26. Опасное лето
17 января 2026 г., 19:25
и не надо о снах и вере
о клинке, за спиной хранимом
ветер смоет мои потери
даст твое позабыть мне имя
♫ Мельница — Опасное лето
июль 1483 года
Старый серый камень за долгий июльский день раскалился настолько, что воздух во дворе дрожал маревом. Солнце стояло в зените, озаряя выщербленные булыжники ослепительным светом, единственным спасением от которого были аркады первого яруса, где в чернильной прохладе галерей застыли гвардейцы. На выступах и карнизах сидели жирные городские голуби. Флёр-де-Лис пряталась в тени одной из верхних галерей за пыльной шторой. Ее не должно было здесь быть, но она не могла не прийти — слишком сильно хотела это увидеть. Возможно, она поступала плохо, желая лицезреть чужое унижение, но разве Феб не унизил ее раньше? Унизил, и не один раз. С этой цыганкой… и до того — теперь она вспоминала все до мелочей. Феб часто опаздывал к ужину, врываясь в гостиную с наспех поправленной перевязью, и от него пахло дешевым кислым вином, а порой — тяжелым духом чужих притираний, которые никак не могли принадлежать знатной даме. Он слушал ее рассказы о вышивке или городских сплетнях, глядя сквозь нее, и на его губах играла рассеянная полуулыбка, которую она принимала за нежность, а теперь понимала — он просто думал не о ней, вспоминая свои победы. Однажды в саду у него из кармана выпала измятая лента — ярко-алая, вульгарная, совсем не подходящая к ее пастельным нарядам, и на ее недоуменный вопрос он лишь хохотнул, небрежно бросив, что это трофей, отнятый у пьяного школяра — и она поверила. Поверила, потому что не верить было страшно. Даже его слуга всегда смотрел на нее с какой-то скрытой жалостью, едва сдерживая ухмылку, когда передавал очередную записку о срочном карауле или ночном объезде застав. Флёр-де-Лис была почти благодарна цыганке, с которой измена Феба раскрылась, потому что иначе она вышла бы за него замуж. Потому что матушка настояла бы, убедив ее, что все мужчины — большие дети, что после свадьбы он остепенится, что следует быть выше этого, не опускаясь до ревности, которая портит цвет лица… И Флёр-де-Лис терпела бы, потому что все так жили, улыбаясь по утрам мужу, который вернулся на завтрак из притона, и сгорая от тихого отчаяния. Было бы легче, если бы она не любила его, но она его любила, пусть это чувство и таяло, уходя вместе с детством. Сейчас во Флёр-де-Лис не осталось ни капли тепла к бывшему жениху. По периметру двора застыли стрелки из личной охраны принцессы. В центре возле врытой в землю низкой наковальни стоял палач Шатле, держа руки на рукояти тяжелого молота. Его подручный с безразличным лицом раскладывал на камнях зубила и клещи. Чуть поодаль в тени одной из арок стоял герольд, держащий в руках длинный свиток с печатью из красного воска. Рядом с ним на низком табурете устроился писец с чернильницей и перьями. Жан стоял в тени галереи, почти под тем местом, где пряталась сама Флёр-де-Лис. На крытой судейской ложе, нависающей над двором, гордо выпрямилась Анна де Божё, и по ее медленному кивку начальник караула громовым голосом скомандовал: — Ввести осужденного! Тяжелая железная дверь в основании башни Цезаря со стоном отворилась, и гвардейцы вывели Феба. После трех дней в камере он выглядел тенью прежнего себя — некогда щегольские усы жалко обвисла, офицерский колет был грязен, в глазах поселился затравленный блеск. Его вывели на середину двора и остановили перед наковальней. Флёр-де-Лис со смесью ужаса и восторга подумала, что ей его совершенно, абсолютно, ни капельки не жаль. Анна де Божё подошла к краю парапета. — Феб де Шатопер, — холодно заговорила она. — Три дня назад вы совершили поступок, недостойный дворянина и офицера. Вы оставили в смертельной опасности даму королевской крови и предали доверие, оказанное вам короной. В тишине было слышно, как где-то в вышине хлопают крыльями голуби и как изредка звякает сбруя лошадей за воротами. Анна обернулась к герольду. — Читайте приговор. Герольд выступил из тени арки и развернул пергамент. — Именем короля Людовика Одиннадцатого и по воле мадам Анны, регента Франции! Все гвардейцы одновременно выпрямились, ударив древками алебард о камни. — Мы, герольдмейстер судебной палаты Консьержери, объявляем приговор Фебу де Шатоперу, капитану королевских стрелков. За проявленную позорную трусость, за оставление поста в минуту опасности и за небрежение честью, приведшее к угрозе жизни знатных дам и особ, близких к престолу… Феб дернулся, словно его хлестнули плетью, пошел красными пятнами и судорожно вцепился в пустые петли колета, где раньше висела офицерская перевязь. — …приговариваем вышеозначенного Феба де Шатопера к гражданской казни и полному лишению рыцарского достоинства. С сего мгновения он лишается права носить шпагу, именоваться офицером и состоять на службе Его Величества. Имя его подлежит вычеркиванию из списков гвардии, а герб его — осквернению. Палач Шатле взял с наковальни тяжелое зубило, и звук металла о металл заставил Флёр-де-Лис вздрогнуть. — Дополнительно бывшему капитану вменяется в обязанность покинуть пределы Парижа в течение двадцати четырех часов. Ему запрещается приближаться к столице, а также к резиденциям принцессы-регента и семьи де Леви на расстояние пятидесяти лиг. В случае нарушения — смерть