Мадонна архидиакона Фролло

очарован и сломлен, удивляюсь я сам

ход иной невозможен — вынут меч мой из ножен

я без споров и слов

отдаю его вам

♫ Канцлер Ги — Ezzelino

июнь 1483 года

      Капители зала Кариатид были украшены причудливой резьбой: переплетенными листьями аканта, мордами львов и гербами Валуа. Пол, выложенный чередующимися плитами черного и белого мрамора, был похож на гигантскую шахматную доску. Вдоль стен тянулись резные скамьи, обтянутые потертым малиновым бархатом, и на них расположились фрейлины в платьях всех оттенков — от нежно-розового до глубокого индиго.       Амлотта то и дело прикладывала к полным щекам надушенный веер, изнывая от полуденной духоты. Коломба жаловалась на качество поданного утром сорбета.       Чуть поодаль графиня де Монторсье теребила уши крошечной левретки, обмениваясь со своими спутницами короткими ядовитыми смешками.       — Вы только посмотрите, — шепнула одна из бретонок, демонстративно не глядя в сторону Изабеллы. — Она стоит так, будто этот мрамор принадлежит ее предкам, а ведь еще месяц назад о роде Леви вспоминали только в связи с ересью и пылью Монсегюра.       — Парча не скроет запаха провинции, — отозвалась Монторсье.       Изабелла сделала вид, что не слышит. Мало ли, что они говорят. Они не понимают. Они глупые курицы. Они упиваются своим происхождением, кичатся близостью к трону Валуа, но дом де Леви был великим не по милости капризного монарха, а по праву меча и веры. Ее род был самой землей Лангедока, их имя ветром высечено на скалах Монсегюра, и пока предки этих пикардиек и бретонок мерили величие длиной своих шлейфов, де Леви держали в своих руках целый край… и скоро они увидят, о ком говорили с таким пренебрежением.       Тяжелые створки дверей распахнулись.       Грохот кандалов заставил всех вздрогнуть. Стража ввела Квазимодо, и по залу в унисон пронеслись испуганные вскрики.       — Монстр! — взвизгнула Амлотта, прячась за плечо Дианы.       — Это же химера Нотр-Дама! — воскликнула Коломба, прижимая надушенный платок к носу.       Пикардийки и бретонки инстинктивно сбилась в кучу. Графиня де Монторсье побледнела.       — Стража! — крикнула она. — Уберите это отсюда! Мадам Анна не могла приказать привести это исчадие в жилые покои!       Горбун стоял посреди зала, съеживаясь от ослепительного блеска золота и сотен враждебных глаз.       Изабелла прошла прямо через группу замерших пикардиек, даже не удостоив их взглядом, и остановилась перед Квазимодо — хрупкое видение из серебра и шелка рядом с огромным уродливым великаном.       — Ты пришел, — тихо произнесла она, склонив головку набок, и, протянув руку, тронула его плечо.       — Боже! Она касается его! — прошептала Диана со смесью ужаса и восторга.       Изабелла обернулась к притихшим фрейлинам.       — Ее высочество Анна даровала этому человеку свободу под мое попечительство, — отчеканила она. — Отныне Квазимодо — мой личный слуга, и если кто-то из вас считает, что его присутствие оскорбляет ваш взор… что ж, привыкайте.       Левретка Монторсье поперхнулась лаем.       Изабелла повернулась к гвардейцам.       — Снимите с него кандалы, — приказала она. — В моем присутствии они не нужны.       Железные браслеты с лязгом упали на пол.       Квазимодо опустился перед ней на одно колено.       Зал оцепенел. Гвардейцы застыли, пораженные той властностью, с которой эта девушка распорядилась королевским пленником. В глазах фрейлин застыл суеверный ужас. Графиня де Монторсье судорожно прижала к себе левретку.       Клод наблюдал за этим в тени колонны, пораженный не менее — Изабелла сияла и раньше, он видел ее величие с первой встречи, он мог поверить в то, что в ней течет кровь Бурбонов, но сейчас… в ней проступило нечто почти пугающее. Та самая древняя кровь де Леви, которая когда-то заставляла содрогаться Лангедок.       — Пойдем, — произнесла Изабелла.       Квазимодо поднялся, расправив плечи. Толпа придворных шарахнулась в стороны, освобождая им путь, и Изабелла прошла сквозь строй фрейлин как королева через покоренный город, ведя за собой своего личного демона.       Законного короля Франции.       Этот горбун, этот недочеловек, которого он подобрал из жалости на паперти, был помазанником, чье право на этот замок было выше, чем у самой Анны де Божё.       Знала ли его Мадонна, кого привела сюда?       Что, если… знала?       До сих пор Клод считал ее просто марионеткой в руках Жана, но… может, она не была марионеткой? Он ни разу не говорил с ней об этом. Он предпочитал закрывать глаза, видеть в ней талантливую художницу, чрезмерно образованную девушку, красивого ангела… он понятия не имел, какие у нее цели и амбиции. Для него это ничего не меняло, он все равно шел бы за ней даже по раскаленным углям и убил бы любого, кто встал бы на ее пути, но если она сознательно играла судьбами королевства… раньше Клод жалел ее, но как жалеть, если она не была жертвенным агнцем?       Мадонна… Артемис — стремительная, недосягаемая, беспощадная в своей чистоте; Афродита Урания, ради которой гибли города; Персефона — сияющая дева, добровольно спускающаяся в сумрачные глубины; Гера с ее величием царицы богов… Или единство всех их.       Она была Артемис в своей неприступности, Афродитой в своем очаровании и Персефоной в своей готовности править царством теней. Она была Ананке во плоти — Роком, который ведет за собой короля-урода, чтобы разрушить старый мир и воздвигнуть свой алтарь на его обломках.

