Мадонна архидиакона Фролло

коронованный пламенем, лети — стало белое алым

медный колокол дня докрасна разогрет

проиграв королевство, мой сеньор, не торгуются в малом

на последней заре

♫ Тампль — Вторая ария оруженосца

июнь 1483 года

      На затоптанных травяных газонах еще виднелись подпалины от костров солнцестояния, на ветках старых яблонь кое-где остались висеть увядшие венки, пыль на дорожках до сих пор хранила отпечатки легких туфель и тяжелых сапог.       Солнце продолжало нещадно жарить, словно пыталось высушить Париж зноем. Ирисы и пионы поникли, опустив головки, журчание фонтана звучало сухо и безжизненно, даже в тенистых углах тисовых аллей не было прохлады.       Изабелла сидела на скамье из белого камня, которая к вечеру стала почти невыносимо горячей. Клод застыл рядом, краем глаза любуясь ею — казалось бы, не время, и все же он мог на нее не смотреть.       На ней было шелковое платье цвета бледной незабудки, который в лучах заходящего солнца приобретал серебристо-лунный отлив. Глубокий вырез обнажал ключицы и шею, узкие рукава, схваченные у запястий золотыми шнурами, открывали тонкие кисти. По подолу платья тянулась искусная вышивка серебряной нитью, изображающая вьющийся плющ. Золотые волосы покрывала сетка, унизанная крошечным речным жемчугом, и несколько прядей выбились, мягко касаясь щек. Чуть вздернутый носик придавал ее облику дерзости, лукавый изгиб губ — искушения. В глазах отражалось раскаленное небо Парижа.       Мадонна, величественная и грозная Царица Небесная, ради улыбки которой рыцари шли на смерть…       Клод моргнул.       — Черная меланхолия кишок, — медленно проговорила Изабелла. — Говорят, принцу Оранскому не дожить до рассвета.       Клод нервно закусил щеку. Знала ли она?.. Нет, Жан не сказал бы ей. Жан берег ее… или же не настолько? По лицу Изабеллы он не мог понять, что она думает — она казалась и спокойной, и печальной, и немного встревоженной.       — Это… летний зной, — произнес Клод как можно безразличнее. — Зной и чревоугодие.       — Да, совсем как с его светлостью Пьером, — кивнула Изабелла. — И все же это так грустно. Умереть от желудочной хвори, когда он не раз смотрел в лицо смерти под знаменами Бретани…       — Значит, такова его судьба, — отрезал Клод.        — Но это печальная судьба, — возразила она. — Если бы он пал в бою под крики глашатаев и звон мечей — это было бы, по крайней мере… благородно. Достойно его имени. Достойно баллад…       В глазах у Фролло потемнело и он резко шагнул к ней, так, что его тень упала на ее платье.       — Не ищите благородства там, где его нет! — почти выкрикнул он. — Мы живем не в балладах! Этот мир принадлежит тем, кто умеет молчать, кто умеет ждать и кто умеет… — он осекся, едва не произнеся «убивать», — …кто умеет подчинять себе обстоятельства!       Изабелла испуганно вскинула на него взгляд.       Над Парижем поплыл звон колокола Сен-Жермен-л’Оксеруа, возвещая о смерти принца.

***

«Madame, Светлейшая Госпожа и Сестра наша,

спешу уведомить Вас, что в обители Его Величества, отца Вашего, воцарилась тишина тяжелая и мрачная. Король пребывает в телесном изнурении великом; с последней субботы он почти не покидает кресел своих. Левая сторона его онемела, и речь его стала неясной, так что лишь мэтр Койтье да Оливье способны разобрать волю его.

Его Величество пребывает в великом смятении духа. Замок Плесси ныне подобен склепу: железные решетки заперты, а шотландские гвардейцы стоят на стенах днем и ночью, не пропуская даже воробья. Король велел выписать новые мощи из Рима и ждет святого человека из Калабрии, уповая, что молитвы его возвратят ему крепость жил.