через повешение без суда и следствия. — Исполняйте, — приказала Анна. Палач взял шпагу Феба с эфесом в виде золоченых львов. Его подручный с силой прижал клинок к холодной наковальне, и сталь жалобно звякнула. Занесенный тяжелый молот отразил солнечный блик и обрушился вниз. По двору прокатилось эхо, ударившись о стены башен. Клинок разлетелся ровно посередине — один обломок остался под молотом, а острие отлетело в сторону и упало на булыжники у сапог Жана. Феб обмяк в руках стражников так, словно молот ударил не по шпаге, а по его позвоночнику. Второй удар палача раздробил эфес, превращая золоченых львов в бесформенное месиво. Обломки упали в пыль под ноги осужденному. — Вы больше не рыцарь, — провозгласил герольд. — Уходите. Флёр-де-Лис медленно отпустила край пыльной занавески. Это было… жалко, но в то же время она не испытала сочувствия. Злорадства в полной мере тоже, и все-таки… ее не покидало ощущение правильности. Так должно было быть. Это было справедливо. Феб вел себя недостойно дворянина и лишился права им быть — и теперь он сможет вести именно ту жизнь, которую вел за ее спиной в притонах и кабаках. Почему-то ей хотелось смеяться.***
Клод сидел у окна, уставившись на пергамент, который не читал уже час. Последние три дня, прошедшие с дня Магдалины, Лувр напоминал растревоженный улей. Приготовления к двойной свадьбе — Анна де Божё пожелала устроить брак брата и сестры де Леви в один день — достигли того лихорадочного пика, когда шум в коридорах не затихал даже к полночи: по коридорам сновали портнихи, согнувшиеся под тяжестью рулонов лионского бархата и фламандского кружева, ювелиры доставляли ко двору тиары и ожерелья, каждое из которых стоило нескольких деревень… Клоду была безразлична беготня и радостный щебет Флёр-де-Лис, но суета вокруг Изабеллы жгла его раскаленным клеймом. Едва месяц назад принцесса пообещала ей найти достойную партию, как в мастерские модисток тайно были отправлены мерки и лучшие отрезы лионского шелка. Платье шили вслепую, готовя его для безымянной невесты, а теперь, когда имя жениха было названо, оставалось лишь подогнать кружева по фигуре, и каждый новый стежок на этом проклятом платье приближали минуту, когда его Мадонна станет недосягаемой. Изабелла оправилась от пережитого пожара с поразительной быстротой. Другая на ее месте неделями не покидала бы опочивальни, изнывая от нервической лихорадки, но она уже на следующий день вела себя, как обычно — вежливо приседала в реверансах перед Анной, примеряла наряды, смеялась с подругами и холодно отвечала на любезности Гастона, который вертелся вокруг нее, словно назойливый паж. Сначала он открыто заявил своей невесте, что верность не входит в его планы, а теперь изображал из себя преданного рыцаря: подносил ей прохладительное питье, поправлял подушки, рассыпался в светских комплиментах — делал все, что полагалось делать жениху. Как же Клод его ненавидел. Изабелла, меж тем… будто меняла гнев на милость, оттаивая и обращаясь к Гастону на полтона теплее. Это было хуже всего: Клод убеждал себя, что его Мадонна просто слишком добра, и, видя, что жених старается, не может оставаться полностью безразличной, но что, если она вправду увлечется им? Он не скрывал от нее, что не будет верен, но он вел себя так обаятельно, а она была такой юной… впрочем, Гастон все еще принадлежал к роду Фуа, и это Клода немного успокаивало. Ненависть Изабеллы к Фуа пылала слишком сильно и ярко, и затмила бы все попытки Гастона ей понравиться. Возможно, по-человечески он мог стать ей симпатичен, но она не любила бы его, как мужчину. Или… До того, как Клод принял сан и принес обеты целомудрия, он не был святым и знал, как близость меняет женщину, как взгляд ее становится туманным, а движения — лениво-грациозными после ночи, проведенной в объятиях желанного мужчины. Он на собственном опыте познал, что плотская страсть способна соединять двух людей, даже если их души бесконечно далеки друг от друга. Клод сам до дрожи в пальцах желал Изабеллу и верил, что его любовь принесла бы ей истинное блаженство, и будь Гастон де Фуа немощным стариком, архидиакон лишь снисходительно наблюдал бы за этим формальным союзом, но Гастон был молод и красив и — что, если ей будет с ним хорошо? Он предложил ей свободу, он мог превратить ее жизнь в бесконечную череду праздников в Лангедоке, и тогда его измены могут стать для нее лишь досадной мелочью, и Изабелла будет воспринимать их с легкой улыбкой, зная, что именно в ее постели муж находит истинное наслаждение… Клод представил, как его богиня, раскрасневшаяся и полусонная, убирает волосы с лица, и в ее глазах светится та самая сытая удовлетворенность, которую он когда-то видел у женщин после любви — и чуть не завыл вслух. А если этот Гастон осознает, какое сокровище ему досталось, перестанет искать утешение на стороне и превратится в ее верного рыцаря? Если это заставит ее растаять окончательно — то, что муж будет принадлежать ей одной?.. Эти мысли беспрестанно вились вокруг Клода роем ядовитых ос, сводя с ума: если-если-если. Дверь скрипнула, и на одно безумное мгновение он понадеялся, что это Изабелла, но в ризницу вошел Гастон, словно призраком покинул его разум. — Доброго вечера, мэтр Клод, — произнес он, легко поклонившись. Клод буркнул нечто похожее на приветствие. