Мадонна архидиакона Фролло

спрятав в карман прошлый обман

я перед вами склоняю колени

вмиг я забыл, кем раньше был

свет не искал я, охотясь на тени

♫ Канцлер Ги — Esclarmonde

июнь 1483 года

      Дни после «спасения» принцессы Клод провел в лихорадочном труде, готовясь покинуть Нотр-Дам: собственноручно проверял реестры церковных земель и десятины, внося исправления, подготовил распоряжения для приюта для подкидышей, заново пересчитав каждую монету и закрыл дела о ереси и дисциплинарных проступках младших клириков, быстро вынося приговоры. Кроме этого, пересмотрел свои алхимические манускрипты — взять их с собой в Лувр было нельзя, ибо там любая страница с каббалистическими знаками стала бы его смертным приговором, поэтому самые опасные трактаты Клод спрятал в глубокую нишу за книжным шкафом, заложив ее камнем и затерев раствором так умело, что никто не догадался бы о пустоте внутри. В небольшой дорожный сундук отправились лишь молитвенник, пара сменных сутан из тонкого черного сукна и распятие.       Наконец, Клод поставил последнюю подпись на акте передачи полномочий канонику де Клюни. Тщательно выведенные буквы «Claudius Frollo» казались ему чужими, будто их написал уже умерший человек.       — Списки благотворительных обедов на май, — негромко произнес он, передавая стопку пергаментов канонику. — Отчеты по ремонту контрфорсов южной башни. И… ключи от архива.       Связка ключей глухо звякнула, упав на стол.       — Вы покидаете нас надолго, мэтр? — робко спросил де Клюни.       — На столько, сколько потребуется короне и его высокопреосвященству, — сухо отрезал Фролло, поднимаясь. — Собор стоял триста лет до нас и простоит еще столько же. Не давайте школярам шуметь в галереях.       Накинув на плечи черную мантию, он вышел из ризницы.

