Мадонна архидиакона Фролло

по лунному лучу ссыпаясь пылью

в твое полузакрытое окно

касаясь щек пушистою ковылью

и проникая горечью в вино

беспомощно ищу я тень улыбки

♫ Канцлер Ги — Романс Громеру

июнь 1483 года

      Она видела. Она поняла. Она…       Клод тяжело привалился спиной к двери отведенных ему покоев. Тепло ее руки все еще жгло предплечье раскаленным клеймом. Мадонна… Изабелла… образы путались, соединяясь один с другим. Ее сияющие золотые волосы, ее нежный голос и небесно-голубое платье… ее тело под этим платьем… Он любил ее душу, но эта душа жила в теле, которое он жаждал до боли в суставах.       Воображение, обостренное годами аскезы, услужливо рисовало то, что скрывало ее платье, и то, что он почувствует, если положит ладонь на ее живот, если распустит шнуровку корсажа, если коснется губами шеи… Он больше не хотел спасения, если в раю не будет ее. Он готов был принять вечное проклятие, лишь бы один раз — всего один — почувствовать, как ее пальцы переплетаются с его.       Под тонким полотном рубахи собственное тело предательски отозвалось на эти мысли тянущей горячей тяжестью — и это было окончательное святотатство. Архидиакон собора Парижской Богоматери желал дочь кардинала… и она все поняла… нет, если бы она поняла, она бы ужаснулась.       Или она просто его жалела.       Эта мысль ощутилась, как удар по лицу, но тело не слушалось доводов разума, и разум тоже уплывал куда-то в туман летней ночи. Клод ясно представил, как его ладони ложатся на ее талию, как поддается корсет, как она откидывает голову, открывая шею… как его губы касаются ее плеча…       Новая вспышка желания была подобна удару молнии — кровь тяжелыми толчками прилила к паху и низ живота свело сладко-мучительной судорогой. Под лунным светом ее кожа должна была сиять, как драгоценный пергамент… Если бы она сейчас вошла в эту дверь, он бы упал к ее ногам, зарываясь лицом в подол платья, умоляя, требуя, проклиная…       …нет, о чем он думает?..       Это был тупик. Каменный мешок, из которого не было выхода.       Если сейчас не остановить это, если не вытравить из себя образ ее обнаженных плеч и податливой шнуровки корсажа, он превратится в то самое чудовище, от которого обещал ее защищать. Один случайный взгляд, одно касание ее рукава — и маска наставника треснет, обнажив голодного зверя… Способ унять это был лишь один: в сундуке среди немногих вещей, которые он взял из Нотр-Дама, лежала плеть с узловатыми хвостами.       «Если вы продолжите издеваться над собой, я окажусь одна в логове льва», — голос прозвучал в ушах колокольным звоном.       Клод зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Она видела его изрезанную спину, знала о его истязаниях, и если после этого коснулась его руки на террасе и позволила кружеву накидки тронуть его плечо… значит, она… она его принимала?       Если бы он тогда привлек ее к себе… Если бы ее пальцы запутались в его волосах, если бы она ответила на его поцелуй…       Новая вспышка желания была такой силы, что Клод согнулся пополам, упираясь лбом в холодную резьбу двери.       Если он не приведет себя в чувство сейчас, завтра погубит ее одним своим присутствием — весь двор увидит в его глазах ту самую шнуровку корсажа, которую он уже распустил в своих мыслях тысячу раз. Если же он исполосует себя сейчас, то завтра может снова упасть перед ней от слабости, она снова увидит его раны и снова будет его жалеть, а он не хотел больше ее жалости.       — Господи, за что… — простонал Клод.       Его разрывало на части. Дух требовал кары, тело требовало Изабеллы, а долг требовал ясности ума. Самобичевание было единственным привычным лекарством, единственным способом вернуть рассудок, но и этого он не мог.       Подойдя к столу, на котором стоял таз с водой, он сорвал рубаху и погрузил в воду лицо и плечи, стоя так до тех пор, пока в ушах не зашумело. Ледяные струи стекли вниз по груди, остужая позорный жар внизу живота. Не вытираясь, он сел на жесткий стул, так, чтобы ночная прохлада из окна остужала мокрое тело. Прикасаться к плети было нельзя, но можно было истязать свой разум, заставляя себя читать молитвы, в которые он больше не верил.       Это не помогало — закрывая глаза, он снова чувствовал тепло ее щеки на своей ладони.

