеток, нихуя, и съебать он тоже никуда не может. Он решил было быстро сгонять в аптеку, но на выходе его поймал Миша. Конечно же. — Это что, — прорычал он, вжимая Сашу в стену. От одного этого движения Саше стало так хорошо, так легко. Похуй, если штаны намокнут. Миша закрыл глаза и мощно втянул воздух, почти впечатавшись Саше в плечо. — Это нахуй что, Саша? От тебя пасет на весь теа… на улицу всю! — Спасибо, — процедил в ответ Саша, — вот если бы ты не сказал, я бы не заметил. Миша оглянулся по сторонам и, цепко прихватив Сашу за плечо, втолкнул его в кладовку. Дверь за ними с треском захлопнулась. От потемневших глаз Миши у Саши опять подогнулись колени, и он уперся о стеллаж. Сука, вот сколько лет прошло, а этот эффект, что Миша на него оказывал, был неизменным. Глаза сверкают, волосы растрепаны, и весь он был такой… интенсивный. Пылкий. Запах мха и земли. Крепкие предплечья. Вот бы он сейчас этими своими руками вжал Сашу в стену. Подчинил бы своей воле уже полностью. Сделал бы своим, как всегда хотелось. Так. Вдох-выдох. — Ты что делаешь-то? — устало сказал Саша. — Вот знаешь, Миша, обычно, когда… альфа омегу в кладовку затаскивает, ситуация имеет определенное развитие. Но ты как будто дал понять… Но Миша его перебил, глядя ему прямо в лицо. — Таблетки есть? Саша зажевал губу. Ответил честно: — Нет. Цикл сбился… опять. Дальше Саша отключился от реальности на пару мгновений, так сладко ему было, когда Миша прижимал его к стеллажу. Не делал больше ничего, все смотрел, будто выискивал взглядом что-то на его лице. Потом отошел — Саша сдавленно застонал в возмущении — и щелкнул замком, запирая дверь. Он что, собирается?.. Не своротить бы чего… Саша задвигал руками, отпихивая метлы и прочую хуйню, которая могла им сейчас помешать. Миша вернулся, и на этот раз его руки спустились от плеч ниже, помяли грудь — ох, какой же чувствительной она стала сейчас — спустились ниже. Двигался он неуверенно, и Саша притянул его ближе, вцепился в бока. Это все больше напоминало тисканье подростков, а не нормальный секс, которым альфа и омега занимаются в течку, но было так похуй, похуй, ведь Миша наконец его касался, и Саша мог тоже — запустить руку ему под мятую футболку, коснуться губами его виска. Миша сжал его член через ткань штанов, а потом перестал маяться дурью и наконец расстегнул ширинку, резким, нетерпеливым движением стянул сашкины штаны до колен вместе с трусами и уже уверенным движением завел руку ему за спину, коснулся пальцами там, где было уже все мокро и ткнулся внутрь сразу двумя пальцами. Саша выдохнул, но выдох превратился в стон — низкий, полусдавленный. Миша уперся лбом ему в плечо и, неровно двигая пальцами у него внутри, сильно и размашисто, бормотал что-то. Иногда до затуманенного сашиного мозга доносился смысл его слов: — Помогу тебе… ты рядом, помогаешь мне, вот и я тебе… только мы друг у друга и есть, мы и остались… остальные предают нас… Миша надавил внутри как-то особенно приятно, и Саша кончил, крепко зажмурившись. Пальцы из него Миша не вынул, и что-то подкатило у Саши в груди, вытащило из глубин его существа: — Я твой. Был. Буду. — Пиздишь же, — пробормотал Миша ему в плечо. Саша оторвал из последних сил руку от его плеча, взял аккуратно за голову, вплел руки в поседевшую гриву и потянул чуть назад. Горшок оторвался от него, посмотрел с непониманием — и Саша его поцеловал, наконец. Он думал, что Миша даже не возбудился, но прочухавшись, почувствовал, как его стояк упирается ему в бедро. Опустил руку на Мишин член, обозначая свои намерения — и Миша возражать не стал. Из кладовки они выбрались минут через двадцать, взъерошенные, и Саша, сжав губы и затолкав свою гордость, все-таки попросил у девчонки-ассистентки таблетки и тампоны. Премьера, все-таки, удалась.