Мадонна архидиакона Фролло

открой ворота, которых нет

я верю в то, что ты где-то здесь

я бьюсь в молитве поздней весне

ища в рутине благую весть

♫ Тэм Гринхилл — Врата готики

июнь 1483 года

      Уже два дня Клод не понимал, что происходит, и, хотя срок этот казался совершенно незначительным, для него сорок восемь часов растянулись в вечность. Две вечности, проведенные в ледяной пустыне.       Позавчера утром он столкнулся с Изабеллой в переходе у Тюильри. Раньше она, завидев его, замедляла шаг, но теперь поклонилась так низко, что он увидел лишь ее затылок и безупречно уложенные волосы, учтиво поприветствовала и последовала дальше.       После, когда он попытался заговорить о новой книге, которую привезли из Италии, она даже не подняла глаз — смотрела куда-то поверх его плеча.       Потом за обедом она смеялась, обсуждая с Флёр-де-Лис и ее свитой (которая стала и свитой Изабеллы) какие-то пустяки вроде цвета лент, но стоило Клоду подойти — и ее смех угас, сменившись маской кроткой почтительности.       Она избегала его так, как избегают назойливого, но уважаемого старика.       Лучше бы она накричала на него или ударила. Клод лихорадочно восстанавливал в памяти каждое мгновение, перебирая свои слова, как четки, и ища среди них те, что могли ранить его Мадонну. Был ли он слишком суров? Оскорбил ли ее своей невольной дрожью, когда их пальцы соприкоснулись над книгой? Может, сказал что-то не то? Или не сказал чего-то, чего она ждала?       Он же понятия не имел, как следует себя вести. Все, что он знал о женщинах — сухие трактаты Августина и Иеронима, воспевающие девство или обличающие порок. Изабелла же была даже не женщиной, а девушкой — ей было всего семнадцать…       Клод резко поднялся с кресла, подошел к зеркалу в тяжелой раме, которое редко удостаивал вниманием, и вгляделся в свое отражение при неверном свете догорающей свечи.       Из зеркала на него смотрел тридцатишестилетний мужчина. Еще не старый — для священника его ранга это был возраст триумфа, когда разум уже обрел остроту, а тело еще не начало сдавать позиции. Резкий разлет бровей, упрямая линия челюсти, темные волосы, в которых не было и намека на седину, высокий лоб, прямой нос, четко очерченные скулы. Любоваться собой Клод бы не стал, но и отвращения собственный вид у него не вызвал. Наконец, Изабелла с ее острым внимательным зрением художницы влюбилась в него, в чем призналась сама, отвечала на его поцелуи и давала понять, что хотела большего. Она смотрела на него с жадностью художника и нежностью женщины, и если она любила его — а он знал, видел, чувствовал, что это была правда, — то как она могла за два дня превратиться в эту вежливую незнакомку?       Около недели назад он стоял на коленях, пряча лицо в лавандовом шелке ее юбок, и чувствовал себя самым счастливым из проклятых. Она плавилась воском в его руках и едва сдерживала стон, когда он целовал ее пальцы… и как она теперь может быть такой… безупречной? Она досадовала на его осторожность, а теперь сама заковала себя в броню приличия… Может, она наказывала его за ту разумность и за то, что он напомнил ей о Шатле?       Клод чувствовал себя изгнанным из Рая Адамом, но Адам хотя бы знал, за что изгнан.       А может, она испугалась собственной смелости? Или увидела, что он воспринял все слишком серьезно? Или для нее это был порыв юности — в семнадцать лет чувства могут меняться так же быстро, как направление ветра в Лангедоке…       Господи, когда он уже защищал свои первые тезисы в Сорбонне, она еще не родилась. Он был старше ее почти на две жизни, и совершенно не умел быть молодым, пропустив ту пору, когда юноши учатся флиртовать, бросать мимолетные взгляды и вести пустые, но полные смысла беседы. Его юность прошла в кельях и скрипториях и в спорах о природе Троицы, а она — дитя Лиона, дитя весны, ей нужны танцы, шепот в саду, безрассудство…       В памяти невольно всплыл Жеан; чем сейчас занимается младший брат, Клод не задумывался и ему было все равно — даже если тот вправду с арготинцами, но… Жеан знал бы, что делать сейчас. Клод часто отчитывал брата за легкомыслие, но теперь отдал бы все свои знания и все тома Августина и Фомы Аквинского за одну крупицу той легкости.       Уча Жеана жить правильно, сам Клод не научился жить вообще.       Если Изабелла разлюбила его — он просто исчезнет. Он отдал ей все — жизнь, душу, все, что у него было, он отрекся от Бога ради этой юной богини, и если она отвергнет его — существование не имело смысла.       Клод опустился на колени перед распятием, переплел пальцы так сильно, что они побелели, и поднял взгляд на изломанную тень Христа на стене.       — Pater noster…       Молиться не получалось. Бог молчал, потому что Клод сам изгнал Его из своей души, и каждое слово латыни теперь казалось мертвым и лишенным смысла. Закрыв глаза, он попытался вызвать в памяти лик Небесной Девы, но вместо него увидел золото волос Изабеллы и ее холодный взгляд. К какому Господу он взывал в молитве? Его божество сейчас спало за несколько стен отсюда, и это божество было к нему безразлично.       В отчаянии Клод ударил кулаком по холодному камню пола, сбивая костяшки, но и боль не стала спасением.