***

      Дворец кардинала де Бурбона разительно отличался от суровой кельи Фролло — здесь царил дух роскоши, золото и яркие цвета. Стены скрывали тяжелые шпалеры из Арраса и Турне, на которых были вытканы не только библейские сюжеты, но и сцены королевской охоты, высокие своды были расписаны лазурью и усыпаны золотыми лилиями Бурбонов, в залах пахло смесью дорогого воска, розовой воды и заморских пряностей.       Личный покой Карла, куда ввели Клода, напоминал скорее сокровищницу, чем место для молитв. Его письменный стол из черного дерева был инкрустирован перламутром и слоновой костью а кресла обиты багряным бархатом с золотой бахромой. Здесь были венецианские зеркала в резных рамах, механические часы из Германии и стопки латинских поэм в изящных переплетах. На столе стоял графин с вином из личных виноградников кардинала в Божоле.       Сам кардинал сидел у камина, и пылающий огонь окрашивал его алое облачение в почти вызывающий оттенок. Заметив тень Фролло в дверях кабинета, он тонко улыбнулся, жестом отпустил слугу и сам потянулся к хрустальному графину.       — Подойдите ближе, мэтр Клод, — мягко заговорил он. — Капитул уже оплакал вашу временную утрату?       — Дела переданы, монсеньор, — подтвердил Фролло. — Я прибыл за вашими последними распоряжениями.       — Сначала выпейте со мной, — кардинал наполнил второй кубок. — Это вино старше, чем некоторые ваши каноники.       Клод помедлил, прежде чем взять кубок — это было почти оскорбительно, но и отказать принцу церкви было невозможно.       — Признаться, Фролло, — кардинал откинулся спиной на спинку кресла, с любопытством разглядывая архидиакона, — когда вы пришли ко мне с этим прошением, я был ошеломлен. Весь Париж уверен, что вы скорее позволите замуровать себя в стенах собора, чем добровольно оставите его ради блеска и суеты двора… и вдруг вы просите о духовном наставничестве над молодой девушкой.       Терпкая сладость вина вязала язык.       — Мадемуазель Изабелла — сестра Жана де Леви-Флоренсака, — произнес Клод. — Меня связывают с ним узы многолетней дружбы. Жан попросил меня об одолжении. Он опасается за сестру, и я дал слово, что не оставлю ее без присмотра, пока она не обретет твердую почву под ногами.       Кардинал рассмеялся.       — О, Жан де Леви! А я-то грешным делом подумал, что вы решили строить придворную карьеру!       — Если бы не мой долг перед другом и не тревога за душу девицы, я бы не променял тишину своей кельи даже на апартаменты в Тюильри, — сухо ответил Клод.       — Что ж, — посерьезнел кардинал, — я никогда в вас не сомневался. Вы далеки от мирской суеты. Должен признаться… девушка, которую вам доверили, имеет для меня особенное значение. Видите ли… Изабелла моя племянница.       Племянница?       Фролло прошиб холодный пот.       Если бы Изабелла действительно была племянницей кардинала по линии де Леви — или линии Бартрин — Жан непременно знал бы об этом и не преминул бы этим воспользоваться, но Жан молчал… В неверном свете камина и под определенным углом, сходство становилось очевидным: у Изабеллы был тот же изгиб бровей, тот же тонкий носа и та же горделивая посадка головы…       Она была дочерью кардинала… она была в родстве с самим Пьером де Божё и даже с принцессой Анной…       — Я понимаю, монсеньор, — голос Клода едва не сорвался. — Это налагает на меня еще большую ответственность.       — Лувр — это золоченая клетка, полная змей, — кардинал горестно покачал головой. — Изабелла еще дитя… Если вы заметите хотя бы тень угрозы для ее репутации, если кто-то из придворных — будь то сам герцог Орлеанский — станет слишком настойчив… вы должны немедленно дать мне знать.       Клод побледнел, стараясь не отвести глаза.       — Докладывайте мне обо всем, что сочтете важным, — почти просяще продолжил кардинал. — О ее настроении, о ее печалях… Пишите мне тайно, через моих верных людей. Я хочу знать, что она… что ей там не слишком одиноко.       Господи, он говорил с отцом своей Мадонны. С отцом, который доверял ему самое сокровенное, веря в его непогрешимость, и Клод обещал защищать ее, в то время как сам…       Ему давно не было так стыдно.       — Ваша племянница не прольет ни одной слезы, о которой я бы не узнал, монсеньор, — ответил Клод. — Никто не приблизится к ней без моего ведома.       Кроме него самого. Он уже приблизился к ней. Он уже касался ее руки и смел о ней грезить… в уме сами собой всплыли строки Писания.       «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».       — Ступайте, мэтр Клод, — голос кардинала донесся до него словно издалека. — Ночь на исходе.

***

      В лучах жаркого июльского солнца Лувр казался высеченным из цельного куска серого песчаника. Большая башня возвышалась над десятками башен поменьше, увенчанных острыми свинцовыми крышами, флюгерами и зубцами. Стены крепости были испещрены узкими бойницами. Окна верхних этажей украшали вырезанные из камня готические розы и трилистники. На карнизах застыли химеры и горгульи, чем-то похожие на тех, что сторожили покой Нотр-Дама.       Карета с грохотом проехала по тяжелому подъемному мосту через глубокий ров. Стены внутреннего двора были так высоки, что даже в полдень здесь царила прохлада, и высокие окна парадных залов сверкали дорогим стеклом, отражая синеву летнего неба.       Изабелла не знала, чего в ее душе больше — страха или радости, и ей казалось, того и другого одинаково много. Она была в шаге от того, чтобы стать фрейлиной по-настоящему, отныне ей предстояло жить во дворце… и рядом с ней был он.       Клод сидел рядом, смотрел куда-то в пустоту и не замечал (или старался не замечать), что она украдкой его рассматривает. Изабелла рисовала его и помнила все детали, но изучала снова: хищный профиль, высокие скулы, жесткие темные волосы, плотно сжатые губы — он был больше похож на падшего ангела, чем на священника.       — Ну же, Белла, не будь такой серьезной, — заговорил сидящий здесь же Жан, увидев ее задумчивый взгляд и истолковав по-своему. — Тебе нечего бояться. Принцесса Анна — женщина из стали, но у нее есть слабость к тем, кто… предан дому Бурбонов.       Предан. Клод еле сдержался, чтобы не фыркнуть. Жан знал, что Изабелла дочь кардинала — не мог не знать, а теперь об этом стало известно и принцессе, потому принцесса и приблизит ко двору Квазимодо — Изабелла попросит ее, и Анна решит, что в присутствии уродливого, но безобидного шута вреда не будет. Зачем при дворе нужен Квазимодо, Клод понятия не имел и предпочел бы не иметь и дальше — от всего этого слишком дурно пахло.       — Кстати, вы оба можете меня поздравить, — продолжил Жан. — Мы с мадам де Гонделорье обо всем договорились. Официально о помолвке будет объявлено, как только уляжется суета с приездом дофины. Флёр-де-Лис тоже станет фрейлиной, так что у тебя в Лувре будет верная союзница.       — Она от тебя в восторге, — сказала Изабелла.       — Разумеется. Бедняжку так довели, что она собиралась броситься в Сену. Она была бы в восторге, даже если бы на моем месте оказался сам дьявол, о чем сама в ту ночь сообщила, — Жан небрежно пожал плечами.                          — Вы говорите о таинстве брака и о душе невинной девушки, как будто обсуждаете цену на породистого скакуна, — не выдержал Фролло.       Жан рассмеялся.       — Оставь эти проповеди для паперти Нотр-Дама. У Флёр-де-Лис будет блестящее будущее. Кроме того, я избавил ее от того болвана, которого прочили ей в мужья. Ты же его видел — у него манеры хуже, чем у конюха. На днях он имел наглость трогать руку Изабеллы прямо при мадам де Гонделорье.       Клод вздрогнул. Он знал, что Феб ошивался в доме Гонделорье — в конце концов, он был родственником и женихом Флёр-де-Лис — и само его присутствие рядом с Изабеллой уже было оскорблением, а он еще и смел ее касаться? Этот солдафон, который лапал трактирных девок, тронул его Мадонну? Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело, и если бы Феб был сейчас здесь, Клод, не раздумывая, вцепился бы ему в горло, забыв о сане, о Боге и о собственном достоинстве.       — Я быстро поставил его на место, — усмехнулся Жан.       — Это было лишь досадное недоразумение, — тихо проговорила Изабелла, заметив, что у Фролло побелели губы.       — В Лувре, — медленно произнес он, — я не допущу подобных недоразумений.       Жан быстро глянул в сторону сестры и чуть приподнял бровь, но промолчал.

***

      Пройдя через нижние галереи, где на стенах висели пустые доспехи и, несмотря на то, что был день, чадили факелы, они поднялись по винтовой лестнице и поднялись на жилые этажи. Здесь над головой словно раскинулось ночное небо — потолочные балки были расписаны ультрамарином и усыпаны золотыми геральдическими лилиями Валуа. Пол был натерт воском так, что Изабелла видела в керамической плитке свое отражение. У покоев принцессы Анны стояли неподвижные гвардейцы в ливреях.       — Его сиятельство граф де Леви-Флоренсак, мадемуазель де Леви-Флоренсак и сопровождающий их мэтр Клод Фролло! — торжественно провозгласил офицер.       На столе принцессы было множество свитков, карт с печатями и бухгалтерских книг. Перед столом стоял низкий табурет без спинки, на стене позади висело кованое распятие.       На лице Анны не отражалось ни тени лишних эмоций. Светло-голубые глаза словно видели все — когда принцесса подняла взгляд, Изабелле показалось, что все ее тайны, страхи и грешные мысли о Клоде стали ей известны. Холодная, безупречная, изящная — это была сама Франция в облике женщины.       — Мой дорогой кузен, — обратилась Анна к Жану, — вы пунктуальны. Это редкое и ценное качество.       — Ваше высочество, — Жан склонился в безупречном поклоне. — Мой род всегда с рвением служил вашему. Я привез мою сестру, как мы и договаривались.       Анна слегка кивнула.       — Кардинал писал мне о достоинствах мадемуазель Изабеллы, но я предпочитаю доверять тому, что вижу. Вы ручаетесь за ее благоразумие так же, как за свою преданность?       — Она — де Леви, — выпрямился Жан. — Этим все сказано. Кроме того, ее духовным наставником в последние полгода был мэтр Клод Фролло. Его высокопреосвященство счел, что перед выходом в свет Изабелле не помешает его ясный ум.       Анна де Божё медленно перевела взгляд на Клода.       — Всего шесть месяцев, мэтр Фролло? Полагаю, вы либо совершили чудо, превратив юную провинциалку в образец придворной добродетели, либо… просто не успели заметить ее истинный нрав.       — Ваше высочество, — поклонился Клод, — Иной раз и часа достаточно, чтобы изменить душу. Мадемуазель Изабелла готова к испытаниям, которые сулит Лувр.       — Что ж, Жан, я принимаю ваше ручательство, — Анна наконец посмотрела на Изабеллу. — Вы можете быть свободны. Дитя, подойдите ко мне.       Изабелла опустилась на табурет, повинуясь жесту принцессы. Клод замер у окна в паре метров за ее спиной.       Анна сцепила тонкие пальцы в замок.       — Посмотрите на меня.       Изабелла подняла глаза, и принцесса слегка наклонила голову, словно изучая новую карту местности.       — Вы напоминаете мне тех, кто правил этой страной задолго до того, как вы родились, — начала Анна. — В вас есть та самая опасная порода… Ваш наставник, — она намеренно выделила это слово, — наверняка учил вас смирению. Он считает, что вы готовы, но я хочу услышать это от вас. Что у вас есть, кроме громкого имени и протекции Церкви? Что принадлежит именно вам?       — Я умею рисовать, ваше высочество, — спокойно ответила Изабелла.       Брови Анны едва заметно дрогнули.       — Рисовать? Птичек на полях молитвенника? Узоры для вышивки?       — Нет, мадам, — Изабелла осталась такой же спокойной. — Я рисую все, что создано Господом, но более всего меня занимают лица.       — Лица… — помолчав, эхом отозвалась Анна. — Это опасное ремесло. Тот, кто умеет запечатлеть лицо, получает власть над образом человека.       Клод напрягся. Анна внезапно пододвинула к Изабелле чистый лист пергамента и тонкий угольный карандаш в серебряной оправе.       — Покажите мне, что вы умеете.       — Что мне нарисовать, мадам? — спросила Изабелла, взяв карандаш.       Принцесса ненадолго задумалась, и на мгновение ее взгляд метнулся к камину, где на каминной полке стоял маленький бронзовый шут, кривляющийся в нелепом поклоне.       — Нет, это слишком просто, — тут же передумала она и указала на маленькую дверь в стене. — Нарисуйте моего секретаря. Он сидит там уже десять лет. Он сер, как пыль. Большинство людей даже не помнят цвета его глаз. Если вы рисуете лица, то должны видеть и души. Покажите мне его.       По знаку Анны из-за двери вышел пожилой сгорбленный человек в поношенном дублете, и замер, глядя в пол и стараясь быть незаметным. Изабелла окинула его взглядом, удобнее перехватив карандаш.       Действительно, он был незаметным. Просто тень власти. Как призрак, только живой… и как разглядеть душу незнакомца? Если бы она могла поговорить с ним… она пока не рисовала никого, с кем даже не разговаривала. Точнее, рисовала, но только ради развлечения, и не пыталась передать душу. Она и в портрете Клода не пыталась ее передать, и в набросках, которые делала в последнее время, рисуя Эсмеральду или Квазимодо. Она просто рисовала.       Изабелла решила не пытаться изобразить ничего сверхъестественного, быстро начиная рисунок и действуя, как обычно. Сначала набросала не овал лица, а линию плеч. Потом руки — у него были интересные руки, узловатые и испачканные чернилами, поэтому она прорисовала их с особой тщательностью. Так как секретарь смотрел в пол, она не видела его глаз, вместо этого рисуя веки и глубокие морщины на лбу. Наконец Изабелла наложила тени вокруг фигуры, так, что силуэт словно растворялся в темноте кабинета.       Сделав последний резкий штрих по краю дублета, чтобы подчеркнуть поношенность, она отложила карандаш и подала лист Анне. Та взяла пергамент двумя пальцами. Посмотрела на рисунок, на секретаря, который так и не шелохнулся, и наконец — на Изабеллу.       Теперь принцесса смотрела на нее, а не сквозь.       — Вы опасны, Изабелла де Леви, — тихо проговорила она. — Вы на самом деле… видите. Кажется, за три минуты вы узнали о моем верном Пьере больше, чем я за десять лет. Скажите, привезли ли вы с собой что-то более… законченное? Иные примеры вашего искусства?       — У меня есть картина, ваше высочество, — гордо ответила Изабелла. — Моя первая большая работа на холсте.       Анна повернулась к дверям и немного повысила голос:       — Пьер! Вели немедленно доставить из вещей мадемуазель де Леви холст, обернутый в плотную ткань!       Клод сдержался, чтобы не зажмуриться. До сих пор он не задумывался о рисунках Изабеллы, как об отражениях души — она рисовала просто очень… похоже. Эсмеральду с ее козой, его самого… он не искал в своем портрете ничего, кроме собственно картины. Но что, если Анна увидит иное?       И… что, если Изабелла… знала, какой страстью он пылает к ней на самом деле?..       Слуги внесли картину. Анна де Божё поднялась из-за стола и медленно подошла, остановившись в паре шагов от холста.       — Бог мой… Какая чистота.       На холсте сиял Нотр-Дам. У его подножия буйно цвели деревья, а в центре композиции стоял священник, и его лицо, обращенное к небу, светилось безмятежной верой.       Анна долго молчала, переводя взгляд с портрета на живого Клода.       — Это… поразительно, — наконец произнесла она. — Только тот, кто глубоко уважает — или глубоко верит в чистоту своего наставника — мог написать его таким. У вас редчайший дар. Вы сделали архидиакона Фролло прекрасным… почти святым.       — Это… — глухо заговорил Клод, — это лишь воображение мадемуазель де Леви. Она видит мир добрее, чем он есть на самом деле.       — Нет, мэтр, — оборвала его Анна. — Она видит то, каким мир может быть. Оставьте картину здесь, — обратилась она к Изабелле. — Я хочу, чтобы мой брат-король увидел это.

***

      Несмотря на то, что принцесса уже приняла Изабеллу в свиту фрейлин, пройти официальный отбор она была обязана. Клод мог присутствовать на смотре как духовный наставник и представитель епископата, но предпочел занять место в тени одной из арок, подальше от позолоты и шума.       В зале было множество девушек, но видел он только одну, и она затмевала всех. Изабелла словно светилась изнутри, и теперь Клод замечал в ней также и безупречную осанку, и величественное спокойствие — в каждом ее движении проявлялась та самая гордая порода, о которой говорила принцесса.       Мадонна от крови Бурбонов, видящая души человеческие… как он посмел влюбиться в этот свет? Как он смел желать ту, чья кровь выше его сана? Как он мог даже смотреть в ее сторону?       Но как он мог отвернуться? Он был ей нужен. Она сама просила его быть рядом. Ее отец-кардинал просил его быть ее защитником… ее брат просил о том же… если бы Жан знал, что он чувствует к его сестре, неужели говорил бы то же самое?       Клоду хотелось одновременно укрыть ее в самой глубокой и тихой келье собора, броситься к ее ногам и во всеуслышание покаяться в своем святотатстве, немедленно покинуть залу, Париж и даже саму Францию, и уничтожить тех, кто бросал на нее оценивающие взгляды… но мог он просто стоять и наблюдать за ее триумфом.