***

      Июньский зной был беспощадным — к вечеру Лувр превратился в раскаленную каменную печь. Окна в малых покоях принцессы были распахнуты настежь, но ночной воздух не приносил прохлады — из сада тянуло сладковатым запахом пыльных роз и застоявшейся воды. Свечи в канделябрах плавились на глазах, изгибаясь и плача воском.       Анна и Пьер ужинали почти в темноте. Над жирным каплуном, утопающим в соусе из пряных трав, начали виться первые мухи, пряный паштет в корке благоухал гвоздикой и мускатом, красное вино обжигало горло вместо того, чтобы утолять жажду.       — Отец сегодня прислал гонца, — заговорила Анна, отпив глоток вина. — Требует привезти ему святые мощи из Италии и нового лекаря.       Пьер невесело усмехнулся, вытирая платком пот со лба.       — Его величество скоро соберет в Плесси-ле-Тур больше докторов, чем во всей Сорбонне.       — Мне страшно думать, что останется от Франции, когда его не станет, — призналась принцесса.       Страшно думать, что останется от нее. В происхождении Шарля сомнений не было, но ее собственное право быть регентом непременно оспорит Луи… и если ему станет известно о тайне кормилицы — Анна утратит все. Пока что тот человек, который писал ей письма об истинном наследнике, ничем не давал о себе знать, но это было еще хуже — он затаился, а где его искать, Анна не представляла. У нее не было никаких зацепок. Преступление совершила кормилица, которая не вела дневников, не имела сообщников и не платила наемникам. Она отдала урода цыганам, а цыгане были все равно что призраки — не платили налогов, не регистрировались в приходах и постоянно перемещались. Да и, наконец, как Анна отдала бы распоряжение своим шпионам? «Найдите законного сына короля»? Она заставила их искать молодого человека двадцати двух лет, прибывшего в Париж недавно или живущего в тени, но под это описание подходили тысячи студентов Сорбонны, подмастерьев и обедневших дворян. Вместо действительно важных вестей ей приносили сведения о ценах на зерно и сплетни о любовных похождениях герцога Орлеанского.       — Ты слишком много думаешь о призраках, дорогая, — улыбнулся Пьер, отправляя в рот кусок паштета.       Анна хотела возразить, но вдруг его улыбка превратилась в гримасу, глаза округлились и застыли, а кожа на глазах начала приобретать жутковатый восковой оттенок.       — Пьер?       Он судорожно взмахнул рукой, опрокидывая кубок, согнулся, впиваясь пальцами в живот, и с глухим стуком упал на край стола.       О нет.       Анна вскочила, опрокинув стул, и бросилась к мужу.       — Стража! Лекарей! Ко мне, живо! Кто-нибудь!       В комнату ворвались двое гвардейцев с алебардами.       — Мэтра Котье! Тащите сюда любого, кто смыслит в медицине! — распорядилась Анна, уже возвращая себе крупицы ясности ума, хотя голос все еще дрожал.       Пьер издал клокочущий стон, судорожно сжимая пальцы на столешнице.       — Мадам… — прошептал один из гвардейцев, — может быть, позвать исповедника?       — Лекаря, идиоты! — рявкнула Анна. — Если он умрет, я прикажу вздернуть вас на воротах Лувра!       Если он умрет…       Она любила мужа — не так страстно, как можно было бы, но любила, она привыкла к нему, он был чем-то незыблемым, и без него она потеряла бы… все. Пьер был главой могущественного дома Бурбонов, и пока он стоял у нее за плечом, ни один герцог не посмел бы открыто сказать, что не намерен подчиняться девчонке. Без него она превратилась бы в сестру короля, которую легко выдать замуж за границу или запереть в монастыре. Если анонимный «наследник» когда-нибудь предъявил бы свои права, именно Пьер должен был возглавить армию, чтобы подавить мятеж. Наконец, только с ним она не ждала удара в спину и могла обсудить любую тайну кормилицы, не боясь, что завтра об этом узнает Луи Орлеанский…       А если его отравили? Если это ход того человека из письма?       В покои почти ввалились трое мэтров Сорбонны. Они обступили Пьера, осматривая, пока Анна стояла рядом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрела на каждого из почтенных мужей, пытаясь угадать, не подкуплены ли они.       — Говорите! — резко бросила она, когда старший из них закончил беглый осмотр, едва коснувшись запястья больного. — Это отрава?       Мэтр выпрямился, утирая пот с лысины.       — Успокойтесь, ваше высочество. Отрава вызывает пену у рта, судороги конечностей или мгновенную бледность губ. Это солнечная горячка, осложненная избытком горячих гуморов. Посмотрите на погоду, мадам! Господин де Божё не выдержал июньского зноя и тяжелой пищи. Это обычный удар, какой часто случается с полнокровными мужчинами в такие дни.       — Обычный удар? — переспросила Анна.       Хорошо, что не яд… но если это простая болезнь, почему Пьер выглядел так, словно уже покойник?       — Именно так, мадам, — подхватил второй лекарь. — Мы немедленно приступим к лечению. Нужно выпустить три чаши крови и поставить пиявки. Это выведет лишний жар, и к утру его светлость будет в добром здравии.       Пьер глухо застонал и согнулся, инстинктивно защищая живот. Врачи начали раскладывать инструменты на залитой вином скатерти.

***

      Жан сидел на скамье в приемной, ожидая конца ужина. Анна вызвала его, чтобы поговорить — узаконить его присутствие при дворе, связав обязательствами через брак с Флёр-де-Лис и обсудить новую игрушку Изабеллы. За дверями слышался звон серебра о фарфор, глухой рокот голоса Пьера и мелодичный голос Анны. О чем речь, Жан не мог разобрать, но и не пытался — пока не собирался шпионить. Просто хотел уладить дела.       Однако…       Зазвенела посуда, принцесса закричала, зовя лекарей, в покои бросились гвардейцы. Жан застыл, прирастая к месту и превращаясь в слух.       В покои промчались придворные лекари. Они говорили что-то на латыни, Анна испуганно вскрикивала, и наконец из-за дверей донесся звук отодвигаемых тазов и резкий приказ принцессы: «Делайте же что-нибудь!»       Пора. Это могло быть несказанной удачей, и почему бы не сыграть?       Жан поправил камзол и взял саквояж, размеренным шагом направляясь к покоям.       Пьера переложили на низкую кушетку у окна — тот судорожно подтянул колени к груди, прижимая локти к животу. Один лекарь раздувал угли в жаровне, другой засучивал мужу принцессы рукав. Анна замерла у изголовья, бледная, как полотно. На столе стояли остатки ужина. Жан быстро оценил позу больного, жирную еду, и, с учетом жары…       Чтобы удостовериться, он бесцеремонно шагнул к Пьеру и положил ладонь на живот. Как и ожидалось, на ощупь — твердый, как доска.       Какая удача, какая неслыханная удача, и все это само шло к нему в руки…       — Руки прочь, безумец! — вскричал старший лекарь, едва не выронив ланцет. — Кто впустил сюда этого наглеца? Гвардия!       — Если вы позовете гвардию, чтобы вывести меня, — спокойно произнес Жан, не отнимая руки от живота больного, — то им придется уводить двоих. Меня на казнь, а господина де Божё в усыпальницу Бурбонов.       — Это просто солнечная горячка! — хором возразили лекари. Старший затрясся от возмущения, указывая на распахнутое окно. — Посмотрите на небо, юноша! Кровь господина де Божё загустела от зноя, застоялась в жилах и только немедленное очищение сосудов спасет его от удара!       Жан коротко и зло усмехнулся, не сводя глаз с лица Анны.       — Если бы это была горячка, он бы метался в бреду, а он боится пошевелить даже пальцем.       Анна незаметно кивнула. Жан наклонился к уху Пьера.       — Ваша светлость, боль похожа на удар кинжалом? Прямо под ребрами?       Пьер не открыл глаз, но утвердительно склонил голову.       — Да кто вы такой, чтобы поучать магистров Сорбонны?! — взвился старший лекарь. — Какое право вы имеете врываться в покои принцессы? Назовитесь, или я прикажу страже вышвырнуть вас на мостовую!       Жан медленно повернул голову.       — Я — Жан де Леви, магистр медицины университета Монпелье, — отчетливо проговорил он. — Я учился в Торши, где мы не просто читали Галена, а вскрывали мертвецов. Если вы пустите ему кровь, вы его убьете.       Услышав о вскрытии мертвецов, лекари дружно побледнели так, словно Жан признался в поклонении дьяволу.       — Ваше высочество, да это же святотатство!       — Университет Монпелье всегда был гнездом еретиков и евреев!       — Это осквернение плоти!       — Довольно! — рявкнула Анна, и все тут же затихли. — Вы обвиняете его в ереси, а он обвиняет вас в убийстве моего мужа! Мэтр де Леви, что, по вашему мнению, происходит с герцогом?       — Посмотрите на его лицо, мадам, — спокойно ответил Жан. — При солнечной горячке лицо пылает, а кожа сухая. У его светлости же выступает холодный пот, а губы синеют. Это признаки внутреннего кровотечения или великой боли в утробе. Годами он поглощал острые яства и крепкие вина, живя в постоянном напряжении и заботах о королевстве, и в его желудке открылась язва — старая рана, которая сегодня прорвалась насквозь. То, что должно было переваривать паштет, теперь переваривает его самого.       Выслушав его, Анна обернулась к лекарям Сорбонны.       — Есть ли в ваших книгах хоть слово, способное опровергнуть сказанное им, и не молитвой, а делом?       — Это… это неслыханно! — забормотал старший лекарь, хватаясь за воротник своей мантии. — Рана внутри без внешнего удара? В трактатах Авиценны сказано, что боли в подреберье суть следствие разлития черной желчи…       — Послушайте, мадам! — вклинился второй, брызжа слюной. — Как может желудок переваривать сам себя? Это орган, подвластный лишь…       — Хватит! — отрезала принцесса. — Убирайтесь. Прочь из этой комнаты, из Лувра и, если Пьер умрет, — из Парижа.       Подхватив свои нехитрые пожитки и тазы, лекари попятились к выходу.       Жан сбросил камзол, оставшись в одной рубашке, закатал рукава и открыл саквояж.       — Слушайте меня внимательно, мадам. Сейчас я дам ему настойку мака и белены, чтобы обмануть боль. Затем приложу лед, чтобы замедлить воспаление внутри. Зашить рану в желудке нельзя, но можно заставить ее закрыться, остановив огонь, который ее пожирает. Ближайшие три часа покажут, готов ли он жить.       — Делайте, — приказала Анна. — Но если Пьер умрет под вашими руками, я лично прослежу, чтобы вас четвертовали на Гревской площади как отравителя и святотатца, вашу сестру заточат в монастырь, а имя де Леви будет стерто из хроник Франции.       Жан лишь коротко кивнул на ее угрозу.       — Но если к утру он уснет без боли и смерть отступит… — продолжила принцесса, — вы станете моим личным медиком.       Как же ему везло, Господи… В последний раз Жан испытывал такое чувство, когда узнал правду о подмене детей. Сейчас ему в руки шла новая власть, и он почти не сомневался, что все получится.

***

      За толстыми стенами деамбулатория царила живительная прохлада. Опустившееся к крышам Лувра вечернее солнце проходило сквозь витражи пурпурными, лазурными и охристыми лучами, падая на пол неровными пятнами. Через узкие бойницы доносились крики лодочников. Кое-где в глубоких нишах мерцали лампады перед статуями святых.       Изабелла стояла неподвижно, подставив лицо закатному свету, сияющему в ее золотистых волосах. Клод любовался слегка капризным изгибом ее полных губ и бездонными проницательными глазами. Она снова надела платье в цвете bleu céleste из тончайшего лионского шелка — единственная ткань, которую можно было терпеть в эту жару. Глубокое декольте, обрамленное легким кружевом, открывало взору шею и плечи.       Она была воплощением чистоты и соблазна одновременно, и это противоречие сводило его с ума.       Клод попытался отогнать от себя все видения.       — Надеюсь, Квазимодо не напугал слуг, — сказал он, и тут же исправился, чувствуя себя глупо, — …то есть, надеюсь, он не слишком их напугал.       — Моя камеристка едва не лишилась чувств, когда увидела его в дверях, а лакеи жались к стенам, словно увидели выходца из преисподней, — усмехнулась Изабелла. — Но я приказала им принести воды, чистый холст и еду. Квазимодо сейчас в моей малой гардеробной. Ему постелили тюфяк, он поел и, кажется, уснул.       Клод сглотнул — близость Изабеллы и ее запах мешали ему сосредоточиться на политике.       — Это неудивительно, — произнес он, стараясь придать голосу твердость наставника, хотя его взгляд непроизвольно задержался на кружеве ее декольте. — Рядом с ним вы выглядели истинной госпожой… будто в вас проснулась кровь маршалов Лангедока.       Усмешка стала улыбкой, играя на краях губ.       — Но во мне вправду течет эта кровь.       Шагнув ближе, Клод понизил голос до шепота:       — Я знаю, что ваш брат одержим прошлым. Он мечтает вернуть вашему роду былое величие, восстановить права на Мирпуа и Монсегюр… Но скажите мне… хотите ли этого вы?       Взгляд Изабеллы полыхнул темной сталью.       — Хочу ли я вернуть земли моих предков? Вы не представляете, что мы там потеряли! Мы были маршалами веры, когда Ги де Леви вел крестоносцев на Юг! Нас помнит каждый камень Монсегюра!       Клод пораженно расширил глаза — она говорила так же, как и Жан… и если слова могла повторять, то такую пылкую интонацию разыграть было невозможно. Она хотела этого не меньше, чем ее брат. Она вступила в игру осознанно.       — Камень, который отвергли строители, соделался главою угла, — прошептал он.       Изабелла высоко вскинула бровь.       — Когда-то, — таким же шепотом ответила она, — так и будет.       По жилам Клода разлился обжигающий холод. Святая и заговорщица, ангел и беспощадная владелица Лангедока…       Он вдруг упал перед ней на одно колено, и склонил голову, так что его лоб почти коснулся ее платья. Изабелла тихо охнула.       — Тогда я ваш, — хрипло проговорил Клод. — До самого конца. Позвольте мне видеть, как вы вернете свой Монсегюр.