Мадонна архидиакона Фролло

томились соком лоз зеленых сны самой долгой летней ночи

какое дело Оберону, кому и что он напророчил?

какое дело Оберону до тех, кто оказался рядом —

до заблудившихся влюбленных, случайно встретившихся взглядом?

♫ Йовин и Rosa Alba — Сон в летнюю ночь

22 июня 1483 года

      Высокие шпалеры из стриженого граба образовывали живые коридоры. Летние сумерки озаряли расставленные вдоль аллей железные треножники с горящим маслом. В темноте шелестели невидимые платья и слышался приглушенный смех. К дурманящему аромату расцветших лилий и роз примешивался прохладный запах реки, со стороны Гревской площади, доносился глухой гул толпы и бой барабанов — народ праздновал солнцестояние. За дворцовой стеной над водой искусственных прудов плыли мелодии лютни и виолы.       Клод скрылся в тени от тиса, опираясь на балюстраду, и со стороны казалось, что он погружен в глубокое раздумье или молитву, но на самом деле он украдкой наблюдал за Изабеллой.       Она появилась в саду под руку с Жаном, и казалась вправду воплощением святости в платье из шелка цвета ночной лаванды, который при свете факелов выглядел то пепельно-серым, как пепел, то ярко-фиолетовым. Волосы скрывала жемчужная сетка.       Уже не Мадонна. Богиня. В отсветах факелов на фоне дымного неба летнего солнцестояния она была самой ночью, снова была Артемис, Хозяйкой Охоты, вышедшей из чащи, чтобы принять подношения своих подданных. Каждый ее жест казался Клоду частью некого древнего ритуала, совершаемого специально для него, и, хотя мысли эти были святотатством, это его больше не волновало.       Он ведь никогда не был истинно верующим. Он был в первую очередь ученым. Он искал истину в алхимии, в движении светил, в пыльных манускриптах… искал Перводвигатель, формулу абсолюта, и Бог был для него скорее высшей математической переменной, чем живым чувством. Он выбрал теологию, стал священником, но ни разу не чувствовал того, что называют религиозным экстазом. Он овладел теологией, как овладевают мертвым языком, знал сотни трактатов о божественной любви, но сам оставался сухим и холодным, и вера не была для него порывом души. Никакого благодатного трепета, никакого живого касания Духа… иначе он и не притронулся бы к алхимии. Иначе, возможно, и не помыслил о греховной страсти и, тем более, о любви.       Но Изабелла говорила «Бог есть любовь», и строки из Первого послания Иоанна вдруг расцветали иными красками. Для него это всегда было лишь логическим уравнением Deus caritas est, сухой догмой, которую он разбирал на уроках схоластики, но в ее устах это звучало не как цитата из Писания, а как признание в праве на существование того пожара, что бушевал в нем сейчас.       Если любовь божественна, то его жажда Изабеллы, его желание пасть перед ней на колени… что, если это не падение, а возвращение к тому самому Перводвигателю, который он так долго искал?       К Изабелле подошел какой-то шевалье — не тот, что делал ей непристойные предложения на охоте, другой. Клод не считал нужным помнить их имена и почти не запоминал лица — он смотрел не на них, а на нее.       Голоса долетали до него более чем отчетливо.       — Мадемуазель, — начал шевалье. — Весь вечер я наблюдаю, как вы украшаете собой этот сад, словно редкая лилия, забытая садовником. Позвольте мне стать вашим проводником в этом танце? Музыка слишком прекрасна, чтобы вы проводили вечер в молчании.       Он отвесил глубокий поклон и замер, протягивая руку ладонью вверх и Клод почувствовал, как внутри закипает холодная ненависть. Хотелось выйти из тени и схватить этого разодетого павлина за воротник, но он, конечно же, не пошевелился.       Изабелла медленно перевела взгляд с лица шевалье на протянутую руку.       — Вы слишком щедры на похвалы, шевалье, — ответила она, принимая его ладонь.       Тот осторожно сжал ее кисть, ведя к центру площадки. Зазвучал гулкий ритм барабанов, тонкий голос пронзительной флейты переплелся с вибрирующим рокотом лютни и виолы. Изабелла плыла, едва касаясь земли, и Клоду чудилось, что в жемчужной сеточке на ее волосах мерцают звезды.       Мадонна… богиня… нет… fée из бретонских лесов. Такие, как она, заманивают путников в лесную чащу, чтобы оставить от их души лишь пепел. Мелюзина, скрывающая свою истинную суть под шелком. Наваждение, созданное из тумана Сены и лунного света… и этот глупый смертный, кружащийся рядом с ней, по неосторожности коснулся руки королевы эльфов и еще не осознал, что его жизнь ему больше не принадлежит.       Клод уже давно был на дне ее озера.       Наконец лютня взяла низкую ноту, танцующие замерли в глубоком реверансе, мир вокруг словно на секунду остановился — и Изабелла вдруг метнула в сторону Клода тот самый взгляд-кинжал, безошибочно найдя его глаза в непроглядной тени тиса. Как и на охоте, длился этот взгляд всего мгновение, но время растянулось в вечность — она словно вонзила лезвие ему под ребра и медленно провернула. Клод почувствовал, как у него подкосились колени, и если бы не холодный камень балюстрады, в который он вцепился до хруста в суставах, он бы рухнул прямо там. Одними глазами с него сорвали последние лохмотья достоинства, разоблачили, выпотрошили и принесли в жертву на алтарь этой феи.       Изабелла грациозно выпрямилась, и, как ни в чем не бывало, одарила шевалье мимолетной пустой улыбкой.       — Вы чудесно танцуете, мадемуазель, — восхищенно проговорил юноша, не заметивший, что только что произошло убийство — убийство воли и разума величайшего теолога Парижа.       — Благодарю вас, шевалье, — блеск исчез из ее глаз, но говорила Изабелла мягко и вежливо. — Но признаться… музыка так упоительна, что у меня немного кружится голова.       Ее спутник тут же подставил ей локоть.       — О, мадемуазель! Простите мою неосмотрительность! Позвольте мне проводить вас к столам!       На краю площадки под сводами увитых зеленью трельяжей были накрыты длинные столы. В серебряных кубках мерцало хмельное серебро белого вина, на блюдах высились пирамиды из засахаренных фиалок, лепестков роз и марципанов, в корзинках алели ягоды земляники из Венсенского леса. Шевалье подал Изабелле кубок так, чтобы их пальцы соприкоснулись.       Клод замер, наблюдая, как она отпивает глоток. На губах осталась капелька вина, и Изабелла медленно слизнула ее, глянув поверх кубка… снова туда, в тень тиса.       Она принимала подношение этого смертного, как древние идолы принимали жертвенную кровь, оставаясь при этом бесконечно далекой и недосягаемой… Истинная Хозяйка Солнцестояния. Если бы Клод был язычником, он бы пал ниц прямо здесь, на этот гравий, и молил бы ее о том, чтобы она еще раз взглянула на него этим карающим взглядом. Ему казалось, что земляника на столах, цветы и вино — все это существует лишь для того, чтобы коснуться ее рук, и чувствовал себя единственным посвященным в тайну среди толпы слепцов.       — Как вы находите это вино, мадемуазель? — вкрадчиво спросил шевалье.       Изабелла медленно опустила кубок на стол.       — Оно слишком сладкое, — холодно ответила она. — Я предпочитаю то, что оставляет послевкусие горечи.       Учтиво склонив голову, Изабелла отступила назад, направляясь к аллее, ведущей вглубь сада.       