22. Принц Оранский
14 января 2026 г., 10:10
зачем же Господь судил стоять на моем пути
тем, кто сводит с ума без объятий и снов
кто играючи сносит голову с плеч
тем, кому ерунда потрясенье основ
кто не ждет и не просит спичек и свеч
♫ Канцлер Ги — Тем, кто сводит с ума
июнь 1483 года
Свечи в кабинете Анны де Божё оплывали, роняя капли воска на поверхность стола. Принцесса сидела неподвижно, подперев подбородок тонкими пальцами. За окном среди цветущих лилий и факелов кружился в танце человек, само присутствие которого отравляло ей воздух Парижа. Жан де Шалон, принц Оранский. Формально он прибыл как проситель. Пользуясь тем, что Луи XI медленно угасал в Плесси-ле-Тур, Шалон начал прощупывать почву и явился в Лувр, чтобы обсудить возвращение своих прав на Оранское княжество и Бургундию, прикрываясь смирением, которого в его душе не было ни на грош. Он знал, что старый король хочет оставить дофину Карлу спокойную Францию, и ради этого, возможно, готов простить старые обиды. Анна видела истинную причину его визита. Пока музыканты играли бранль, Шалон плел паутину прямо у нее под носом. Он предал Марию Бургундскую ради ее отца, а затем предал ее отца ради личных амбиций. Луи XI совершил редкую для него ошибку, посчитав, что у Жана не хватит смелости пойти против короны, но Жан пошел и победил при Маньи. Если Анна Бретонская умрет или останется без мужа, Шалон предъявит права на герцогство и втянет Бретань в объятия Максимилиана Габсбурга, а потерять Бретань — оставить кинжал у горла Парижа. Каждое его приветствие, адресованное юному Карлу, было проверкой на прочность. Каждое слово, сказанное Луи Орлеанскому в тени живых изгородей — подготовкой к перевороту. Все они ждали, когда умрет Всемирный Паук, чтобы оспорить ее власть, а Шалон был связующим звеном между бретонским двором и недовольными французскими принцами, подрывал авторитет ее отца и мешал ей одним своим существованием. Значит… от него нужно было избавиться. Просто арестовать было нельзя — он принц крови, его арест станет сигналом к восстанию для всей Бретани и половины Франции. Кинжал в темном коридоре? Слишком грубо, слишком много следов. Нужно было нечто… естественное. Ее взгляд упал на отчет о магистре медицины Жане де Леви. Торши… Монпелье… вскрытие мертвецов… Он был талантлив, бесстрашен (нужно быть бесстрашным, чтобы спорить с лекарями Сорбонны у постели умирающего), у него не было покровителей при дворе и его судьба полностью зависела от ее милости. Он был обязан ей всем… Анна думала об этом уже некоторое время, просчитывая все возможные варианты, и наконец решилась.***
На следующее же утро Анна вызвала к себе Жана де Леви, принимая его в своем малом рабочем кабинете. Когда он вошел и склонился в поклоне, долго не поднимала головы, продолжая что-то быстро писать. Наконец отложила перо и посмотрела на него. — Вчера вы прекрасно танцевали, мэтр, и ваша сестра блистала, — начала Анна почти безразличным голосом. — Праздник удался, верно? — Несомненно, мадам, — учтиво отозвался Жан. Анна встала и медленно подошла к окну, заложив руки за спину. — Мой муж сегодня чувствует себя превосходно. Он даже распорядился подать ему на завтрак дичь — настолько уверен в вашем таланте… хотя мы знаем вас всего несколько недель. Жан молчал. Анна резко обернулась. — Я читала ваше досье из Монпелье. Торши… вскрытия… Вы ведь понимаете, что ваша голова держится на плечах только потому, что я нашла ей более полезное применение? Жан все еще молчал, ожидая, что ему скажут дальше. Анна вернулась к столу и кончиком пальца коснулась письма с большой печатью. — Принц Оранский вчера долго беседовал с герцогом Орлеанским в тени тисовой аллеи. Как вы думаете, о чем они говорили? О возвращении земель? Нет, мэтр, они делили Францию. Шалон подобен попавшей в рану гнили. Что положено делать, когда рана начинает гноиться? Жан побледнел, и, хотя принцесса должна была счесть его бледность испугом от намека на такую дерзость или от мысли о преступлении, на самом деле это было от восторга и страха перед собственной удачей. Ему слишком везло… это везение обязательно