Однако же, в редкие часы просветления, государь-отец Ваш поминает Вас с надеждой. Он велел передать: "Пусть Анна держит ключи и не выпускает волка из клетки". Под "волком" Его Величество, без сомнения, разумеет кузена нашего Орлеанского, коему не должно давать воли ни на шаг.

Мэтр Койтье требует по пятьдесят золотых экю в день за свои старания и пугает короля близким концом, дабы вытянуть еще более. Сил у государя осталось лишь на то, чтобы начертать свое имя на указах, но разум его, когда он не спит, по-прежнему остер и полон подозрений.

Берегитесь Англии. Ричард Глостер — зверь хитрый, и чует он запах немощи нашей издалека. Если весть о слабости короля достигнет Лондона ранее, чем Вы укрепите Париж, быть беде.

Да хранит Вас Дева Мария.

Ваш верный слуга, Т.»

      Дочитав письмо, Анна де Божё подошла к каминной полке и поднесла край бумаги к свече. Огонь нетерпеливо лизнул пергамент, вгрызаясь в слова о «немощи», «волках» и «Ричарде Глостере».       Жан де Шалон умер вчера вечером, и виной тому были дурные соки и воля Господа. Он не оставил прямых наследников, его вдова будет плакать, но ее траур станет отличным предлогом, чтобы держать ее при дворе, подальше от мятежных провинций. Кроме того, смерть Шалона стала тяжелым ударом по союзу Бретани с Луи Орлеанским.       Сам Луи Орлеанский метался в коридорах и проклинал Сорбонну, но ничего не мог сделать. Анне донесли о его вчерашней истерике в коридорах, и ей было очень приятно представлять, как он метался, взметая полами дорогого бархата пыль Лувра, как картинно заламывал руки и осыпал ругательствами магистров. Ее раздражала его манера выставлять свое горе напоказ — Луи словно мнил себя героем рыцарского романа, оплакивающим верного соратника. Правда же была в том, что без Шалона он внезапно обнаружил себя пугающе одиноким.       Но удовольствие от унижения кузена быстро сменилось привычной ледяной тревогой. Отец умирал, и англичане это почуяли, как стервятники чуют запах падали.       Посол Англии уже был в Лувре. Всю жизнь Луи XI платил англичанам золотом, лишь бы они не захватили Францию железом. Анна помнила Столетнюю войну по его рассказам о сожженных деревнях, унизительно потерянных провинциях и невыносимом высокомерии островитян, которые до сих пор имели дерзость именовать своих королей «королями Франции». Если посол заметит, что Луи Орлеанский слаб, раздавлен смертью Шалона и ищет хоть какую-то опору, Англия с радостью предложит ему свою помощь, чтобы Франция захлебнулась в собственной крови… но хуже то, что если этот посол хоть на миг почувствует неуверенность Анны — завтра английские корабли уже будут в Кале.       Она не могла позволить себе ни единого лишнего жеста, но ей отчаянно требовалось знать, что скрывается за маской англичанина…       …а что, если?       Изабелла де Леви с ее даром рисовать лица так, что на рисунках была видна душа человека, его скрытая суть… она могла скрыться так, чтобы посол не видел ее, но чтобы она видела все, и за время официальной аудиенции нарисовать его портрет.