***

      Луврский сад застыл в золотом полуденном мареве, благоухая лавандой, шалфеем и розами. В центре зеленого лабиринта из самшитовых изгородей мерно ронял капли готический фонтан из темного мрамора. В тени шпалерных яблонь, распятых вдоль каменных стен, прятались редкие скамейки. Вдоль озаренных солнцем песчаных дорожек пламенели кусты алых и бледно-розовых роз.       — Если модистка снова пришлет мне корсаж, затянутый на палец свободнее прежнего, я прикажу скормить ее ленты монастырским крысам! — сердито проговорила Амлотта. — Посмотрите на Изабеллу: она тонка, как камышинка в болотах Лангедока, а я скоро буду походить на дородную аббатису после сытного поста!       Изабелла вскинула бровь, оценив поэтичное сравнение. Амлотта вправду обладала той избыточной округлостью форм, которую фламандские живописцы почитали за высшую милость неба, а парижские портнихи — за личное оскорбление. Ее платье из тяжелой парчи цвета переспелой сливы сидело неплохо, но лиф из китового уса выталкивал пышную грудь к самому краю выреза, и открытые руки поражали своей аппетитной мягкостью.       — Ваша модистка на редкость проницательна, — язвительно отозвалась Коломба де Гайльфонтен. — Она оставляет место для того количества засахаренных фруктов, которые вы изволили поглотить вчера. Слишком тесный шелк мог бы не выдержать натиска вашего аппетита.       Сама Коломба выглядела полной противоположностью подруге — еще тоньше, чем Изабелла, она была в платье из легкого бледно-розового атласа, который выгодно подчеркивал прозрачность ее кожи.       — Вы так усердно печетесь о швах Амлотты, что рискуете не заметить, как ваше собственное платье скоро начнет с вас соскальзывать, — со смешком вмешалась Диана де Кристейль. — Боюсь, если поднимется сильный ветер, нам придется ловить вас у самых крыш.       Диана казалась Изабелле самой симпатичной из подруг Флёр-де-Лис. Ее платье из шелка цвета майской зелени выгодно оттеняло смуглую кожу и живой румянец, лукавое личико напоминало мордочку молодого фавна, а короткая челка вечно падала на брови.       Как относятся к ней эти девушки, Изабелла пока не знала, но остальные фрейлины точно считали ее выскочкой. Они осматривали ее платье с таким тщанием, будто искали на нем следы пыли, если она пыталась заговорить — отвечали с безупречным смирением, делая реверансы на полдюйма ниже, чем требовалось, а когда в зале для утреннего умывания она подошла к группе девушек из знатных родов Пикардии и Бретани, их оживленный щебет вмиг оборвался и они начали с глубочайшим интересом изучать свои ногти или что угодно другое, словно Изабелла была стеклянной.       Ей было абсолютно все равно, что о ней думают, но все равно немного неприятно.       — Вы слышали, что предсказала старая гадалка? — задумчиво проговорила Флёр-де-Лис, не слушая подруг. — Она живет здесь в прачечных подвалах, и я слышала, что она говорила, будто это лето закончится великим пожаром страстей.       Диана всплеснула руками, едва не задев веером кончик носа Коломбы.       — Да это же может быть о вас! Сначала вы расторгаете помолвку с самым блестящим офицером гвардии, а теперь снова помолвлены, и с кем? С графом де Леви! О, Изабелла, расскажите, каково это — иметь брата, который врывается в гостиные, вышвыривает соперника за порог одним лишь взглядом и заявляет права на невесту прежде, чем лакей успеет объявить его имя?       Изабелла открыла было рот, чтобы ответить что-то колкое, но тут в дальнем конце галереи мелькнул знакомый силуэт. Черная сутана Клода казалась тенью на фоне светлых камней.       Она почти сказала ему вчера, и он… видимо, угадал, что она собиралась сказать, раз так быстро тогда ушел. Как говорить с ним теперь, Изабелла не знала, но ей хотелось его увидеть. Наконец, она могла сделать вид, что ничего не было… на самом деле ничего же не было. Ничего, о чем окружающие ее девицы могли бы зубоскалить.       — О, Диана, вы так живо это описали, что у меня даже закружилась голова, — проговорила Изабелла, прикладывая ладонь к виску. — И раз уж вы вспомнили о моем брате… я же совсем забыла! Мадам Анна просила передать Жану список книг из королевской библиотеки, которые он хотел изучить!       Прощебетав еще несколько изысканных извинений, она упорхнула, и, пройдя по тропинке, свернула в крытую аркаду, ведущую к старой башне.       Клод шел навстречу, и, поравнявшись с ней, заговорил первым, избавив Изабеллу от необходимости терзаться смущением.       — Как вы знаете, Квазимодо вырвал принцессу Анну из рук убийц на улице Сен-Дени.       Прозвучало это так, словно он признавался ей в чем-то запретном.       Изабелла, охваченная новыми впечатлениями, успела забыть о плане Жана, но, вспомнив, вместо смущения ощутила тревогу — и за Квазимодо, и перед Анной. Зачем Жану горбун при дворе, он ей не говорил, а она не спрашивала, и делала все, что от нее требовалось, но это было… странно. И то, каким был Клод — было странно…       — Я уже поговорил с принцессой как духовное лицо и приемный отец, — продолжил Фролло, и уголок его рта едва заметно дернулся. — Теперь она видит в нем слепое орудие Господа, спасшее ей жизнь, и готова даровать ему свободу.       — Этого мало, — пробормотала Изабелла.       — Верно. Вы должны убедить ее, что Квазимодо стоит остаться здесь, — он сжал губы, — Ваш брат играет в опасные игры.       — Вы знаете, в какие? — еле слышно спросила она.       — А вы? — его взгляд на мгновение соскользнул с ее глаз на губы, задержавшись там на долю секунды дольше, чем позволяло целомудрие.       Изабелла не сводила с него глаз, изучая лицо. Анна де Божё сказала, что у нее есть дар видеть души, и что, если вправду? Он выглядел так, словно за ночь в нем пробудилась какая-то древняя опасная сила — побледнел, под глазами залегли глубокие тени, взгляд полыхал мрачным неистовым светом, кожа на скулах казалась пергаментом, натянутым на острые кости, у рта залегли глубокие складки, крылья носа едва заметно подрагивали.       — Я знаю, — тихо сказала она. — И… я знаю, что вы за меня боитесь.       Клод резко отвел глаза, глядя в пустоту аркады, где плясали пылинки в лучах света.       — Да, — на грани слышимости ответил он.       Не выдержав, Изабелла медленно протянула руку и коснулась его пальцев, судорожно сжимающих четки. Клод вздрогнул всем телом, как будто ее рука была раскаленным железом, но не отстранился.       — Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас, — прошептала она. — Не нужно бояться того, что предначертано. Ни один волос не упадет с головы без воли Его, верно?       От Клода исходил ощутимый жар. В глазах отразилось голодное темное отчаяние вперемешку с таким обожанием, что у нее чуть не подкосились ноги.       — Не говорите мне о предначертанном, — хрипло попросил он. — Если бы вы знали, какая бездна открылась во мне за эту ночь… вы бы бежали от меня, как от зачумленного.       — Простите, — испуганно сказала она первое, что пришло на ум.       Клод резко перехватил ее руку, сомкнув пальцы на запястье.       — За что вы просите прощения, дитя? За то, что вы — свет, а я ослеп? За то, что Бог сотворил вас совершенной, а меня — слабым?       Изабеллу бросило в дрожь. Он подался еще ближе, так что их разделяли считанные дюймы.       — Никогда не просите у меня прощения, — проговорил он ей почти в самые губы. — Это я… я должен ползти за вами на коленях отсюда до самых врат собора, вымаливая прощение за каждую мысль.       Тут же, словно испугавшись собственного прикосновения, Клод отпустил ее и отступил на шаг, пряча ладони в широкие рукава.              Изабелла окончательно растерялась — он явно сгорал от страсти, и она хотела этого пламени, и даже то, что он был священником, уже не казалось непреодолимым препятствием, и если бы они были где угодно, только не в Лувре… но они были в Лувре, где у каждой замочной скважины были глаза, и на кону стояло слишком многое, чтобы рискнуть все это разрушить.       — Я иду к принцессе, мэтр Клод, — отчетливо проговорила Изабелла, будто напоминала об этом ему и себе. — Мы встретимся позже. Берегите себя. Вы мне нужны… живым и сильным.       С видимым усилием он разжал пальцы, отпуская ее руку, и сделал шаг назад, растворяясь в тени аркады. Изабелла развернулась и пошла прочь, стараясь, чтобы ее походка была легкой и уверенной, и не оглядывалась, зная, что Клод смотрит ей в спину.