должно было обернуться катастрофой. Или нет? Что, если никакой катастрофы не случится и все эти суеверия сами губят удачу? Анна наклонилась над столом, понизив голос до едва слышного шепота. — Я не хочу, чтобы принц Оранский покинул Париж. Но я также не хочу, чтобы его смерть стала поводом для войны. Мне нужно, чтобы его погубило его собственное естество. Его аппетит, его кровь, его грехи… Вы ведь не хотите, чтобы я вспомнила о том, какой ереси вы учились? Или о том, как хрупка репутация вашей сестры? Жан на мгновение закрыл глаза, и на его лице отразилась тень той мучительной борьбы, которую обязан чувствовать дворянин и христианин перед лицом подобного приказа — совершенно разыгранная, но для Анны это должно было выглядеть правдоподобно, поскольку он намеренно представил себе худшее. …его Изабелла на Гревской площади, бледная, изможденная, в грубой рубахе кающейся грешницы, среди жаждущей крови толпы… холодная рука палача ложится на ее плечо… этот образ отозвался в нем настоящей судорогой. — Мадам… принц крови… — едва слышно произнес он. — Принц крови, — эхом отозвалась Анна, обходя стол и становясь совсем рядом, так что Жан почувствовал тонкий аромат вербены, исходивший от ее платья. — Именно так, кузен. Но разве кровь в его жилах — не та же самая, что течет в теле последнего нищего? Жан сверлил взглядом пустоту, пытаясь изгнать из воображения жуткие картины. Анна слегка наклонила голову, заглядывая ему в глаза. — Шалон болен, — твердо произнесла она. — Он болен заносчивостью и чревоугодием. Природе нужен лишь небольшой толчок, чтобы завершить начатое, и если вы поможете ей совершить этот толчок, я забуду о вскрытых вами трупах в Монпелье. Подумайте, что станет с вашей сестрой, если вас не будет рядом? Мой деверь-кардинал, конечно, позаботится о племяннице, но кто защитит ее от злых языков, когда ее брата казнят за ересь? Вы нужны ей живым, верно?.. Жан выдержал паузу — ровно столько, сколько требовало приличие. — Мадам, — он снова склонил голову, — я… я врач и привык видеть в людях лишь сосуды с жидкостями. Вы правы — если из-за одного сосуда может быть отравлен весь источник, его следует разбить ради блага остальных. Ваша воля — закон. Я… — он поправил воротник, — я сделаю это. Принц Оранский любит острые паштеты и тяжелые вина. К завтрашнему вечеру у него начнется то, что лекари Сорбонны назовут черной меланхолией кишок. Но, мадам… за такую услугу я попрошу не только золота. Анна прищурилась. — Будущее Изабеллы беспокоит меня больше, чем собственная жизнь, — продолжил Жан. — Я хочу, чтобы вы, как будущий регент, гарантировали ей брак, достойный ее крови, и я прошу вашего слова, что когда придет время, вы подберете Изабелле мужа из высшей знати Франции. Того, кто даст ей титул, богатство и неприкосновенность. Сделайте ее своей статс-дамой сейчас и закрепите ее положение брачным контрактом под вашим покровительством в будущем. — Вы торгуетесь, кузен, — почти с одобрением произнесла Анна. — Хорошо. Я даю вам слово, что Изабелла де Леви получит партию, которой позавидуют герцогини, и будет под моим крылом. А теперь… — она указала на дверь, — идите. У вас мало времени.***
Лувр застыл в жарком мареве. Сена высыхала у берегов, обнажая илистое дно, небо от зноя выцвело до белизны, но в Большой галерее, ведущей к покоям королевы, было прохладно и пахло дорогим миланским мылом. Вдоль стен тянулись тяжелые шпалеры, и вытканные на них звери с грустными человеческими глазами казались запертыми в лабиринте из нитей. Платье Флёр-де-Лис из бледно-розового дамаста было слишком жарким, и она беспрестанно обмахивалась веером из павлиньих перьев. Изабелла ступала рядом с подругой; в отличие от нее, она выбрала более легкий наряд из тончайшего небесно-голубого флорентийского шелка — снова оттенка bleu céleste. Клод шел за ними, заложив руки в широкие рукава. — Вы видели, как Жан вел меня в бранле? — восторженно щебетала Флёр-де-Лис. — Все эти спесивые бретонки… они не могли отвести глаз! Он двигался так, словно всю жизнь только и делал, что танцевал при дворах королей! Изабелла делала вид, что