***

      Из огромных выходящих на Сену окон центр зала заливал безжалостный свет. Прямо перед Изабеллой возвышалось кресло Анны — ей была видна только высокая резная спинка с золочеными лилиями, край тяжелого подола принцессы и неподвижная рука на подлокотнике.       Изабелла прижала альбом к коленям и занесла уголь над девственно чистым листом. С тех пор, как Анна оценила ее талант, она ожидала такого приказа и почти не удивилась, когда принцесса вызвала ее к себе и поручила сидеть в укрытии, рисуя лицо английского посла — не удивилась, но взволновалась. Это было опасно — если посол почувствует на себе чужой взгляд из-за портьеры и если ее поймают, англичане могут обвинить Анну в колдовстве или вероломстве… но кроме страха, Изабелла чувствовала азарт.       Гвардейцы у входных дверей дважды ударили алебардами о каменные плиты. Створки дверей распахнулись, и в зал вошел герольд.       — Его Высокородие сэр Томас Лэнгли, чрезвычайный и полномочный посланник Его Величества Ричарда, третьего этого имени, короля Англии и Франции, лорда Ирландии!       На словах «короля Франции» костяшки пальцев Анны немного побелели. Изабелла отвела взгляд от принцессы, сосредоточившись на госте.       Сэр Томас Лэнгли шел тяжело и уверенно. Свет озарил темный пурпур его дублета и тусклое золото цепи на груди, но смотрела Изабелла в лицо: резко очерченные скулы, сжатые в тонкую линию губы, нос, напоминающий клюв хищной птицы. Глаза были такими светлыми, что казались прозрачными.       — Madame, — заговорил Лэнгли, учтиво поклонившись. — Мой государь, король Ричард, шлет приветствие короне Франции. Мы скорбим о смерти принца Оранского и молимся о здоровье вашего великого отца.       Первая линия вышла резкой и острой — Изабелла, как и с советником, начала с плеч, напряженных и скованных.       — Мы благодарны за соболезнования вашего государя, сэр Томас, — холодно произнесла Анна, чеканя каждое слово. — Принц Оранский покинул нас, ибо такова была воля Всевышнего. Это тяжелый удар, однако смерть одного верного слуги лишь удваивает рвение остальных. Что же касается вашего беспокойства о здравии моего отца… — она сделала крошечную паузу. — Король Луи пребывает в молитве и трудах в Плесси-ле-Тур. Он стар, но его воля по-прежнему прочнее стен этой крепости. Передайте королю Ричарду, что мой отец высоко ценит его внимание, особенно сейчас, когда Англии самой так необходимы молитвы.       Изабелла уловила то, как Лэнгли замешкался. Анна тонко улыбнулась одними уголками губ.       — До нас доходят слухи, что в Лондоне нынче неспокойно. Корона — тяжелая ноша, а уж когда она переходит из рук в руки столь стремительно… — это прозвучало будто сочувственно. — Надеюсь, ваш путь из Кале не был омрачен встречами с разбойниками? Было бы прискорбно, если бы вы пострадали из-за беспорядков в собственных провинциях.       У Лэнгли на мгновение дернулась жилка на шее. Пальцы, сжимающие эфес шпаги, побелели от напряжения. Он в ярости, подумала Изабелла, нанося резкие тени под скулами наброска. Он хотел выглядеть сильным, но Анна только что ткнула его носом в его слабость… или это не гнев, а страх разоблачения?       — Ваше сочувствие трогает до глубины души, madame, — посол проигнорировал выпад о разбойниках. — Однако мой государь больше озабочен благополучием наших общих границ. Я прибыл, чтобы обсудить продление перемирия и вопросы торговых пошлин на шерсть, которые в последнее время стали… обременительны для обеих сторон. Мы готовы подтвердить незыблемость договора в Пикиньи, но, разумеется, нам хотелось бы получить личное заверение его величества Луи.       Изабелла не была посвящена в государственные дела, но даже она понимала, что требование личной встречи с королем было ловушкой. Отказ подтвердит слухи о немощи Луи XI, согласие — выставит напоказ его скорую смерть.       За окном над Сеной закричала чайка.       — Личное заверение? — переспросила Анна. — Вы полагаете, сэр Томас, что печать Франции на документе имеет меньший вес, чем слова?       — Упаси боже, madame, ставить под сомнение вес королевской печати, — мягко произнес посол. — Однако короли Англии и Франции связаны кровными узами и общими интересами. Если среди высшей знати — тех, кто по праву рождения стоит ближе всех к трону — нет единомыслия в вопросе регентства, то Англии важно знать, на чье слово мы сможем положиться завтра. Нам нужна уверенность в том, что те, кто придет после его величества Луи, не сочтут наши договоры пустой бумагой.       Анна выпрямилась.       — Мой отец всегда отличался прозорливостью и заблаговременно позаботился о будущем. Он стар — это не тайна — и поэтому он решил, что королевство не должно зависеть от превратностей случая. Его величество официально назначил меня регентом Франции и единственным опекуном дофина на случай, если ему потребуется отдых от государственных дел. Если вам нужен человек, на которого Англия может положиться сегодня, завтра и через десятилетие — я перед вами, — она слегка приподняла подбородок.       Изабелла заметила, как Лэнгли слегка поник и как опустились уголки его губ.       — Мы не смели сомневаться в прозорливости его величества Луи, madame. Раз ваше регентство утверждено им, Англия примет это во внимание, — посол заложил руки за спину, —и, полагаю, именно с вами в таком случае я должен обсудить то, что выплаты по договору в Пикиньи, составляющие пятьдесят тысяч экю ежегодно, полностью прекратились со смертью короля Эдуарда.       Анна молчала.       — Мы слышали, что ваши юристы называют это «прекращением личных обязательств», но для Англии это выглядит как односторонний разрыв мирного соглашения. Впрочем, мой король готов не требовать немедленного погашения этой задолженности… при условии, что мы найдем иной способ компенсации, — посол чуть понизил голос. — Раз казна Франции более не желает расставаться с золотом, мы просим иного обеспечения мира. Англия требует права для своих судов входить в порты Нормандии без таможенного досмотра и уплаты портовых пошлин. Согласитесь, это разумная замена денежным выплатам. Это гарантия того, что наши интересы соблюдены, а вопрос о недоимках будет предан забвению.       — Вы предлагаете мне узаконить грабеж моей казны под видом дипломатии, сэр Томас? — в голосе Анны отчетливо прозвучала ярость. — Долги покойному королю не наследуются его преемником по праву одной лишь силы. Передайте вашему государю, что Франция более не платит за то, чтобы ее оставили в покое. Мы не задерживаем платежи, мы их аннулировали, и ни один английский борт не бросит якорь в Нормандии, не предъявив свои трюмы моим досмотрщикам.       Как же Изабелла ею восхищалась.       Лэнгли выдержал паузу и медленно извлек из-за пазухи свиток, скрепленный тяжелой восковой печатью с английскими львами.       — Мой государь Ричард предвидел, что в Париже могут возникнуть… трудности перевода его воли. У меня есть письмо, адресованное лично его величеству королю Луи, и мой долг — вручить его лично в руки государю Франции или услышать ответ из его собственных уст.       Изабелла в своей нише похолодела.       Анна посмотрела на письмо так, словно это был грязный кусок пергамента.       — Сэр Томас, вы, кажется, забыли, с кем говорите. Король наделил меня правом подписи и правом голоса. Он занят делами веры и укреплением духа, и я не допущу, чтобы его тревожили из-за споров о пошлинах. Вы оставите письмо моему секретарю. Оно будет доставлено в Плесси, и если его величество сочтет нужным ответить лично — вы получите письмо с его печатью.       Лэнгли застыл.       — Это займет пять дней пути, если погода будет благосклонна, — негромко добавила Анна. — И эти пять дней вы проведете в Лувре как гость Франции.       Лэнгли открыл было рот, чтобы возразить, но принцесса оборвала его коротким жестом.       — Аудиенция окончена, сэр Томас. Мои люди проводят вас до ваших покоев.       Когда последний звук шагов посла затих за дверями, Анна повернулась и направилась прямиком к нише. Изабелла осторожно отодвинула портьеру, выходя на свет, и подала принцессе лист.       На рисунке Лэнгли казался… испуганным.       Анна всматривалась в то, как Изабелла передала едва заметную испарину на его лбу и тени вокруг глаз — тени подлинной паники.       Не значило ли это, что положение его «великого Ричарда» на самом деле шаткое, и Англия сейчас боялась войны больше, чем сама Франция?       Изабелла наблюдала за принцессой, стараясь не кусать губы.       — У тебя острый глаз, дитя, — наконец произнесла Анна. — Слишком острый, чтобы ты оставалась просто одной из многих в моей свите. Твой брат просил за тебя… Что ж… с этого дня ты — моя статс-дама.       Статс-дама? По спине Изабеллы пробежали мурашки. Жан просил за нее… это был еще один его ход?       — Кроме того, — продолжила принцесса, — к следующему новолунию я выберу того, кто станет твоим мужем.       Мужем?       Изабелла знала, что однажды это случится, понимала, что, скорее всего, скоро, но все равно не была готова. Еще прошлым летом ей было абсолютно все равно, кто станет ее мужем, но теперь, когда она влюбилась в Клода… хотя Клод все равно не мог взять ее в жены. Он остался бы с ней, как духовник; это было ужасно несправедливо, но как иначе?       А если он не захочет?       Он не раз клялся ей в верности, но у любой верности могли быть границы. Одно дело — сопровождать ее в Лувре, и совсем другое — быть с ней рядом, когда она замужем за другим. Клод ревновал ее даже к взглядам, и тем более не перенесет замужества.       Ну и пусть, сердито решила Изабелла. Ну и не надо. Она поплачет и успокоится. Это пройдет. Важнее было то, что брак станет еще одной ступенью к Мирпуа.       Медленно она опустилась в глубоком реверансе.       — Благодарю вас, мадам. Ваше милосердие превосходит мои скромные заслуги, и я сделаю все, чтобы быть достойной имени, которое вы мне изберете.

***

      Видеть Клода ей не хотелось. Жана — тоже. Никого не хотелось видеть, и Изабелла, позвав Квазимодо, направилась в запущенную часть королевского сада, где живая изгородь из тиса была настолько высокой, что скрывала даже всадника.       Официально считалось, что она обучает «несчастного уродца» грамоте и манерам по просьбе Анны, и никто не решился бы ей помешать.       В ярком шелковом дублете, который принцесса приказала сшить для него ради забавы, Квазимодо выглядел нелепо и пугающе. Когда Изабелла опустилась на скамью у пересохшего фонтана, он сел на землю у ее ног.       — Вы… сердитесь, — хрипло сказал горбун, словно вспоминая, как говорить.       — Сержусь, — признала она. Не было никакой необходимости повышать голос, Квазимодо читал все по губам, поэтому Изабелла не пыталась ничего скрывать, рассказывая ему о браке. Если ее кто-то видел, видели издали, к тому же, ее лицо скрывала пола шляпки.       — Вы сердитесь, — повторил Квазимодо, выслушав. — Но будто и рады.       — Рада! — почти выплюнула она. — О, я правда рада! Земли моих предков, откуда нас выгнали, как бродячих собак, станут ближе на целую милю! Но Клод…       — Господин любит вас, — уверенно сказал горбун.       — Любит… пока я не замужем, — Изабелла скривила губы. — Потом его любовь может закончиться. Черт бы побрал его гордыню! Ну и пусть уходит в свой собор! Я люблю его, я очень сильно его люблю, но я не упущу Мирпуа из-за его ревности!       Квазимодо сочувственно смотрел на нее, явно не зная, что сказать — вряд ли он был осведомлен в превратностях любви. Изабелле стало почти смешно — кому она жаловалась сейчас? Законному наследнику престола… когда принцесса-регент была подменышем… и никто об этом не знал, только она, Жан и Клод.       — Я никогда не видела эти земли раньше, — она мечтательно прищурилась, глядя вдаль, — но Жан много рассказывал и я почти вижу их перед глазами. Камни там пахнут чабрецом и раскаленной пылью… И небо другое… Монсегюр — это цитадель, парящая в облаках… Де Леви владели этой землей веками, мы — кровь Лангедока, понимаешь?       Квазимодо замер, боясь пошевелиться, и смотрел на ее губы, ловя каждое слово.       — Кровь Лангедока, — повторила Изабелла. — Возможно, Клод думает, что мне это не нужно так, как Жану… но мне это нужно, и ради этого я готова… о, Квазимодо, лучше тебе не знать, на что я готова.       На это горбун тоже ничего не ответил.