Мадонна архидиакона Фролло

брат мой, западный ветер, король облаков,

медом пахнет твой клевер росистых лугов,

но глаза беспокойных голодных богов

зеленятся бедой и тревогой

♫ Мельница — Королевская охота

июнь 1483 года

      Изабелла узнала от Жана все подробности о его планах только после того, как Анна согласилась оставить ей Квазимодо. Он ничего не говорил — протянул ей бумагу, где было написано все, и она читала, внутренне трепеща — после эту бумагу, конечно, сожгли.       Квазимодо был первым сыном короля, Анна де Божё — приемышем, и Жан, зная это, собирался стать незаменимым человеком для принцессы, лишить ее всех возможностей избавиться от него, всячески обезопасить Изабеллу и лишь потом вскрыть карты, взамен за молчание потребовав свои земли и месть де Фуа. Это было опасно, невероятно дерзко и… это действительно возвысило бы их.       Изабелла была готова вести эту игру, знала, что посвящен в детали и Клод, но в то, что Клод упадет к ее ногам… готова не была.       — Мэтр Клод… встаньте! Что вы делаете? — лихорадочно зашептала она. — Прошу вас, поднимитесь… если нас увидят… это же безумие!       Она хотела потянуть его вверх, но стоило дотронуться до плеч, как она почувствовала, что он дрожит. Исходящий от него жар передался ей через ладони, и Изабелла замерла, не отнимая рук.       — Пусть видят… Пусть все воинство небесное видит мое падение. Я больше не боюсь их гнева, — Фролло медленно поднял голову и горько усмехнулся. — Я существую только в вашей тени, и если ради того, чтобы стоять за вашим плечом, мне нужно стать последним грешником на земле… я им стану. Я не прошу вашей любви, я не достоин даже края вашего шлейфа…       Изабелла шокированно застыла — это было слишком и она того не стоила, но если бы она так сказала, он бы возразил. Это пугало и восхищало, внутри все переворачивалось, хотелось одновременно и убежать, и обнять его… вокруг же никого не было, и не должно было быть здесь сейчас… все либо заняты трапезой, либо ищут прохлады в садах… наконец, если кто-то правда появится, она соврет, что ее духовнику стало дурно от жары.       Решившись, Изабелла обхватила ладонями лицо Клода и, прежде чем она еще раз все обдумала, с губ слетело порывистое:       — Вы не недостойны! Я люблю вас!       Его глаза расширились, отражая небесно-голубой шелк ее платья. В деамбулатории повисла такая тишина, что было слышно, как трещит воск в лампаде неподалеку.       — Тот, о ком вы говорили… — наконец прошептал Клод. — Тот «гений», чей портрет вы хотели написать… тот, кто был «дальше всех»… Белла!       Белла. Так ее называл Жан, но сейчас это имя прозвучало совершенно иначе — почти как стон, крик души, с надрывом, с какой-то первобытной собственнической нежностью, от чего внутри нее сладко защемило.       — Все это время… все это время это был я?       Закусив губку, Изабелла кивнула.       Из груди Клода вырвался полусмех-полустон. Он жалел ее, считая, что она потеряла возлюбленного, терзался мыслью, что не может с ним сравниться… а этот возлюбленный стоял перед ней и терзал себя похотью, когда должен был просто смотреть ей в глаза… и как же ей было одиноко, пока он сражался с демонами в своей келье?       И если она его любит…       Значит, его страсть больше не грех, который нужно выжигать каленым железом. Значит, Бог (или Дьявол, ему было уже все равно) благословил это безумие.       Клод рывком поднялся с колен, и невольно Изабелла отступила назад, прижавшись спиной к колонне. Теперь уже его ладони легли на ее щеки. Пальцы запутались в золотые волосы, едва не срывая сеточку.       — Белла…       Сейчас он ее поцелует, подумала Изабелла с восторгом. Сейчас…       И он поцеловал ее так, будто умирал от жажды и внезапно нашел источник. Болезненно, отчаянно, почти грубо, словно пытался выпить ее душу; обхватил за талию, почти приподнимая над полом, прижал к колонне еще теснее — наконец-то.       Изабелла обвила его шею руками, отвечая на поцелуй с той же неистовой страстью. Стало все равно — даже если бы их увидели. Все померкло, и Жан, и Лувр, и Монсегюр, все растаяло в летних сумерках, кроме его губ на ее губах и жесткого сукна сутаны.       Вдруг Клод резко отстранился, упираясь ладонями в камень по обе стороны от ее головы.       — Нет, Белла… остановитесь… остановите меня…       Что он наделал?       Он же обещал хранить ее чистоту. Ее отцу. Ее брату. Самому себе… и что? Он целовал эту девушку. Свою Мадонну. Мадонну от крови Бурбонов, Мадонну Лангедока, ангела из рода королей… На мгновение Фролло показалось, что стены собора сейчас обрушатся на него за такое неслыханное святотатство.       А если их кто-то заметил?       Теперь каждый шорох казался ему шагами стражи, а каждый блик на витраже — оком Божьим.       — Уходите, — взмолился Клод, не смея больше на нее смотреть. — Уходите сейчас же, пока я еще могу заставить себя отпустить вас.       — Вы правы, — шепотом ахнула Изабелла — Боже, если нас кто-то видел…       Если кто-то видел — им конец. Ей, ему, Жану, всем — но вокруг было тихо, и, может, обошлось?       Судорожно она начала приводить себя в порядок, заправляя выбившиеся золотистые пряди под сеточку и поправляя смятое кружево на глубоком декольте.       — Посмотрите на меня, мэтр Клод!       — Румянец… — он болезненно зажмурился. — Идите быстро. Если встретите кого-то — скажите, что вам стало дурно от жары в зале Кариатид и вы искали прохлады в галерее.       Изабелла кивнула.       — Я выйду через южную лестницу, а вы оставайтесь здесь. Помолитесь… или сделайте вид, что изучаете резьбу на капителях. Пожалуйста, Клод… не выдайте себя.       Бросив на него последний быстрый взгляд, она зашагала прочь, высоко подняв голову и стараясь придать лицу выражение привычной меланхолии.

***

      Венсенский лес зеленел под лучами полуденного солнца. Кроны дубов и буков смыкались так плотно, что под их сводами царил пахнущий папоротником и сырой землей полумрак, стрекочущий цикадами. Воздух дрожал от испарений, благоухая дурманящим ароматом цветущей липы и растущей по берегам ручьев таволги.       На фоне дикой зелени яркие придворные костюмы выглядели чужеродно. Гончие заливались лаем, чуя дичь, и псари с трудом удерживали их на поводках. Слуги поспешно расставляли шатры, украшенные гербами Франции и Божё.       Изабелла снова была в цветах bleu céleste, но на этот раз — в амазонке из шелкового репса. Корсет подчеркивал тонкую талию и высокую грудь, высокий воротничок-стойка, отороченный тончайшим брабантским кружевом, доходил почти до подбородка — целомудренно, как того требовал этикет, но это лишь сильнее акцентировало внимание на изяществе ее шеи. Маленькую бархатную шляпку, сдвинутую чуть набок, украшало перо цапли. Из прически выбивалось несколько непокорных завитков. Она держалась в дамском седле с врожденной непринужденностью, и Клод украдкой любовался блеском ее глаз и едва уловимой улыбкой, таящейся в уголках тонких губ.       Клод казался здесь неуместным даже самому себе: мрачная черная тень среди пестрого карнавала шелков. Согласно церковным канонам, духовным лицам строго возбранялось участие в шумных забавах вроде охоты, но прямого запрета на простое присутствие не существовало, а ему и выбора не оставили — кардинал Бурбонский, посетив Лувр, снова попросил архидиакона присматривать за «племянницей».       Знал бы он, кому доверяет.       Клод ехал чуть позади Изабеллы, и каждый раз, когда легкий ветерок доносил до него аромат ее волос или когда она оборачивалась, одаряя его лукавой улыбкой, чувствовал себя клятвопреступником или самым счастливым человеком на свете. Видеть ее в этом облегающем наряде, подчеркивающем каждый изгиб тела, было мучительно и одновременно волнующе, особенно когда он помнил вкус и тепло ее губ.       Ему думалось, в тот же миг небо упадет на землю или его поразит молния, или земля разверзнется под ногами, или выскочат из тени гвардейцы, но ничего не случилось ни тогда, ни спустя неделю. Небо молчало, не упало ни капли дождя, а весь Лувр был занят обсуждением болезни Пьера де Божё и поистине чудесного спасения герцога руками Жана де Леви.       Самую малость (или не самую) Клод подозревал, что болезнь герцога именно Жан и подстроил, но как бы там ни было, это была великая удача. Благодарная принцесса сделала Жана придворным медиком, и тот получил право входить в покои регентов в любое время суток без доклада. Кроме того, Анна начала советоваться с ним, а кардинал за спасение брата передал ему управление частью семейных земель и доступ к своим осведомителям.       Кавалькада неспешно выезжала на широкую просеку, наслаждаясь утренней прохладой. Изабелла оказалась в стороне, и Клод заметил, как к ней подъезжает какой-то молодой гасконец — так близко, что их стремена едва не соприкоснулись.       — Я слышал, что в Лангедоке девушки ездят верхом лучше мужчин, — начал он, поправляя шляпу. — Глядя на вас, мадемуазель Изабелла, я готов поверить, что вы могли бы обогнать саму Артемис.       Изабелла слегка повернулась к нему.       — Я лишь наслаждаюсь лесом, шевалье.       — В таком лесу опасно быть в одиночестве, — он склонился к ней, понизив голос. — Здесь легко заблудиться. Если вы позволите, я стану вашим проводником. Я знаю тропы, которые ведут к заброшенному охотничьему домику короля… там тише, чем здесь, и никто не помешает нам обсудить красоту природы.       Каждое слово гасконца вонзалось в Клода раскаленной иглой, как и жадные взгляды, который тот бросал на обтянутую голубым шелком грудь Изабеллы. Охотничий домик короля. Красота природы. Как он посмел намекать ей на такое?       Пришпорив своего вороного коня, Фролло вклинился между Изабеллой и шевалье с такой бесцеремонностью, что гасконцу пришлось резко натянуть удила, чтобы избежать столкновения.       — Мадемуазель де Леви уже имеет проводника, — неожиданно для себя резко заявил Клод, глядя на шевалье сверху вниз. — Занимайтесь охотой на оленей, а не на невинные души, месье.       Гасконец побледнел от такой неприкрытой грубости, но спорить со строгим архидиаконом, пользующимся покровительством самого кардинала, не решился, и, буркнув что-то об «излишнем рвении святош», скрылся среди деревьев.       В глазах Изабеллы заплясали смешинки.       — Вы были слишком суровы к бедному шевалье, мэтр, — прошептала она, когда они снова остались в относительном уединении. — Он лишь хотел показать мне цветы.       — Он хотел показать вам не цветы, и вы это знаете не хуже меня, — Клод смотрел не на нее, а на гриву своего жеребца. — Я обещал вашему… дяде оберегать вас, и я буду это делать… даже если мне придется проклясть каждого встречного на этой дороге.       Ее охватило пьянящее торжество. Никогда еще Изабелла не чувствовала себя так, как в это лето — в ней будто что-то проснулось, расцвело и загорелось, ранее дремавшее и тлеющее углями. Любовь, власть, свобода: Квазимодо следовал за ней по коридорам Лувра, отчего прочие фрейлины бледнели, ее брат официально стал героем месяца, она понравилась принцессе Анне, Монсегюр казался таким близким, как никогда раньше… и Клод смотрел на нее взглядом хищника, отчего внутри разливалось тепло.       Придержав лошадь, Изабелла заставила замедлиться и его.       — Вы оберегаете меня для дяди, Клод? — шепнула она так тихо, что слова слились с шумом листвы. — Или для самого себя?       Фролло натянул поводья так резко, что жеребец захрапел, вскидывая голову. В тени вековых дубов его лицо казалось еще бледнее.       — О, если бы я оберегал вас для себя, я бы не ехал сейчас по этой пыльной дороге в окружении сотен глаз… Я бы спрятал вас в самой высокой башне, за семью замками, где ни один луч солнца и ни один взгляд смертного не посмел бы вас коснуться.       Изабелла чуть выше вскинула бровь. Клод подался вперед, протянул руку, словно хотел коснуться ее щеки, но в последний момент вместо этого сжал луку ее седла.       — Я берегу вас от самого себя, — горько усмехнулся он. — Не играйте со мной, Белла. Вы пробудили во мне зверя, которого я усмирял годами постов и молитв, и если вы продолжите испытывать мою цепь на прочность, она лопнет.       Вдалеке протрубил рог, возвещая о начале гона.

***

      Изабелла любила охоту — суету, блеск карих глаз гончих, разрезающий утреннюю тишину звук рога над берегами Роны и то, как Жан подсаживал ее в седло, позволяя почувствовать себя частью великой погони — загонять дичь ей бы не разрешили, но она сопровождала охотников или верхом, или в легком экипаже, любуясь тем, как эффектно смотрятся кавалькады на фоне золотистых лионских холмов. Иногда Жан позволял ей чуть больше — например, посидеть с соколом на руке или проскакать галопом по открытому полю, когда старшие уже скрылись в лесу.       Сегодня ее переполнял тот же азарт, и все же в самый разгар охоты Изабелла, сославшись на усталость от скачки, попросила разрешения остаться у ручья. Конечно, она не устала, но так могла побыть наедине с Клодом — и с рисованием.       Устроившись на плоском камне у воды, Изабелла достала альбом. Она честно пыталась смотреть на блики воды и ивовые ветви, но взгляд неизбежно возвращался к замершему поодаль архидиакону, и на листе сами собой появились первые линии. Рисовать лицо было опасно, а уничтожать готовый рисунок не хотелось, и в памяти отпечаталось другое: то, как его пальцы судорожно впивались в луку седла.       Изабелла начала с резкого контура, почти не отрывая уголь от бумаги. Наложила тени там, где суставы проступали под бледной кожей — хотелось передать именно это напряжение — судорогу мужчины, который до боли сжимает кулаки, чтобы не коснуться того, что он желает. Тонким штрихом она вывела выступающие вены, слегка растушевала край манжета сутаны и замерла, глядя на набросок — рисунок получился почти пугающе интимным.       Бумагу накрыла тень.       Изабелла вздрогнула.       — Значит, вы все запомнили, — почти нежно сказал Клод.       Край его черной сутаны коснулся голубого шелка ее амазонки. Медленно подняв руку, он почти невесомо коснулся кончиками пальцев ее щеки.       — Я хотела изучить светотень, — пробормотала она.       — Белла, — Клод перехватил ее руку и прижал к своей груди, — когда вы рисовали это… вы чувствовали, как я жажду вас?       Шум охоты отдавался эхом вдали. Изабелла смотрела на него, не отводя взгляда.       — Да, — еле слышно сказала она. — Потому я это и рисовала… что чувствовала.       Клод наклонился еще ближе, почти касаясь ее губ своими.       — Вы знали о моей жажде и все равно остались здесь…       Нельзя, с ужасом подумала Изабелла. Не здесь. Не сейчас. Не так. Но где и когда? Все были заняты охотой… зачем кому-то следить, чем занимается новенькая фрейлина со своим духовником… для всех Фролло — абсолютно безразличный к женщинам ученый, его скорее заподозрили бы в колдовстве (и подозревали), чем в прелюбодеянии… эта тайна жглась на кончиках пальцев лучами летнего солнца.       — Поэтому я осталась, — сказала Изабелла вместо каких-либо разумных доводов, почему им стоит остановиться.       Больше не колеблясь, Клод накрыл ее губы своими, прижав к себе за талию. Уже иначе, не так, как в деамбулатории — она не смогла бы объяснить различие, да и не хотела думать, целуя в ответ и запуская пальцы в жесткие волосы. Альбом соскользнул на траву, но Изабелла даже не заметила; Клод приподнял ее, почти усаживая на камень, и она обхватила его коленями, вжимаясь еще теснее.       Мир вокруг Клода окончательно перестал существовать — осталось только ее тепло через тонкую ткань амазонки, пальцы, запутавшиеся в волосах, грудь, прижимающаяся к его груди… Еще секунда — и он бы опрокинул ее на этот камень, срывая одежду.       С похожим на стон хрипом он оторвался от губ Изабеллы и уперся ладонями в камень по обе стороны от нее, не в силах отстраниться сразу.       — Белла… ради всего святого…       Она попыталась снова поймать его губы, и ему пришлось приложить титаническое усилие, чтобы удержать ее за плечи. Осознав, что происходит, Изабелла застыла, прислушиваясь к лесу.       — Рога… загонщики совсем близко.       Клод заставил себя разжать руки и отступить на шаг, едва не споткнувшись о брошенный альбом.       Загонщики! Будь прокляты эти рога, этот лес и эти правила!       Вместо страха внутри Изабеллы внезапно вспыхнула колючая темная злость. Она смотрела на то, как Клод судорожно поправляет воротник, и ей хотелось закричать. Почему она должна ждать? Почему она должна довольствоваться украденными минутами у ручья, когда все ее существо требовало этого мужчину целиком и немедленно? Чертова необходимость ежесекундно лгать, чертов Лувр с его ядовитым этикетом, сейчас ей снова придется изображать кроткую овечку и улыбаться каким-то глупым шевалье, в то время как она хотела сорвать с этого человека сутану прямо здесь на камнях…       Клод меж тем уже успел превратиться в холодное изваяние, и Изабелла разозлилась уже и на него — как он может так быстро остывать?       — Я все понимаю, мэтр, — вырвалось у нее ядовито, — но я ненавижу каждую секунду этого притворства!       Резко нагнувшись, Изабелла подняла альбом, едва не разорвав страницы, и начала заправлять выбившиеся золотые пряди под сеточку.       — Вы думаете, мне это дается легко? — не выдержал Клод. — Это единственное, что отделяет нас от плахи! Если вы хотите ваш Монсегюр, вы научитесь притворяться так, чтобы сам Дьявол поверил в вашу святость!       — И я научусь! — сердито бросила она. — О, я буду святой! Вы думаете, у меня не получится? Получится! Но я это ненавижу!       Клод сглотнул; перед ним стояла разгневанная Артемис, у которой в самый момент триумфа вырвали добычу.       — Получится, — эхом отозвался он. — Я вижу, что получится. Вы ненавидите это, потому что рождены повелевать, а не подчиняться.       К поляне вылетел первый всадник, и Клод мгновенно опустил веки. Изабелла тут же преобразилась — когда он снова украдкой взглянул на нее, вместо разъяренной богини на плоском камне сидела безмятежная юная аристократка.       — Мадемуазель! Мэтр Клод! — воскликнул шевалье, осаживая жеребца и сияя от восторга. — Вы пропустили великолепный гон! Олень ушел к оврагам, но каков был напор! Вы не слишком скучали здесь в тишине?       Изабелла подняла на него глаза и мягко улыбнулась — чуть снисходительно, как и подобает девушке ее круга, утомленной грубыми забавами мужчин.       — Мэтр Клод был так добр, что разъяснил мне некоторые тонкости композиции в рисунке, — почти пропела она и грациозно поправила край своего альбома, прикрыв ладонью грязное пятно угля на бедре. — Оказывается, поймать движение воды сложнее, чем запуганного зверя.       Клод смотрел на эту метаморфозу с затаенным ужасом — Изабелла лгала так естественно и изящно, что даже он на мгновение усомнился — не почудился ли ему тот поцелуй?       — Вы истинная ценительница прекрасного, — шевалье склонил голову, совершенно очарованный. — Позвольте мне проводить вас к остальным? Кардинал беспокоился, не слишком ли вас утомил зной.       — О, я в полном порядке, — Изабелла протянула руку шевалье, но на долю секунды ее взгляд метнулся к Клоду — быстрый и острый, как удар кинжала, и на эту краткую секунду он почувствовал себя абсолютно раздетым. Как она могла одними глазами…       Изабелла поднялась с камня с грацией истинной королевы, и шелк ее голубой амазонки прошелестел по сухой траве, едва не коснувшись его ботинок.