слушает, все еще мысленно кривясь на эту идиллию. Хотелось бы ей рассказать и о своем возлюбленном… но, с другой стороны, хранить это в тайне было гораздо приятнее. Никто не знал, никто даже представить не мог, каким может быть Клод на самом деле, какое в нем горит пламя и как он называет ее Артемис… Мадонной… феей… — А что насчет вас? — вдруг лукаво прищурилась Флёр-де-Лис. — Неужели все еще нет никого, кто заставляет вас краснеть по ночам? Или, быть может, вы оставили кого-то в Лионе? Только не говорит, что решили посвятить себя молитвам! Это было бы преступлением! Изабелла почти физически ощутила напряжение Клода, и на мгновение опустила ресницы, печально-нежно улыбаясь. — Вы слишком проницательны. В Лионе действительно остались… воспоминания о человеке, который читал мне Петрарку под сенью старых платанов. Порой мне кажется, что душой я осталось в долине Роны. Флёр-де-Лис торжествующе всплеснула руками. — Я знала! Я так и знала! Ах, Изабелла, это так романтично и печально… Скрывать такую тайну под присмотром вашего строгого наставника… Продолжить расспросы ей не удалось — из-за тенистой аркады лоджии вышел мужчина в укороченном камзоле из тяжелого золотистого дамаста. У него было узкое лицо с хищным бургундским профилем, на груди покоился орден Золотого Руна, к поясу крепились ножны с изящным кинжалом. — Мадемуазель де Гонделорье, — произнес принц Оранский, отчего Флёр-де-Лис мгновенно выпрямилась, — И… — он медленно перевел взгляд на Изабеллу, — мадемуазель де Леви, моя прелестная кузина… Позвольте называть вас так, ибо пятнадцать лет брака дают мне право считать вашу семью своей. Он склонился в безупречном поклоне, взметнув пером берета. Изабелла присела в таком же безупречном реверансе. — Мое появление при дворе было внезапным для многих, но если вы видите во мне кровь Бурбонов — значит, я не зря проделала путь из Лиона. В глазах принца вспыхнуло истинное веселье вперемешку с азартом. — Признаться, я начинаю понимать, почему ваш дядя-кардинал так долго скрывал вас. Такое сокровище способно вызвать бунт в Париже быстрее, чем нехватка хлеба. — Неужели Париж так падок на новые лица? — Изабелла вскинула бровь. — Впрочем… если мой вид вызывает у вас такие мысли, возможно, мне стоит чаще закрываться вуалью? Явно заинтересованный, принц сделал шаг еще ближе. — О, кузина, этот город и так погружен во тьму невежества! Не лишайте его последнего источника света. — Неужели эту тьму может разогнать одна лишь улыбка? — будто в подтверждение своих слов, она почти нежно заулыбалась. — Вы очень добры. Ваша похвала придает мне смелости не прятаться. — Ваша светлость, — вмешалась Флёр-де-Лис, — прошу, пощадите мою подругу! Если вы и дальше будете так щедры на комплименты, ее суровый наставник решит, что столь светская беседа вредит душе, а я бы не хотела, чтобы Беллу снова заперли в библиотеке за латынью! Принц обернулся к Клоду с насмешливой улыбкой. — Мэтр, неужели это правда? Вы морите это прелестное создание библиотечной пылью? — Я лишь исполняю волю его высокопреосвященства, — сухо ответил Клод. — В Лионе мадемуазель привыкла к строгому распорядку, и мой долг — следить, чтобы парижские нравы не уничтожили плоды этого воспитания. Жан де Шалон едва заметно вскинул брови, одарив Клода взглядом, полным притворного сочувствия. — О, мэтр, вы, несомненно, исполните свой долг, как подобает, — рассмеялся он. — Кардинал может спать спокойно. Клод промолчал. Принц посмотрел на Изабеллу, задержав взгляд на ней секундой дольше, чем позволяли приличия. — Кузина, мадемуазель де Гонделорье… — он изящно коснулся пальцами берета. — Не позволяйте пыли веков слишком сильно пудрить ваши прекрасные головки. Надеюсь, небо будет милостиво к нам, и мы скоро снова найдем повод разогнать тьму невежества в более подходящей для этого обстановке. Отвесив безупречный поклон Изабелле, чуть небрежнее — в сторону Флёр-де-Лис и едва заметно наклонив голову в сторону Клода, он развернулся на каблуках и зашагал прочь по галерее. — Белла! Ты слышала? — Флёр-де-Лис схватила Изабеллу за руки, совершенно забыв о присутствии