Мадонна архидиакона Фролло

я найду тебя, моя светлая леди

даже в замке серых теней

белым зверем брошусь по легкому следу

по дороге в тысячу дней

♫ Тэм Гринхилл — Светлая леди

22 июля 1483 года

      Июльское небо выцвело и дрожало от зноя, благоухая едкой пылью городских дорог, ароматом перегретого речного ила и приторным запахом цветущих лип. Старые крепостные стены Лувра излучали жар, словно гигантские печи, до которых страшно было дотронуться ладонью. Трава в садах начала желтеть, розы клонили головки к растрескавшейся земле, шпили Собора Парижской Богоматери на другом берегу реки казались миражом. Во внутреннем дворе дворца царила неестественная тишина, нарушаемая лишь сухим стрекотанием цикад и ленивым плеском фонтанов, чьи струи не успевали охладить раскаленный мрамор парапетов.       В честь дня Марии Магдалины Анна де Божё приказала превратить парадный двор и прилегающие к Лувру сады в подобие восточного шатра. Вдоль главных аллей были возведены временные галереи из ветвей ивы и мирта, которые слуги постоянно кропили колодезной водой. Огромные чаши из чеканного серебра лопались от гор персиков из Турени и темного винограда, на который слетались тучи ос. Под сенью векового каштана посреди сада установили временный алтарь с реликварием, хранящим частицу мощей святой.       Праздник начался с мистерии, которую на подмостках перед фасадом дворца играли бродячие актеры. Дамы в платьях из шелка и атласа обмахивались веерами, кавалеры, скованные бархатными камзолами, едва скрывали раздражение.       Изабелле тоже лишь чудом удавалось скрывать ярость.       Как Анна и обещала, спустя месяц она узнала имя своего будущего мужа, и это казалось какой-то злой насмешкой. С одной стороны, принцесса вправду подобрала ей превосходную партию, достойную «племянницы» кардинала из рода Бурбонов — жених был богат, знатен и к тому же молод. С другой стороны…       Его звали Гастон II де Фуа-Грайи, виконт де Нарбонн, и он злил ее одним своим существованием. Фуа! Принцесса знала, что их дома не в восторге друг от друга, и, видимо, пыталась через этот брак помирить их — или же это был изящный плевок в лицо, чтобы Леви знали свое место.       — Теперь я понимаю, почему Господь послал Парижу такую жару, — усмехнулся Гастон, приветствуя ее с изысканным поклоном. — Ему просто нужно было, чтобы вы вышли в сад в этом платье.       Он рассматривал ее с неприкрытым интересом и восхищением, и, казалось, находил очаровательной. Изабелла покривила бы душой, если бы в ответ посчитала жениха некрасивым — он был очень хорош собой. Старше нее всего на пару лет, но уже лишенный юношеской угловатости, с темными и слегка вьющимися от зноя волосами и карими глазами, в которых плясали веселые искры, Гастон легко мог очаровать почти любую девицу.       Почти любую. Изабелле он не нравился — и потому, что он был из Фуа, и потому, что она любила Клода, и просто… потому что. Он не понравился бы ей, даже если бы носил другое имя и не был бы ее женихом, и даже если бы она не была влюблена. Ее привлекали иные лица, иной тип красоты, и вины в том ничьей не было.       — Это платье — лишь дань уважения празднику святой Магдалины, виконт, — сухо ответила Изабелла. — Его пожелала видеть на мне ее высочество. Я рада, что ваши с ней вкусы совпадают.       — Как вы холодны. Что ж, в такую жару лед просто спасителен, — усмехнулся Гастон. — Вы позволите составить вам компанию в тени?       Как будто она могла отказать.       Со стороны они выглядели великолепно — золото его камзола вспыхивало рядом с благородным кремовым шелком ее платья, его темные кудри и ее золотистые локоны превосходно контрастировали, и Изабелла замечала, как другие молодые придворные обоих полов бросают на них восхищенные и завистливые взгляды.       — Мадам де Божё упоминала, что вы наделены талантом художника, — снова заговорил Гастон.       Изабелла невольно вскинула подбородок.       — Принцесса слишком добра к моим скромным упражнениям. Это лишь способ скоротать время.       — Не скромничайте, Изабелла, — усмехнулся он. — Принцесса не из тех, кто расточает похвалы впустую. Знаете, в моем замке свет падает в окна так, что стены кажутся сделанными из чистого золота, и я подумал… возможно, там вы найдете достаточно вдохновения, чтобы запечатлеть что-то более живое, чем библейские сюжеты.       — Например?       — Например, своего мужа, — его улыбка стала дерзкой. — Я был бы не против стать объектом вашего пристального внимания на несколько сеансов.       — Боюсь, вы найдете процесс позирования невыносимо скучным, — отрезала Изабелла.       — С вами — вряд ли, — Гастон склонил голову набок. — К тому же, я очень терпелив, когда дело касается того, что мне по-настоящему нравится.       — Так вы ценитель искусства?       — Скажем так, я поклонник всего подлинного, а ваша ледяная вежливость, за которой вы прячете гнев — это самое живое, что я встречал в этом чопорном дворце, — он облокотился на каменные перила галереи. — В Нарбонне я прикажу обустроить для вас студию в самой высокой башне, где солнце задерживается дольше всего. Рисуйте там что угодно — хоть ангелов, хоть демонов, только в конце дня спускайтесь к ужину.       