***

      Небо над Сеной приобрело грязновато-желтый оттенок старого пергамента. Воздух пах раскаленным камнем, речной тиной и лошадиным потом. Со стороны Венсенского леса надвигались свинцовые тучи, птицы смолкли, редкие порывы ветра поднимали с земли сухую пыль, кружа в бессмысленном танце. Гром еще не гремел, но его предчувствие уже кололось в кончиках пальцев.       Клод стоял на открытой галерее, тяжело опираясь о каменный парапет, и смотрел, как город медленно погружается в предгрозовую мглу.       — Мэтр?       Голос Изабеллы, раздавшийся со спины, заставил вздрогнуть не хуже, чем внезапный раскат грома.       Озаренная светом умирающего солнца, она была невыносимо прекрасна. Платье цвета грозового неба подчеркивало опасные изгибы, золотистые волосы под тонкой сеточкой словно источали сияние, глаза пронзали его насквозь — воплощение ангельской невинности и хищной власти, перед которой падали ниц короли. Мадонна… богиня… его земная, капризная, жестокая юная богиня.       Клод невольно выпрямился, жадно впитывая взглядом каждую ее черту.       — Принцесса просит вас об услуге, — заговорила Изабелла, не глядя ему в глаза. — Один из слуг лорда Лэнгли совсем занемог от страха и хвори. Мадам Анна полагает, что он не дотянет до Кале без покаяния, а поскольку он не владеет ни латынью, ни французским, она вспомнила о ваших… выдающихся лингвистических талантах.       Она говорила так, словно зачитывала скучный приходской отчет… но Клод заметил, как неестественно прямо она держится, и ее голос вдруг на мгновение дрогнул.       — Примите его исповедь сегодня до заката, — намеренно еще суше добавила Изабелла. — Его приведут в ризницу святого Фомы.       Коротко склонив голову — ровно настолько, насколько того требовал этикет по отношению к архидиакону, она развернулась, чтобы уйти.       — Изабелла… — сорвалось с его губ.       Ее имя повисло в предгрозовой тишине. Плечи Изабеллы дрогнули, она напряглась, и, казалось, еще секунда — и обернется, но она ускорила шаг, и шелест ее юбок утонул в первом рокоте грома со стороны Сены.