***

      Внизу у подножия стен Лувра бесшумно текли воды Сены — река была подобна бесконечному черному зеркалу, отражая факелы с мостов. На другом берегу раскинулись темные крыши Парижа, над которыми возвышался Нотр-Дам. В лунном свете Изабелла казалась еще более неземной.       Клод стоял у самых перил, вцепившись в холодный камень, чтобы ее не коснуться.       — Вы видели, как принцесса говорила со мной? — восторженно протянула Изабелла, опираясь на перила рядом с ним.       — Почему за все эти месяцы вы ни разу не сказали мне, чья вы дочь? — спросил Фролло, не глядя на нее.       — Простите, — восторг погас и она заговорила виновато. — Это… не совсем то, о чем принято распространяться, но вы правы, что я должна была вас предупредить хотя бы перед отъездом.       — Не извиняйтесь, — отрезал он. — Ваша вина лишь в том, что вы слишком хорошо умеете хранить тайны.       — Но вас это задело? — Изабелла склонила голову так, что тончайшее кружево ее накидки едва не коснулось его рукава. — Или вы во мне разочарованы?       Клод резко обернулся к ней.       — Как я могу быть разочарован в вас?       Изабелла удивленно взмахнула ресницами.       — Я же вам почти что соврала…       — Вы удивительны, — голос Фролло дрогнул. — Вас только что признали одной из первых дам Франции, а вы терзаетесь тем, что не открыли мне свое имя… Это я должен просить у вас прощения.       — За что же? — она склонила голову набок, и золотистый локон качнулся у щеки.       Он на мгновение закрыл глаза.       — Я должен оберегать вашу чистоту, но… мое восхищение вами само по себе является грехом.       — О, мэтр Клод, — Изабелла с облегчением заулыбалась, кончиками пальцев тронув его предплечье. — Всего лишь… Я боялась, что если вы узнаете правду обо мне, вы не захотите оставаться моим духовником. Мое рождение греховно, и я…       Она говорит о грехе?..       Она?       — Замолчите! — перебил Клод. — Никогда… слышите, никогда не смейте называть это греховным!       Изабелла застыла. Он порывисто накрыл ладонью ее пальцы.       — Ваше рождение лишь доказывает, что Бог может сотворить совершенство даже из того, что люди называют падением. Как вы могли бояться, что я уйду? Вы вверили мне свою душу и я сохраню ее, даже если придется вырвать ее из рук самого дьявола или самого короля… неужели вы до сих пор не поняли?       Ее глаза стали еще больше, хотя казалось, что это невозможно. Клод видел в них свое отражение на фоне огней.       — Поняла, — еле слышно сказала Изабелла. — Вы…       «…любите меня» застыло несказанным на губах.       Клод так резко отдернул руку, будто обжегся.       — Уже… уже поздно, мадемуазель. Воздух над Сеной становится холодным, а завтрашний день потребует от вас сил.       Изабелла все еще смотрела на него, и он не мог больше выносить этого взгляда.       — Слуги принцессы ждут в конце галереи, — Клод указал жестом в сторону ярко освещенного пролета. — Они проводят вас в покои фрейлин. Мое присутствие там будет излишним. В Лувре у каждой двери есть уши, а мы и так позволили себе слишком долгую прогулку.       — Да, — согласилась Изабелла. — Вы правы.       Фролло поклонился ниже, чем того требовал этикет, и, развернувшись на каблуках, стремительно зашагал прочь. Он чувствовал себя трусом, но если бы остался еще на минуту, упал бы перед Мадонной Бурбонов на колени и подтвердил бы вслух то, что она уже прочитала в его глазах.