Предложение звучало заманчиво, и если бы исходило не от Фуа, Изабелла бы вправду была рада. Она хотела вернуть родовые земли, но также она хотела свободы — именно такой свободы. Просто рисовать то, что она хочет, имея для этого все необходимое, включая время… И Клод последует за ней… У нее будет возможность и видеть его, и заниматься искусством… но делить постель придется с другим.       — Мало кто из мужчин вашего положения готов предоставить супруге не только кров, но и право на уединение, — так же ровно произнесла Изабелла.       Гастон коротко и негромко рассмеялся, глядя на нее так, как охотник смотрит на проявляющую характер породистую гончую.       — О, мадемуазель, я честный человек, и вправду готов предоставить вам свободу, но оставлю и за собой право… на уединение иного рода. Полагаю, в большом замке нам обоим будет достаточно места, чтобы не мешать друг другу наслаждаться жизнью так, как мы привыкли.       — Вы имеете в виду?.. — Изабелла вскинула бровь.       — Если вы не станете донимать меня расспросами о том, где я провел вечер, я обещаю никогда не входить в вашу студию без стука, — развел руками Гастон. — Согласитесь, это честная сделка. Я не требую от вас любви, вы не требуете от меня верности. Мы будем образцовой парой для всего Лангедока.       Вместо положенной горечи Изабелла ощутила лишь облегчение — это было гораздо лучше, чем если бы ее муж оказался ревнивым собственником или, упаси Боже, влюбился в нее по-настоящему. Ревность утомляла бы ее, а обманывать искренне влюбленного человека было бы гадко. Гастон же не питал иллюзий и не предлагал иллюзий ей, и в этот момент он почти ей понравился.       — Приятно знать, что мы понимаем друг друга, виконт, — усмехнулась Изабелла, со щелчком закрыв веер, и украдкой взглянула в сторону Клода.       Он стоял в тени каменной аркады, сжимая в руках требник в кожаном переплете с такой силой, словно собирался раздавить книгу, и смотрел на нее с такой мукой и яростью, что она чуть не поежилась.       Гастон проследил за ее взглядом, оценивающе осмотрев Клода.       — Должен признать, ваш дядя обладает довольно специфическим вкусом. Приставить к такой цветущей розе, как вы, это живое воплощение Великого поста… В этом есть определенный юмор, не находите?       — Мэтр Фролло — один из величайших умов университета и человек редчайших познаний, — еще холоднее прежнего отрезала Изабелла. — Я глубоко уважаю его суждения.       Гастон понимающе приподнял бровь.       — О да, я слышал, что ваш духовник — один из самых ученых мужей Парижа. Однако, должно быть, кардинал очень дорожит вашим благочестием, раз выбрал в качестве стража вашей души именно его.       — Мой дядя ценит его интеллект и непоколебимую верность принципам.       Очевидно, Гастон уловил, что затронул опасную тему — Изабелла знала, что ничем не выдала свои истинные чувства и что по ее словам можно было понять лишь то, как она уважает Клода, но именно это виконта и смутило.       — Прошу меня простить, мадемуазель, — искренне произнес он. — Я не хотел выказать неуважение к человеку, которого вы столь высоко цените. Мой язык порой движется быстрее разума.       Изабелла промолчала и он сделал шаг назад, коротко склонив голову.       — До встречи за ужином. Надеюсь, к вечеру я смогу вернуть ваше расположение.       Когда Гастон удалился, она медленно повернулась и пошла к Клоду, который казался еще бледнее, чем прежде.       — «Уединение иного рода»… — прошипел он. — Этот… гасконский пастух смеет говорить вам об изменах еще до того, как вы обменялись кольцами?       Изабелла быстро окинула взглядом длинную анфиладу галереи и пространство между колоннами.       — Тише, мэтр, — шепнула она. — Неужели вы не понимаете? Это свобода, о которой я не смела и мечтать. Пусть он наслаждается своим уединением, пока я наслаждаюсь своим.       — Вы правы, — горько усмехнулся Клод. — Но знать, что вы, совершеннейшее творение Господа, достались тому, кто считает ваше общество обременительным…       Изабелла прикрыла глаза.       — Он станет моим мужем. Вы же знаете… Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить. Народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом.       Говорилось это якобы о виконте, но по тому, как расширились и сверкнули глаза Клода, она поняла, что он уловил смысл и осознал, что речь вовсе не о ее муже.       — Жена связана законом, доколе жив муж ее, — прошелестел Клод, — но если муж ее умрет, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе.       Изабелла взглянула на него почти испуганно. Умрет? Не то чтобы ее не прельщала перспектива остаться вдовой — это была бы неслыханная удача, но муж ей доставался молодой и здоровый… хотя именно это и могло стать его погибелью. Несчастный случай на охоте… на турнире… вызов на поединок… наконец, яд… если Клод уже погубил ради нее свою душу, что остановит его? Если она станет вдовой, получит еще больше свободы, чем в браке с безразличным к ней человеком… и никого не удивит, что с ней останется ее духовник, чью кандидатуру одобрил сам кардинал.       Гастон де Фуа был симпатичным, но он был Фуа и одно это лишало Изабеллу всякой жалости; между привлекательным незнакомцем из вражеского рода и архидиаконом, в которого она влюбилась, выбор был очевиден.

***

      Кроме мистерии и танцев, в честь праздника Анна распорядилась возвести в дальнем конце сада Павильон Иллюзий, напоминающий перевернутый лотос. Его стены были сотканы из лионского шелка и драгоценного китайского крепдешина, и ткань ниспадала каскадами, закрепленная золочеными шнурами на бамбуковых опорах, а крыша представляла собой купол из пергамента, расписанного звездами. Внутри павильон был разделен полупрозрачными занавесями, и повсюду на тонких кованых кронштейнах стояли сотни масляных ламп в разноцветных стеклянных колбах. Между двойными слоями ткани актеры и марионетки разыгрывали сцены из античных мифов, но вместо людей и кукол зрители видели лишь изящные силуэты, плывущие по шелковым стенам.       — Гастон де Фуа… — мечтательно протянула Флёр-де-Лис, поудобнее устраиваясь на мягких подушках. — Один из самых знатных и богатых людей на Юге… и так красив! Тебе сказочно повезло!       Изабелла улыбнулась краем губ.       Они сидели вдвоем на широком низком диване, обитом лионским шелком, напротив стены, по которой скользили призрачные тени из «Метаморфоз» Овидия: руки нимфы Дафны превращались в ветви лавра.       — Я уже представляю, как ты приедешь к нам с Жаном в гости, когда мы обустроим поместье под Парижем, — продолжила Флёр-де-Лис. — Там обязательно будет сад с розами и терраса, обращенная к закату, чтобы мы могли пить вино и смотреть, как солнце тонет в Сене… и там не будет слышно ни гула парижских толп, ни звона соборных колоколов. Только тишина, шорох ветра в цветах, и… — она лукаво взглянула на подругу, — возможно, топот ножек маленьких де Леви.       — Я за вас счастлива, — искренне сказала Изабелла. Почти искренне: брата она все еще ревновала, но Флёр-де-Лис вела себя так мило, что Изабелла начинала думать — ей она готова простить близость с Жаном.       — О, а как я счастлива! — Флёр-де-Лис довольно порозовела. — Жан окружен таким почтением, сама принцесса Анна его слушает, но когда я вхожу в зал — сразу чувствую на себе его взгляд… он обращается со мной, как с хрупким сокровищем…       Тени павильона продолжали свой изменчивый танец. Дафна окончательно превратилась в дерево, и теперь по стенам заскользили силуэты Персея и Андромеды: огромное морское чудовище медленно приближалось к прикованной к скале деве.       Вдруг Флёр-де-Лис осеклась и, порывисто схватив Изабеллу за локоть, зашептала прямо в ухо:       — Белла, скажи мне правду… Как могло случиться, что он до сих пор не был женат? Ему тридцать шесть — это самый расцвет для мужчины, он красив, он знатен, он гений! Я просто не верю, что за все эти годы ни одна женщина не заманила его в свои сети! Иногда мне кажется… может быть, он овдовел? Может быть, у него была какая-то великая трагическая любовь, о которой он молчит, чтобы не ранить меня?       Изабелла сдержала смешок. Представить Жана трагически влюбленным было так же нелепо, как вообразить Квазимодо на троне в королевских шелках.       — Нет, дорогая, — мягко возразила она. — Его единственной страстью до встречи с тобой была наука. Он чуть ли не ночевал в лионских библиотеках, и книги интересовали его намного больше женщин. Ты же знаешь, он друг мэтра Фролло. Они подружились, когда учились вместе, и они очень похожи… только выбрали немного разные пути.       — Какое счастье, что разные, — тихо рассмеялась Флёр-де-Лис. — Иначе я бы никогда не решилась даже заговорить с ним. При всем моем глубоком уважении к мэтру Фролло, рядом с ним я чувствую себя так, будто стою перед судом инквизиции. От него веет таким холодом и… такой суровой святостью, что хочется немедленно покаяться во всех грехах, даже в тех, которых я не совершала.       Персей на стене занес меч над чудовищем. Заплясали нимфы, а затем их тени сменились очертаниями гончих, преследующих Актеона.       — Мэтр Фролло действительно суров, — вынужденно признала Изабелла, думая, что за сегодня уже дважды выгораживает Клода, — но он очень умный человек.       — О, я в этом не сомневаюсь! — горячо воскликнула Флёр-де-Лис. — Но Жан… когда он начинает говорить, мне кажется, что я слушаю музыку, смысла которой не понимаю, но это-то и завораживает до дрожи… На днях он рассказывал мне, как движутся соки в растениях и как звезды влияют на наше самочувствие… Боже мой, этот человек знает, как устроен мир! И он объясняет мне все по несколько раз, терпеливо, без тени насмешки…       Вдруг шелковый полог павильона резко взметнулся, и гончих, терзающих Актеона, на мгновение накрыла другая тень.       — Так вот на кого вы меня променяли, — негромко сказал Феб. — На обычного сухаря, который травит вам байки об устройстве сорняков.       Флёр-де-Лис побледнела.       — Перестаньте, Феб! Вы ведете себя недостойно!       Он криво усмехнулся.       — А достойно ли было со стороны благородной девицы бросаться в объятия первого встречного лекаря?       Только что бледная, Флёр-де-Лис мгновенно вспыхнула от ярости.       — Как смеет говорить мне о благородстве тот, кто сначала клялся мне в любви, а после волочился за цыганкой по самым грязным притонам Парижа?!       — Это было просто развлечение! — побагровел Феб. — Клянусь честью, кузина, вы придаете слишком много значения пустякам! Эта… как ее… Эсме… Энда… Симиляр… Тьфу, проклятье, — он раздраженно мотнул головой, — эта чертовка с козой не стоила и вашего мизинца! Я просто хотел немного развеяться! Мужчине моего положения положены маленькие слабости!       — Вы даже имени ее не помните, — брезгливо скривилась Флёр-де-Лис. — Или же таких у вас было много? О, конечно, как я не догадывалась раньше! Эта цыганка не могла быть единственной!       Изабелла притихла, наблюдая: сцена рядом стала интереснее сцен, которые разыгрывали тени.       — Подумаешь, имя! — Феб раздраженно махнул рукой, едва не задев эфесом шпаги подставку с благовониями. — Она была лишь уличной грязью и не более того! Да, я гулял, я пил вино и наслаждался жизнью, но я всегда знал, где мой дом и кто моя настоящая невеста! А вы мстите мне! И вы губите себя! Этот ваш Жан — не мужчина! Вы думаете, он будет восхищаться вашей красотой? Он пресытится изучением вашей души и вернется к своим книгам, а вы останетесь в пустоте!       — Замолчите, — не выдержала Изабелла. — Вы говорите о моем брате.       Феб резко повернулся к ней.       — О, конечно! Ваш драгоценный брат! Как же я мог забыть! Вы ведь из одной породы, не так ли? Это ведь вы нашептывали моей кузине все эти сказки о благородном спасителе, чтобы пристроиться к самому богатому приданому Парижа?       — Вам сказано замолчать!       Флёр-де-Лис вскочила с дивана, сжимая кулачки. Феб изумленно вскинул брови — такой вспышки от кузины он явно не ожидал.       — Я бы отдала все свое приданое до последнего су, лишь бы никогда больше не слышать вашего голоса и не видеть вашей самодовольной ухмылки! — продолжила она, шагнув к нему ближе, и на миг Изабелле показалось, что Флёр-де-Лис готова вцепиться ногтями в его лицо.       — Флёр… — заикнулся Феб.       — Убирайтесь вон! — отрезала она. — Если вы еще хоть раз посмеете оскорбить семью де Леви или появиться в моем доме — я лично добьюсь вашего перевода в самый глухой гарнизон на границе!       Лицо Феба стало землисто-серым.       — Пошли вы все к черту! — выплюнул он и резко развернулся, чтобы уйти.       Тяжелый офицерский плащ взметнулся, сбивая с треноги чашу с горящим маслом.       Огненная река полилась прямо на сухие декоративные цветы у ног Изабеллы.