***

      Ризница церкви святого Фомы при Лувре была строгой и неуютной. Единственное узкое окно находилось высоко под потолком, и сейчас сквозь него лился багрово-серый свет угасающего дня. Клод устроился за перегородкой исповедальни, скрывшись в тени.       Снаружи наконец громыхнуло — пока еще далеко, но пол под ногами слегка вздрогнул. Дверь скрипнула; судя по шарканью, слуга Лэнгли был действительно слаб — или от болезни, или от ужаса. По ту сторону решетчатого окна послышался глухой удар — несчастный опустился на колени, едва не упав.       — Bless me, Father, for I have sinned…       Клод закрыл глаза и выпрямил спину.       — I am listening, my son, — ответил он на безупречном английском. — Speak and do not fear.       Небо расколола первая молния, озарив ризницу мертвенно-белым светом, и на мгновение Клод увидел бледное и изборожденное морщинами лицо человека по ту сторону решетки.       — Отец мой… я пропащий человек, — забормотал он, давясь словами. — Я умираю. Я чую запах земли…       Клод устало прикрыл глаза.       — Господь милосерден к кающимся, сын мой, — монотонно произнес он. — В чем именно ты винишь себя?       — В невоздержанности, отец! В гнусном, постыдном обжорстве! — всхлипнул англичанин.       Господи. Разумом Клод все еще был там, на галерее, озаренной светом Изабеллы, и после этого ему приходилось выслушивать исповедь о грехах желудка.       — Я всегда был слаб чревом… — продолжил кающийся, — а этот луковый суп! Горячий, густой, с золотистой сырной корочкой! И хлеб, натертый чесноком, и это красное вино! Я грешил чревоугодием три ночи напролет… и это был Адвент! Святой пост, время тишины и молитвы перед приходом Спасителя, а я… я жрал!       Луковый суп? Адвент… и луковый суп?       Насколько Клоду было известно, в Англии не знали этого блюда. Луковое варево с сырной коркой и вымоченным в бульоне хлебом было едой французских рынков, бедняков и полуночных гуляк.       — И это не все, отец… Нищий… там был нищий. Цыган… Жалкий обрубок человека на деревянной тележке, замотанный в такое тряпье, что и псу негоже…       Тележка? Тряпье? Цыган? Клода бросило в дрожь — в памяти всплыл отчетливый образ.       — Тот нищий просил милостыни? — вкрадчиво спросил он.       — Он пел! — вскричал слуга. — Пел, и его голос был чист, как у ангела! Он протянул ко мне руку и молил о куске хлеба ради Младенца Христа, а мне стало тошно от его вида и я ударил его сапогом в грудь! Я перевернул его тележку и смеялся, когда он пополз по снегу, выкрикивая проклятия на своем цыганском наречии…       Клод почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Ошибки быть не могло. Обрубок на тележке, поющий ангельским голосом — одна из личин Клопена Труйльфу.       — А потом… — англичанин зарыдал. — На площади танцевала девка… цыганка… тоже цыганка… она била в бубен, а рядом танцевала коза с золочеными рогами… Все смеялись и бросали монеты… А я, одурманенный вином, пошел за ней… она завела меня в переулок… там появилась другая дьяволица… рыжая… Она усадила меня за стол, подливала вино, шептала мне на ухо такие бесстыдства от которых кровь закипала в жилах… я грешил с ней прямо там, на засаленных простынях за занавеской кабака!       В голове Клода каруселью закружились образы. Луковый суп. Адвент. Клопен Труйльфу. Эсмеральда — кем еще могла быть эта цыганка с козой? Адвент…       Другими словами, англичанин ошивался на Гревской площади в разгар зимы. Что мог там делать слуга Лэнгли? Зимой там не могло и не должно было быть англичан.       Клод поднял правую руку, совершая над решеткой крестное знамение, закрыл глаза и произнес формулу абсолюции:       — Dominus noster Jesus Christus te absolvat; et ego auctoritate ipsius te absolvo ab omni vinculo excommunicationis… In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen, — и добавил уже на английском, — Иди с миром, сын мой, и пусть Господь будет милостив к твоей душе. Твое покаяние принято.       