Клода. — «Прелестная кузина»! Ты понимаешь, что это значит? Сам принц Оранский, гордость Шалонов, признал тебя перед всем двором! И ты… о, дорогая, ты же держишься так, будто родилась в Лувре, а не в Лионе! Ты даже вскинула бровь так, словно ты — принцесса крови! Теперь никто не посмеет шептаться у тебя за спиной! Ты — Бурбон, и сам Шалон это подтвердил. Жан будет просто вне себя от гордости, когда я ему все расскажу! Увидев взгляд Клода, Флёр-де-Лис на мгновение осеклась и добавила чуть тише: — Простите, мэтр, я знаю, вы не одобряете суету… Но разве это не чудо? Наша Изабелла теперь под защитой такого имени! Клод сомкнул губы. — Это лишь земной шум. Принц Оранский волен раздавать титулы и признания, но они не принесут никакой пользы душе. Изабелла кротко опустила глаза.***
Яд, который приготовил Жан, состоял из антимония, белой чемерицы и морозника. Он рассчитал дозу так, чтобы смерть наступила только при поглощении большого объема вещества. Дегустатор принца съел бы одну-две ложки, и в таком количестве антимоний не был опасен. Принц же, съев всю порцию, ощутил бы спазмы в желудке примерно через три часа. Кроме того, Жан знал, что принц пил бы терпкое вино из Оранжа, которое высвободило бы наружу ледяную силу чемерицы. Дегустатор же запивал бы еду водой или разбавленным белым вином, чтобы не притуплять вкус. Кухня Лувра перед подачей парадного ужина казалась преддверием Ада — огромное сводчатое пространство освещали лишь багровые отблески огромных очагов, стены покрывал многолетний слой копоти, медные котлы оглушительно гремели. На огромных железных прутьях медленно вращались целые туши баранов и павлины, в огромных чанах бурлили густые подливы — золотистые, кроваво-красные от вина или зеленые от трав, на отдельном столе стояли огромные пироги с паштетами из соловьиных язычков или печени. — Дорогу! Дорогу мэтру де Леви! — выкрикнул один из поварят, едва не задев Жана подносом с ощипанными цаплями. Жан проигнорировал его, направляясь к главному разделочному столу. — Мастер Тибо! — окликнул он главного повара. — Я пришел проверить, как исполняются мои предписания для монсеньора Пьера. Вы ведь не хотите, чтобы ее высочество распорядилась высечь вас на Гревской площади за то, что у него открылась кровавая рвота? Повар побледнел, вытирая жирные руки о передник. — Мэтр, клянусь святым Губертом! Для господина де Божё все готовится в отдельном сотейнике, ничего жирного, ничего острого… — Я сам проверю, — отрезал Жан. Он медленно двинулся вдоль столов, демонстративно заглядывая в котлы и принюхиваясь к парам, пока не увидел серебряное блюдо с холодным паштетом из печени косули. Поверх паштета были разложены половинки инжира, вымоченного в меду и засахаренные лепестки фиалок. Рядом в глубокой чаше стоял соус из лесных ягод, загущенный протертыми каштанами, чей аромат корицы, муската и гвоздики должен был перебить металлический дух антимония и травяную горечь. Отлично. Жан резко остановился у сотейника, предназначенного Пьеру. — Это что такое?! — рявкнул он, перекрывая шум. — Мастер Тибо! Вы решили отправить монсеньора Пьера в могилу раньше срока? Я слышу запах жира за десять шагов! Повар подскочил, едва не выронив половник. — Но, мэтр де Леви… Ее высочество изволила передать, что господин чувствует себя превосходно! Он распорядился подать дичь! — Ее высочество — любящая жена, она готова потакать прихотям мужа, и не знает, что избыток желчи, который я с таким трудом усмирил, вскипит от первого же куска этой жирной отравы! — Жан брезгливо ткнул пальцем в сторону мяса. — Вы хотите, чтобы завтра на рассвете гвардейцы Анны спросили с вас за здоровье ее супруга? На кухне воцарилась гробовая тишина. Повара замерли. Поварята втянули головы в плечи. — Немедленно уберите это! — приказал Жан. — Всю зажарку снять, мясо промыть в винном уксусе и переложить в чистый котел! Живо! Тибо, загляните в кладовую сами, проверьте, не прогоркло ли масло, на котором вы собрались это тушить! Если я найду хоть каплю жира на поверхности бульона — пеняйте на себя! Повар, чуть не спотыкаясь от страха, бросился к котлам, увлекая за собой помощников. На несколько мгновений все внимание сосредоточилось на сотейнике Пьера, и Жан остался один на один с подносом принца Оранского. Его рука в широком рукаве скользнула над серебряным блюдом. Пальцы молниеносно вдавили восковую горошину в самую сердцевину паштета, спрятав под лепестком засахаренной фиалки. Еще секунда — и он аккуратно передвинул поверх горошины половинку инжира. — Ступайте в кладовую! — снова гаркнул Жан. — И не возвращайтесь, пока лично не убедитесь в чистоте масла! Ловушка была готова. Повара запомнили бы только переполох из-за дичи для Пьера де Божё. Жан чуть не рассмеялся, но сдержался, покидая кухню.***
Единственная свеча на пюпитре Клода догорала. Перед ним лежал раскрытый трактат Фомы Аквинского, и он пытался читать, но вместо строк видел ее лицо. Сегодня Изабелла сияла той пугающей красотой, которая заставляет мужчин терять рассудок — в этом облаке голубого шелка она казалась сошедшей с алтарного образа кисти итальянского мастера. Чистая, недосягаемая, святая… Как омерзительно пожирал ее взглядом этот принц! Кузина! Хуже всего, что он был прав, и мог касаться ее руки, мог склоняться к самому ее уху, мог требовать ее внимания, прикрываясь светским щитом семейных уз… Но видеть Изабеллу в цвете Богоматери, улыбающуюся светскому повесе, было для Клода высшим кощунством. В скриптории пахло разогретым воском и старой кожей, но ему чудился аромат жасмина, исходивший от ее волос. Как же он ненавидел свою роль сухого наставника… Он должен был цитировать Августина, хотя его душа кричала от желания пасть ниц перед своей богиней и вымаливать прощение за то, что он позволил другому мужчине стоять так близко к ней… хотя она не была против, она говорила с Шалоном так уверенно, будто родилась для того, чтобы сводить с ума принцев крови. Свеча догорела до основания и скрипторий погрузился в зыбкую багровую полутень. Внезапный стук засова заставил его вздрогнуть, и, обернувшись, Клод увидел Жана. Подойдя ближе, тот положил небольшой сверток прямо на раскрытый трактат, закрыв латинские рассуждения о добродетели. — Возьми это, Клод, — тихо сказал Жан. — И спрячь так хорошо, как только сможешь. Клод медленно перевел взгляд с окна на сверток. — Что это? — Если я умру, это должно оказаться в Риме, — отчеканил Жан. По спине Клода пробежал холодок. — Ты хочешь сказать… — Тебя не посмеют обыскать, — перебил его Жан. — Ты доверенное лицо Святого Престола. Спрячь это среди своих писем к нунцию и запечатай своей печатью. — Жан, что это? — повторил Клод. — Исповедь? Донос? Или нечто худшее? Ты же доверяешь мне. Жан криво усмехнулся. — Это смертный приговор. — Говори прямо! Выдержав взгляд Клода, Жан медленно произнес: — В этом дневнике правда о том, что происходит сейчас в покоях принца Оранского. Там состав снадобья, которое я приготовил по прямому приказу Анны де Божё, дата нашей встречи, количество золота, которое она мне передала, и доказательства того, что смерть принца, которую завтра констатируют лекари Сорбонны, была куплена короной. Клод отшатнулся, едва не повалив пюпитр. Тяжелый том Фомы Аквинского захлопнулся с глухим стуком, подняв облако книжной пыли. — Ты… Жан схватил Клода за воротник. — Послушай меня, теолог! Пока он жив, он — угроза Франции! Анна хотела его смерти! Я записал каждое ее слово, и если она решит от меня избавиться — этот дневник уничтожит ее репутацию перед всем христианским миром! Клод смотрел на Жана с ужасом. — Это признание в убийстве. — Это защита женщины, которую ты любишь, — отрезал Жан. Как он легко говорил о любви… и как же он был прав. Ревность к принцу Оранскому показалась Клоду мелкой и жалкой — тот уже был все равно что мертв, и его жизнь была платой за будущее Изабеллы. Перед глазами снова возник небесно-голубой шелк ее сегодняшнего платья — цвет Мадонны, обагренный невидимой кровью. Если у него будет этот дневник, он действительно сможет защитить ее. Клод высвободил свой воротник из рук Жана и накрыл сверток ладонью. — Я спрячу это, — решительно сказал он. — Там, где не найдут, даже если перевернут весь Лувр.