***

      — Скажите, мэтр де Леви, — Гастон поправил расшитую золотом перевязь, щурясь от бликов заходящего солнца, — а правда ли то, что учителя в Монпелье… м-м-м… не довольствуются только одними книгами Галена?       Другими словами: правда ли, что в Монпелье вскрывают трупы. Жених Изабеллы проявлял образованность — до этого он обсуждал с Клодом Аристотеля и спрашивал, почему Церковь так печется о теле, чтобы то могло воскреснуть в Судный день, если тело — лишь бренная оболочка.       Клод почти физически чувствовал ненависть Жана к этому человеку. Тот никак не проявлял этого, говоря с женихом сестры вежливо, и Гастон ничего не смог бы заподозрить — как и кто-либо другой, но Клод знал друга слишком давно и видел, что тот чудом сдерживается, чтобы не вцепиться собеседнику в горло.       — Истинное искусство медицины следует познавать, не только слепо следуя древним текстам, — проговорил Жан. — В Монпелье не желают нарушать покой мертвых, но ищут способы продлить жизнь.       — Как вы похожи! — рассмеялся Гастон. — Ваша сестра всего четверть часа назад отвечала мне с той же ледяной изысканностью. Должно быть, в ваших жилах течет не кровь, а замерзшее бургундское вино.       Даже Клоду стало холодно. Гастон был прав — Изабелла и Жан были очень похожи. До сих пор он не замечал этого, ослепленный ее красотой, но все чаще ловил себя на том, что понимает — часто Изабелла говорит словами брата, у нее те же интонации, то же выражение лица и тот же блеск глаз, и не потому, что старший де Леви научил ее этому — просто она думает и чувствует так же.       — Моя сестра слишком хорошо воспитана, чтобы выказывать иные чувства в ответ на излишнюю фамильярность, — отрезал Жан.       Вдруг на каменных балясинах террасы заплясал странный неестественный свет.       Гастон открыл было рот, но его взгляд, устремленный поверх плеча Жана, внезапно остекленел.       — Взгляните… — только и смог выговорить виконт, указывая рукой в сторону садов.       Жан резко обернулся.       Павильон пылал, как гигантский фонарь. Сквозь полупрозрачные стенки шатра было видно, как огненные змеи стремительно взбираются к куполу, пожирая изящные драпировки.       Из дверей павильона выскочил Феб, пробежал несколько шагов, споткнулся, исступленно оглянулся на полыхающий вход и, нелепо взмахнув руками, бросился прочь в сторону гвардейских казарм.       Следом за ним выбежала Флёр-де-Лис и упала на траву, кашляя и рыдая.       Там же была Изабелла… Клод знал, что она пошла туда с подругой…       Жан бросился к невесте, опустился рядом с ней, заглядывая в лицо — Клод видел это как сквозь туман.       — Гвардия! — голос Анны раздался будто издалека. — Оцепить павильон! Тащите воду из фонтанов! Лишних — прочь!       Пропитанные благовониями портьеры превратились в огненные водопады. Обрушилась одна из декоративных перегородок.       Забыв обо всем, Клод метнулся к павильону, но путь ему преградил упавший край купола. Вход стал сплошной огненной стеной.       Неужели Бог заберет ее? Неужели… за его грехи…       Рядом что-то кричал Жан, плакала Флёр-де-Лис, отдавала какие-то приказы Анна — он ничего не слышал, кроме треска пламени.       Ангел явился к нему и ангела забирало небо, а он не мог ничего сделать…       Клод рухнул на колени прямо в траву и судорожно сплел пальцы, пытаясь вознести молитву, но вместо святых слов в голове звучало только ее имя.       Внезапно раздался грохот — охваченная огнем боковая стена павильона разлетелась в щепки.       Из самого пекла, сквозь стену дыма и искр, вырвался Квазимодо — костюм шута горел у него на плечах, он почернел от копоти и казался видением из преисподней.       Он нес на руках Изабеллу.       Крик замер в горле у Анны де Божё. Жан застыл, не добежав несколько шагов. Флёр-де-Лис осеклась, захлебываясь рыданиями.       Проигнорировав всех — королеву, брата Изабеллы, ее жениха, отчаянно зовущую ее подругу — Квазимодо подошел к Клоду, опустился на колени и положил свою драгоценную ношу на траву прямо перед ним — почти в его объятия.       — Хозяин, — хрипло сказал он, — она жива.       Ресницы Изабеллы дрогнули, словно в подтверждение словам горбуна. Клод оцепенел, не веря в реальность происходящего, не решаясь коснуться ее, будто она могла разлететься на осколки от прикосновения.       — Белла!       Жан рухнул на колени рядом, оттолкнув плечом Квазимодо, схватил ее за плечи и прижал к своей груди, баюкая в объятиях.       — Я… — прошелестела Изабелла.       — Тише, — он отстранился, чтобы быстро ощупать ее лицо и руки, убеждаясь, что все в порядке. — Все хорошо, дорогая, с тобой все хорошо, тебя спасли…       Клод почувствовал себя лишним. Ему казалось, все здесь почувствовали себя лишними, даже Анна де Божё, пока брат и сестра де Леви смотрели друг другу в глаза… а он думал, что Жан использует Изабеллу и ставит на кон в своей игре… Так оно и было, но она сама приняла такое решение, и Клод наконец осознал, что если бы она чего-то не хотела — Жан никогда не заставил бы ее.       — Мадам! — вдруг вскрикнула Флёр-де-Лис. — Мадам Анна! Это он устроил пожар!       Феб замер у края террасы, бледнея, как полотно.       — Он ворвался в павильон! — Флёр-де-Лис указала рукой в его сторону. — Он устроил гнусную сцену! Он оскорблял нас, потому что я расторгла нашу помолвку! Он перевернул чашу с маслом! Он видел, как вспыхнули цветы у ног Изабеллы! Он видел, что огонь идет прямо на нас, и он просто… он просто сбежал и бросил нас там умирать!       Жан медленно поднялся с колен, передав Изабеллу в объятия Клода. Анна де Божё сузила глаза.       — Сбежал? — негромко переспросил до того молчащий Гастон, опуская руку на эфес шпаги.       — Подойдите ближе, капитан де Шатопер, — произнесла Анна, одним жестом одновременно останавливая Гастона и приказывая гвардейцам перекрыть Фебу путь к отступлению.       Феб, спотыкаясь, сделал несколько шагов, не смея поднять глаз.       — Вы, кажется, забыли, в чьем доме находитесь и чье спокойствие охраняете, — громче заговорила принцесса. — Мадемуазель де Леви — племянница его высокопреосвященства кардинала Бурбонского. В ней течет та же кровь, что и во мне и в короле Луи. Вы посягнули на жизнь особы, принадлежащей к величайшему дому Франции. Оставить ее умирать в огне, который вы сами же разожгли — это измена.       — Мадам! — Феб упал на одно колено. — Я не знал… я не хотел…       — Взять его, — приказала Анна. — В Консьержери. В самую глубокую камеру. Завтра утром я сама сообщу кардиналу, как его племянницу едва не сожгли заживо по вине этого ничтожества.       Гвардейцы сорвали с Феба офицерскую перевязь и грубым рывком подняли на ноги.       Не думая о Фебе — ни о чем и ни о ком не думая — Клод крепче прижал к себе Изабеллу, благодаря небо за эту дарованную ему милость.