***

      У входа в малую приемную путь Изабелле преградили скрещенные протазаны гвардейцев. Просто так к принцессе не пускали, но, как племяннице мужа, Анна даровала ей редкую милость — право входить для духовных бесед и чтения в определенные утренние часы, и дежурный офицер, узнав ее, коротко кивнул своим людям.       Анна сидела в глубоком кресле у окна, выходящего во внутренний двор, и, казалось, находилась в своем обычном спокойно-властном настроении. При виде Изабеллы ее взгляд потеплел, и она жестом пригласила кузину сесть на низкую скамеечку у своих ног.       — Как вы находите свою новую жизнь? — почти заботливо осведомилась принцесса. — Вам хорошо спалось? Каменные стены этого замка порой нашептывают слишком много тайн тем, кто умеет слушать.       — Благодарю вас, ваше высочество, мне спалось удивительно спокойно, — ответила Изабелла. — Позвольте мне спросить, как ваше самочувствие? На ваши плечи возложено столько забот, его величество все еще нездоров, а тут еще это дерзкое нападение в городе…       — О да, нападение, — Анна на мгновение устало прикрыла глаза. — Сегодня мои люди наконец поймали то существо, которое как ни странно, спасло мне жизнь. Оказывается, этот несчастный горбун — приемный сын вашего духовника. Признаться, я была поражена: трудно представить, что у такого сурового ученого человека может быть столь… необычный воспитанник, — она задумчиво продолжила, то ли обращаясь к Изабелле, то ли озвучивая свои мысли, — Мэтр просит отпустить его обратно в собор, я все еще не решила, как поступить с этим малым. Он безобразен, как химера на карнизе Нотр-Дама, но в его руках — сила десятка моих гвардейцев…       Она была явно заинтересована, и Изабелла решилась.       — Ваше высочество, знали бы вы, насколько он добрый и преданный! — заговорила она, чуть ближе придвинувшись к коленям Анны. — Квазимодо предан мэтру Фролло, как верный пес… и ведь химеры на соборах поставлены для того, чтобы отгонять злых духов. Позвольте мне… — Изабелла запнулась, как бы смущаясь своей дерзости. — Позвольте мне взять его под свою опеку здесь, при дворе. Он мог бы стать моим слугой… или даже своего рода живой диковиной, вашим верным шутом-хранителем. Разве не забавно будет видеть, как придворные красавцы бледнеют при виде вашей новой зверушки?       Идея иметь при дворе существо, которое пугает напыщенных вельмож одним своим видом, но при этом предано до смерти, явно пришлась принцессе по вкусу, и она медленно перевела взгляд на окно, барабаня тонкими пальцами по подлокотнику кресла.       — Шут-хранитель… — повторила Анна, и уголки ее губ дрогнули в ироничной усмешке. — Но мэтр Фролло будет недоволен. Он хотел укрыть своего подопечного в тишине собора. Однако… если вы берете на себя ответственность за его поведение и клянетесь, что эта химера не перепугает моих фрейлин до смерти прямо в тронном зале… Да будет так. Я отдам приказ страже. Пусть горбуна передадут вам.       — Благодарю вас, ваше высочество! — искренне обрадовалась Изабелла, касаясь губами руки принцессы.

***

      Происходящее с Фролло Жану совершенно не нравилось. Он хорошо знал друга, он в целом хорошо прочитывал людей, и с уверенностью мог сказать, что архидиакон испытывает к его сестре нечто большее, чем дружеское участие. Он утверждал, что Изабелла от чего-то спасла ему жизнь, он без колебаний согласился покинуть Нотр-Дам, став ее духовником, он расспрашивал Жана о ее судьбе в случае его, Жана, проигрыша в интригах… и наконец, в карете, когда речь зашла о нахальстве Феба, очевидно ревновал.       Изабелла была красивой, умной и могла поразить любого мужчину, и Жан знал, что сам подберет ей достойного мужа, но также знал то, что этого самого мужа заранее ненавидит — потому что это была его Белла, его сокровище, его маленькая принцесса, и никто не был достаточно хорош для нее. Никто не был достоин даже тени ее улыбки, неважно, что она женщина, что ей положено выйти замуж и родить детей, и что это часть его собственной игры.       Клод же, мало того, что пожирал ее глазами, еще и рисковал все испортить.       Едва закончилась утренняя аудиенция, Жан перехватил Фролло у выхода из залы.       — Друг мой, оставим мадемуазель де Леви на попечение старших дам, — произнес он голосом, не терпящим возражений. — Нам прислали гасконских борзых. Пойдем, проветрим твою сутану.       Бросив короткий взгляд на сестру, он почти утащил Клода за собой.       Вскоре они шли по открытой галерее, соединяющей старое крыло Лувра с королевскими конюшнями и псарнями. Солнце стояло уже высоко, и Клод болезненно щурился от света.       — Посмотри на этих красавцев, — Жан небрежно махнул хлыстом в сторону просторных вольеров. — Они из Аквитании. Поджарые, злые, готовые вцепиться в глотку по первому свисту…       Клод промолчал. Десятки собак, почуяв знатных гостей, подняли лай. Слуги в кожаных фартуках суетились поодаль, волоча тяжелые ведра с похлебкой, но не смели подходить близко. Никто не услышал бы их здесь.       — Фролло, — сказал Жан, — ты еще помнишь, зачем мы здесь?       — Помню, — тихо сказал Клод, не глядя ему в глаза.       Жан невесело усмехнулся.       — Я был уверен, что женщины для тебя — не более чем строчки в трудах блаженного Августина. И что теперь?       — Теперь, — Клод наконец поднял взгляд. — Теперь я существую в аду. Каждое мгновение рядом с ней — это пытка, которую я не променяю ни на одно блаженство мира.       Жан сделал стремительный шаг вперед, вскинул хлыст и рукоять с глухим стуком уперлась Клоду в грудь.       — Ты говоришь о моей сестре, — он угрожающе понизил голос. — Оставь свой поэтический бред для исповедальни и послушай меня внимательно. Если я хоть раз замечу, что ты посмеешь касаться ее хотя бы мыслью, выходящей за рамки твоего сана… если ты навлечешь на нее тень подозрения своим безумным взглядом — я тебя уничтожу, и не надейся на костер инквизиции. Я придушу тебя собственными руками и выброшу тело этим псам. Ты меня понял?       — Ты так печешься о ее неприкосновенности, — Клод медленно поднял руку и, не глядя, отвел рукоять хлыста в сторону. — Но не ты ли притащил ее в змеиное гнездо? Ты грозишь мне расправой за взгляд, но сам ставишь ее на кон в своей игре за земли и титулы, и кто из нас опаснее для нее? Я, который готов сгнить заживо, лишь бы она была жива, или ты, готовый рискнуть ее головой ради своего Монсегюра?       Жан побледнел.       — Я возвращаю ей то, что принадлежит ей по праву рождения! Белла — такая же Леви, как и я! Ты понятия не имеешь, что мы потеряли!       Клод смотрел на него в упор.       — Тогда расскажи мне все. Ты видишь меня насквозь, и ты прав. Я проклял свою душу в ту ночь, когда она коснулась моей руки, и я умру за твою сестру, если придется — так доверь мне свой план, Жан де Леви, раз уж доверил мне ее жизнь.       Жан быстро оглянулся вокруг. Свирепый лай борзых и суета псарей создавали завесу шума, но открытое пространство галереи над ними простреливалось десятками взглядов из окон. Доверять кому-то полностью он не собирался, но если Клод действительно был настолько одержим Изабеллой… это могло быть полезно.       — Здесь — нет, — отрезал Жан. — Здесь мы лишь два господина, обсуждающих охоту. Но…       Он жестом подозвал одного из слуг, бросил ему мелкую монету и приказал отвести собак. Потом развернулся и быстро зашагал в сторону неприметной двери в каменной кладке, ведущей в старую башню, которая использовалась как склад для охотничьего снаряжения и амуниции.       Внутри пахло старой кожей, дегтем и холодом нежилого камня. Единственное узкое окно-бойница пропускало лишь тонкий луч света.       — Слушай внимательно, потому что второй раз я этого не скажу, — Жан понизил голос до едва различимого шепота. — Ты помнишь тот день, когда приютил на паперти маленькое чудовище? Ты назвал его Квазимодо и сделал своим рабом…       Внутри Клода все похолодело.       — Покойная королева родила от короля Луи не только Анну и дофина Шарля. Был третий сын. Первый сын. Урод, которого повитуха-кормилица подменила девочкой, чтобы избавить мать от позора… Она отдала его бродягам. Тем самым, у которых ты его и забрал.       Клод пошатнулся, судорожно вцепившись в край старого стола.       — Ты хочешь сказать… Квазимодо?..       — Квазимодо — старший сын Всемирного Паука, — отчеканил Жан. — Законный король Франции. Анна де Божё правит страной, принадлежащей твоему звонарю.       Невозможно. Клода бросило в дрожь — это было безумием… но если это было правдой, то все складывалось воедино. Появление Изабеллы в Нотр-Даме… то, что она сжигала письмо… просьба Жана позаботиться о ней… стать ее духовником в Лувре… разыграть нападение на Анну, чтобы здесь оказался Квазимодо…       — Когда придет время, я предъявлю Анне правду, — снова заговорил Жан. — Она не сможет меня убить, потому что я оставлю доказательства в руках человека, который не побоится предать огласке тайну бастарда, если я не выйду из ее кабинета. Тогда я получу — мы с Беллой получим — Монсегюр и Мирпуа, а род де Фуа будет стерт в пыль.       — Ты хочешь шантажировать женщину, которая унаследовала коварство своего отца? — Клод не узнал собственный голос. — Допустим, ты прижмешь ее к стене… Допустим, она подпишет твои бумаги на Монсегюр… Но когда ты войдешь к Анне с этим ультиматумом, Изабелла окажется в заложницах! Один кивок принцессы — и она исчезнет в застенках или якобы случайно оступится на крутой лестнице…       Жан устало прикрыл глаза.       — Я же говорил, что Белла будет в порядке, даже если меня повесят.       Фролло это не убедило, и он принялся объяснять, загибая пальцы.       — Во-первых, кардинал письменно подтвердил Анне свое отцовство, пусть и назвавшись «дядей». Он — один из могущественнейших людей Франции. Если с Беллой что-то случится, это станет ударом по всему дому Бурбонов. Анна понимает: пока Изабелла у нее, она держит кардинала за горло. Во-вторых, золото. Часть моего состояния уже переправлена в Италию, в банк Медичи, на имя мадемуазель Бартрин. Если меня не станет, у нее будет достаточно средств, чтобы исчезнуть в Падуе или Риме, купить себе покой в самом богатом аббатстве или выйти замуж за итальянского дворянина, который не станет задавать вопросов о ее прошлом… — Жан обернулся к Клоду, — и наконец — ты. У тебя будет мое завещание, скрепленное печатью моего отца. Если я не выйду из кабинета принцессы, ты заберешь Беллу из Лувра, доставишь ее к кардиналу и заставишь его либо признать ее перед Богом, либо спрятать там, где рука Анны ее не достанет.       Клод слушал этот перечень с ужасом — математическая точность Жана казалась ему святотатством.       — Золото не спасет от кинжала в темном переходе, — он горестно покачал головой.       — Но спасешь ты, — вдруг сказал Жан. — Ты любишь ее.       Это слово ударило наотмашь. Фролло боялся даже мысленно назвать то, что чувствовал к Изабелле, «любовью», но… это и не было чистой похотью. Он хотел ее, но хотел не только тело ее, но и душу. Это была жажда раствориться, защитить, владеть и служить одновременно…       — Любовь? — шепотом повторил Клод пробуя это слово на вкус, как смертельный яд. — Так ты называешь мое падение?       Жан сделал шаг назад, скрестив руки на груди, глядя на Клода с почти сочувственной усмешкой.       — Падение? О нет. Падение — это когда человек опускается до уровня скота. То, что происходит с тобой… это нечто иное. Ты… жаждешь забрать себе каждую ее слезу и каждую тревогу, лишь бы она оставалась незапятнанной. Ты готов целовать песок, по которому она прошла, и в ту же секунду — вогнать кинжал в горло любому, кто посмотрит на нее слишком дерзко. Это жажда служения, превратившаяся в безумие. Это желание защитить ее даже от самого себя. И да, в миру это называют любовью.       — Замолчи, — вырвалось у Клода, и, не сдержавшись, он закрыл лицо руками.       Снаружи лаяли собаки. Жан молча ждал, и когда друг снова на него посмотрел — чуть не отвернулся, почти испугавшись полыхающего в глазах страдания.       — Ты прав, — голос Фролло надломился и зазвучал едва слышно. — Ты снова прав во всем. Это любовь. Я больше не принадлежу ни Богу, ни Церкви, ни самому себе. Только ей… Веди свою игру, Леви. Я буду стоять за ее спиной, и горе тому — будь то Анна, де Фуа или сам дьявол — кто посмеет омрачить ее взгляд.