Шатаясь и бормоча благодарности, слуга поднялся с колен. Вскоре дверь за ним захлопнулась.       Англичанин был в Париже зимой…       Клод медленно поднялся, выходя из-за решетки, и увидел, что у ножки скамьи что-то блеснуло. Что-то, что выронил этот кающийся грешник… небольшой свинцовый жетон, какие обычно выдают слугам в богатых домах как пропуск на кухню или знак принадлежности к свите.       Вспышка молнии озарила отчеканенный на металле герб — две бычьи головы.       Герб дома де Фуа.       Клода снова затрясло — если это было у англичанина… значит, Фуа связаны с Англией? Нынешние владельцы Мирпуа и Монсегюра, чьей крови хочет Жан… и чьей крови не менее сильно хочет Изабелла…       Развернувшись, Клод быстрыми шагами направился к выходу из ризницы, чтобы найти старшего де Леви, но чуть не столкнулся с младшей.       Изабелла была все еще в том платье цвета грозового неба. В той же сеточке для волос. Так же прекрасна и так же взволнована — и так же холодна.       — Мэтр Клод, — ровно проговорила она, отступив назад. — Мадам Анна велела мне узнать, принес ли слуга лорда Лэнгли покаяние.       Что, если рассказать ей?       Мысль озарила Клода, как молния.       Изабелла знала про то, что задумал Жан… Изабелла была достаточно умна, чтобы рассуждать о схоластике… Жан все равно узнает — от него или от нее, но если Клод расскажет ей, он сможет понять, насколько она осведомлена.       То, что разглашать таинство исповеди нельзя, промелькнуло в уме лишь мимолетно и забылось — на его душе скопилось столько грехов, что еще один ничего не изменил бы.       — Он принес покаяние и облегчил душу, — проговорил Клод. — А еще он обронил это.       Изабелла взяла жетон с гербом у него из рук. Вспышка молнии за окном озарила ее лицо, и на мгновение Клоду показалось, что перед ним мстительный ангел с витражей — брови взлетели вверх, ноздри хищно раздулись, а губы искривились в гримаске такой яростной ненависти, что архидиакону стало холодно.       — Фуа! — выплюнула Изабелла таким тоном, как если бы произносила грязное ругательство. — Эти стервятники… эти воры, что вылизывали сапоги каждому королю! Трусливые гиены! Значит, теперь они шепчутся с англичанами за спиной у мадам Анны! Они готовы продать Францию по кускам, лишь бы окончательно закрепить за собой то, что им никогда не принадлежало по праву!       Наконец она перестала быть холодной. Клод не мог не любоваться ее гневом, но все же коснулся ее пальцев, призывая к тишине.       — Вы говорите как Жан, — невесело улыбнулся он.       — И чувствую то же самое! — Изабелла сильнее сжала в руке жетон. — О, брат должен узнать об этом! Вы же расскажете ему?       Мысленно Клод улыбнулся тому, как легко и естественно она просила его о нарушении клятвы перед Богом, и тому, что любил ее за это святотатство. Не отвечая, он взял ее за локоть и увлек вглубь ризницы за перегородку исповедальни, где их голоса становились неразличимы для тех, кто мог оказаться за дверью.       — Прежде чем я пойду к вашему брату, ответьте мне на один вопрос, и пусть это будет ваша исповедь, здесь и сейчас, — его голос дрогнул. — Почему вы избегали меня?       В глазах Изабеллы отразилась очередная вспышка молнии.       — Потому что я… — «стар и скучен для вас» Клод договорить не успел.       — Потому что я выйду замуж! — перебила его Изабелла. — Через месяц принцесса выберет мне мужа!       Окончание ее слов заглушил раскат грома.       В ризнице стало тихо.       Клод смотрел на нее, молчал и Изабелла немного испугалась — сейчас он точно уйдет — а потом сразу же разозлилась. На него, на себя, на проклятых Фуа, на англичан, на Жана, на грозу, на Анну, почему-то заодно на Флёр-де-Лис — на всех и на все сразу.       У Клода будто земля ушла из-под ног — и вернулась обратно. Все его существо охватило невыносимое облегчение: она его любила, она была холодна не потому, что на самом деле охладела, она… сама боялась его потерять.       — Замуж… — тихо повторил он. — Да. Разумеется… и вы думали, это что-то изменит? Белла, я уже поклялся вам в верности. Божествам не изменяют из-за того, что они требуют жертв. Я буду любить вас и в шелках невесты, и в трауре вдовы, и в объятиях того пса, которого вам навяжут…       — Это несправедливо по отношению к вам, — почти испуганно прошелестела Изабелла. — Вы это не заслужили.       Клод мягко взял ее лицо в ладони и очертил большим пальцем линию губ.       — Не говорите о справедливости человеку, который добровольно погубил свою душу. И неужели вы думаете, что я отпущу вас? Нет. Кто бы ни стал вашим мужем, в какие бы края он вас ни увез, я буду там.       — Клод… — Изабелла моргнула, прогоняя набежавшие на глаза слезы.       — Я ваш духовник, и ни один муж не сможет запретить своей жене иметь наставника для ее мятежной души, — продолжил он с нежностью. — Я поеду вслед за вашим кортежем, буду сидеть за вашим столом, буду слышать ваш шепот в исповедальне… Вы никогда не будете одиноки, Белла.       Удар грома словно подтвердил его слова.       Изабелла распахнула глаза еще шире — с одной стороны, она была готова услышать и нечто подобное, с другой… это казалось невозможным, но говорил Клод именно это, и в ней вспыхнул целый вихрь чувств: она злилась на него за то, что он так легко отдает свою душу на заклание, она была тронута до глубины души от его преданности, она чувствовала невероятное облегчение, что не будет одна…       Не выдержав, Изабелла сделала шаг вперед и почти упала в его объятия, судорожно вцепившись в черное сукно сутаны.       — Вы безумец, Клод… Вы самый страшный и самый верный безумец во всем королевстве!       И разрыдалась, спрятав лицо у него на плече.       Клод замер, пораженный — он мог вынести ее гнев, мог выдержать ее холодность, но слезы…       От слез Мадонны его охватила паника.       — Изабелла… Белла, прошу вас… — пробормотал он, не решаясь ее обнять, словно она была из хрупкого стекла и могла разлететься на осколки. Наконец Клод начал неловко гладить ее по спине.       — Тише… тише… Белла, посмотрите на меня, — взмолился он. — Посмотрите… я здесь. Я никуда не уйду…       Постепенно всхлипы затихали.       Изабелла зажмурилась так, что защемило веки, и усилием воли заставила себя отстраниться от него.       — Я в порядке, — бросила она, сама в это пока не веря. — Просто… все это. Лувр… принц… Фуа… этот брак… и вы. Я не хотела вас ранить, но если бы вы узнали, что я выйду замуж, и… просто… вернулись в свой собор… я бы сожгла этот собор до основания!       Оглушенный этой внезапной вспышкой, Клод смотрел в ее покрасневшие пылающие глаза и чувствовал, как внутри закипает темный восторг. Его хрупкая Мадонна была готова превратить Нотр-Дам в пепел лишь за то, что он мог бы оставить ее… В ней жил не только ангел. В ней жил Люцифер — и это почти пьянило.       — Жгите, — решительно произнес он. — Если я когда-нибудь осмелюсь оставить вас ради тишины своих келий — жгите все, и пусть этот собор станет моим погребальным костром.       — И сожгу! Клянусь, я не оставлю там камня на камне! — шепнула Изабелла прямо ему в губы, прежде чем поцеловать — коротко и порывисто, и отстранилась до того, как он успел ответить. Быстро вытерла остатки слез тыльной стороной ладони, выпрямилась и поправила платье.       Клод восхищенно смотрел на нее.       Афродита… сейчас, стоя перед ним в сиянии молний, она была Афродитой. Но не той нежной пенорожденной девой, а грозной богиней, чья власть была древнее самих законов Олимпа, ибо Афродита умела быть беспощадной и не прощала тех, кто презирал ее дары или пытался скрыться от нее за стенами храмов. Она страшно мстила, превращая жизнь отвергнувших любовь в руины, лишая их рассудка и покоя…       — Жан во внутреннем дворе, — сказала Изабелла, прерывая его грезы. — Идите к нему. Скажите все. О жетоне, о Фуа… обо всем.       Кивнув, она пошла к выходу из ризницы, не оглядываясь.