Праздник одновременно радовал и злил. Это было весело — костры, вино, танцы, сама дивная атмосфера летней ночи, но все портило то, что она должна была проводить время не с тем, с кем хотела. Это было правильно, но как же раздражало! Изабелла не выдала себя — она была уверена, и все же необходимость притворяться с каждым днем становилась все более мучительной. Если бы не Монсегюр, если бы не Мирпуа, если бы на кону не стояло так много всего, включая жизни ее самой, брата и Клода, Изабелла бы не колебалась, забыв обо всех условностях и грехах, но дело было уже совсем не в грехе.       Черная сутана Клода полностью поглощала свет и казалась частью ночи. Темные глаза горели лихорадочным огнем страдания вперемешку с экстазом. Изабелла замерла в нескольких шагах, чувствуя, как голову кружит аромат жасмина.       — Весь Париж празднует победу света над тьмой, — негромко произнесла она. — А вы стоите здесь совсем один.       Клод медленно оторвал руки от балюстрады и сделал шаг к ней, выходя из тени так, что бледный отблеск факелов упал на его лицо.       — Вы кажетесь очень довольной этим праздником, — с ядовитой горечью произнес он. — Вы пьете его, как вино из кубка этого ничтожества. Скажите, — его голос упал до шепота, — что вы чувствовали, когда он касался вашего корсажа?       — Вы знаете, что, — отозвалась Изабелла, сделав шаг ближе, и ее платье коснулось его черных одежд.       — Знаю, — эхом отозвался Клод. — Знаю, что ваша душа кричала от скуки. Простите мне эту слабость.       Он склонился ниже, так что его лоб почти коснулся ее винтажной жемчужной сетки. Изабелла сдержалась, чтобы не податься вперед, ища губы поцелуем — не сейчас. Не здесь. Нельзя. Это раздражало, но в то же время эта невозможность коснуться его здесь, в десяти шагах от королевского двора, отзывалась в теле тягуче-сладким напряжением. Сама мысль о том, что этот человек, которого боятся прихожане и уважают министры, сейчас стоит перед ней, сломленный и покорный, заставляла внутренне трепетать, а риск быть замеченными лишь подливал масла в огонь.       — Вы травите мою душу, как псы Артемис травили Актеона, — зашептал Клод. — Я знаю, что вы не принадлежите ни этому шевалье, ни вашему брату, ни даже королю… Вы принадлежите только ночи и лесам Мирпуа.       Если бы он не произнес «Мирпуа», Изабелла непременно возразила бы, что принадлежит ему, но упоминание земли предков вернуло рассудок.       — Вы говорите, как Данте, — она чуть склонила голову, и жемчуг в волосах тихонько звякнул. — С той лишь разницей, что он искал свою Беатриче в райских кущах, а вы… кажется, добровольно спускаетесь за мной в самый ад.       В его глазах вспыхнуло нечто такое, перед чем померкли праздничные костры.       — Пусть так. Если путь к вам лежит через преисподнюю, я сочту это величайшей милостью небес.       Со стороны танцевальной площадки донесся громкий голос глашатая, объявляющего новый танец.       Изабелла медленно подняла руку и кончики ее пальцев замерли в полудюйме от щеки Клода.       — Я вернусь к ним, — прошелестела она. — Я буду танцевать, буду смеяться… но знайте, что каждая моя улыбка, подаренная другому, принадлежит вам.       Ему должно было стоить огромных усилий не прикоснуться, Изабелла это понимала, и как же это было… волнующе. Так же медленно убрав руку, она шагнула назад — из тени в свет факелов. У самого выхода на освещенную дорожку обернулась.       — Смотрите на меня, Клод, — бросила она. — Смотрите до самого конца. Это ваша епитимья на сегодня.       Когда музыканты заиграли бранль, Изабелла без тени сомнения приняла руку очередного молодого шевалье. Танцевала самозабвенно, кружась в свете костров, переходила из рук в руки, позволяя кавалерам касаться своих пальцев, ловила их восхищение — и все время чувствовала кожей его жгучий немигающий взгляд.       Миновав круг танцующих, Изабелла мельком увидела Анну и Пьера де Божё — они стояли на небольшом возвышении, Анна в закрытом темном платье не сводила глаз с придворных, Пьер что-то говорил ей на ухо. Выглядел он уже совсем здоровым — Жан поставил их жизни, их будущее и само имя де Леви на настойку мака и кусок льда, и выиграл, обманув смерть.       Неподалеку Жан и Флёр-де-Лис кружились в танце, и Изабелла заметила, что брат ведет невесту с почти бережной осторожностью. Вдруг он что-то шепнул ей на ухо, и Флёр-де-Лис рассмеялась, вспыхнув румянцем.       Возможно ли, чтобы Жан правда начал чувствовать к ней что-то?..       С одной стороны, Изабелла была рада. С другой… это был ее брат. Она понимала, что ему нужна Флёр-де-Лис — потому что муж фрейлины имел определенное влияние при дворе, потому что им бы пригодились деньги семьи Гонделорье, черт знает зачем еще… И ей нравилась Флёр-де-Лис… но та могла быть хоть ангелом, хоть самой королевой, это не имело значения. Она никогда не узнала бы Жана так, как Изабелла, и Изабелла не была готова делить его ни с одной женщиной и заранее ненавидела ту близость, которую он будет вынужден делить с женой.       Отвернувшись, она увидела Амлотту у стола возле блюда с засахаренным миндалем, и подошла к ней. Амлотта отправила в рот орешек, изящно облизывая кончики пальцев.       — Белла! — воскликнула она. — Вы только посмотрите! Он буквально сверлит вас взглядом!       Изабелла невольно вздрогнула, испугавшись, что они с Клодом все же выдали себя, но Амлотта имела в виду шевалье, с которым она танцевала. Имя вспомнилось не сразу — де Терм… Поль де Терм. Будто есть разница, как его зовут.       — О, оставь, Амлотта, — Изабелла потянулась к миндалю. — Шевалье де Терм напрасно тратит время.       — Почему же напрасно, Белла? — подошедшая Диана с лукавой улыбкой подтолкнула ее локтем. — Он лучший танцор этого вечера!       Следующая за подругой Коломба молча кивнула. Воодушевившись присутствием сразу троих девушек, Изабелла бросила полный горечи взгляд за плечо, где в тени застыл Клод, и картинно закатила глаза.       — Потому что мой дядя, да вознаградит его небо за чрезмерную бдительность, приставил ко мне самого сурового стража во Франции. Вы только посмотрите на мэтра Фролло, — она едва заметно кивнула в сторону архидиакона. — Он следует за мной, как само воплощение совести. Стоит де Терму коснуться моей руки, как я уже слышу за спиной цитаты о грехе тщеславия.       Коломба сочувственно поджала губы.       — Я слышала, мэтр Фролло не знает жалости к человеческим слабостям. Он ведь ученый?       — Ученый? Он сущий зануда! — воскликнула Изабелла. — Он печется о моей душе так ревностно, будто я последняя грешница в Париже! Я пришла на праздник Солнцестояния, а чувствую себя на допросе инквизиции! Представляете, он уже намекнул, что мои мысли слишком заняты суетой и нам предстоит серьезная беседа в оратории!       Диана хихикнула. Амлотта сочувственно покачала головой, отправляя в рот очередную порцию миндаля.       — Бедная Белла, — протянула Коломба. — Иметь такого наставника — все равно что носить власяницу под шелковым платьем. Кардинал выбрал самого неподкупного сухаря в соборе.       Изабелла смиренно опустила глаза.       — Ладно, я пойду, пока он не подошел сюда и не начал читать всем нам проповедь. Не хочу портить вам вечер его святыми наставлениями.

***

      Ораторий озаряла лишь неугасимая лампада из красного стекла, подвешенная на цепях перед распятием. На узком алтаре лежал пожелтевший от времени раскрытый часослов. Распятие из темного дерева в колеблющемся свете казалось живым — фигура Христа отбрасывала на стену огромную изломанную тень.       Клод запер засов и несколько мгновений стоял неподвижно, прислонившись лбом к двери, а после обернулся к Изабелле, глядя на нее с восхищением.       — Вы так искренне на меня жаловались, что я чуть сам не поверил, будто существую лишь для того, чтобы цитировать вам Августина, — усмехнулся он.       Изабелла вскинула бровь.       — Da mihi castitatem et continentiam, sed noli modo, — прошептала она на безупречной латыни, таким тоном, словно не возносила молитву, а искушала — ибо так оно и было.       — Белла… — почти простонал Клод, наконец накрывая ее губы поцелуем. Она подалась вперед, приоткрыла рот, впуская его горячий язык, прикусила за губу, погасив еле слышный стон. Он не трогал ее прическу, держа руки на талии, и через ткань она чувствовала жар, и — как же хотела просто снять это платье… прямо здесь.       Мир вдруг начал опасно крениться. Изабелла отстранилась первой, отступила назад и почти упала в низкое молитвенное кресло — ноги просто отказались ее держать. Клод медленно, словно во сне, опустился у ее ног и уткнулся лбом в ее колени, пряча лицо в складках лавандового шелка.       — Белла… что же вы со мной делаете…       Изабелла осторожно коснулась его затылка, перебирая жесткие пряди. Что она делает… она сама хотела бы знать, что делает. Это было сущим безумием, это было невероятно грешно — в оратории, рядом с распятием! — но от этого кровь становилась лишь горячее и быстрее бежала по жилам. Их ждал Ад, но Ад был таким далеким… В детстве няньки пугали ее котлами и скрежетом зубовным, но Жан часто шутил, что если Ад существует, то там соберется самая лучшая компания из королей, поэтов и философов, а Рай останется скучным местом для нищих духом.       Клод поднял голову, взял ее руку и прижался щекой к ладони.       — Каждый час, проведенный не с вами, был для меня чистилищем, — зашептал он. — Я закрывал глаза и видел не текст Писания, а золото ваших волос. Я пытался молиться, но каждое слово превращалось в ваше имя… Изабелла… это означает «священная клятва Богу»… я произносил его в тишине собора как молитву, пытаясь убедить себя, что, служа вам — служу Небесам… но теперь я не могу звать вас так. Белла… красавица…       Она медленно высвободила руку, обеими ладонями обхватила его лицо, кончиками пальцев осторожно погладила скулы и глубокую морщинку на лбу между бровей, склонилась и прикоснулась губами к виску. Он издал какой-то судорожный стон, зажмурившись так сильно, что в уголках глаз собрались тени, перехватил ее руки и начал покрывать лихорадочными поцелуями каждый палец.       — Я сказал вам, что я ваш… что я существую лишь в вашей тени, — заговорил Клод снова, — Я прятался за этими словами… Я называл это служением, падением, безумием… я искал любые оправдания в латыни и теологии, лишь бы не признавать самого простого.       Изабелла замерла. Он поднял на нее взгляд и в черных глазах отразилось багровое пламя лампады.       — Я люблю вас.       Вместо ответа она снова поцеловала его, и Клод обхватил ее за талию, притягивая к себе с такой силой, что она почти соскользнула с сиденья к нему на колени. Это почти пугало — то, как он горел. То, как горела она. То, как легко он отрекался от своей веры ради нее… Изабелла плавилась воском, слов было мало, хотелось почувствовать его руки везде… он же прямо сейчас принадлежал ей весь… Рассудок, воспитание, осторожность — все осыпалось сухой штукатуркой со стен оратория.       Клод оторвался от ее губ и, как недавно в лесу, удержал за плечи.       — Белла… Если о нас узнают…       Черт.       Изабелла досадливо закусила губку. Он был прав, она снова забылась — и снова рассердилась, хотя понимала, что сердиться не на что и не на кого, кроме себя самой. Ей не хватало самообладания, в то время как Клод даже не коснулся ее прически, никак не нарушив аккуратную сеточку.       — Вы невыносимы, мэтр! — не выдержала она. — Вы такой безупречный! Вы даже волоска на моей голове не примяли! Как вам это удается? Порой я ненавижу ваш острый ум почти так же сильно, как люблю вас!       Он горько усмехнулся, наблюдая за ней с тем же обожанием.       Изабелла встала, и, найдя свое отражение в темной глади полированной капители, начала быстро прихорашиваться.       — Встаньте, мэтр, — бросила она через плечо, все еще кипя от негодования. — Примите подобающий вам вид сурового наставника. И не смейте смотреть на меня так… так понимающе, иначе я заставлю вас цитировать Августина до самого рассвета!       Клод медленно поднялся с колен.       — Если бы я был чуть менее разумен, мы оба закончили бы эту ночь в темницах Шатле.       Изабелла коротко фыркнула.       — Но, — Клод склонился к ее уху, — когда вы вернетесь в Мирпуа, свободная и недосягаемая для интриг Лувра… тогда, возможно…       Возможно?       Изабелла подалась вперед, почти касаясь его губ своими.       — «Возможно», мэтр? Не «возможно», а точно! Вы действительно полагаете, что я просто позволю вам уйти в тень вашего собора? Я не приму никаких оправданий, когда над нашими головами будет небо Лангедока!       Решительно отвернувшись, она первой направилась к выходу, принимая вид скучающей и слегка утомленной знатной дамы.       Артемис, думал Клод, глядя ей вслед. Жертва была поймана и заклеймена ее поцелуем, и богиня не собиралась выпускать его из своих священных лесов. Изабелла стояла в дверях, окутанная сиянием факелов, словно лунным светом, источая пугающую власть хищницы, решившей, что этот смертный больше не принадлежит ни Богу, ни самому себе.       Она торжествующе улыбнулась — так улыбается охотница, видя, что зверь перестал бороться — и открыла засов, переступая порог.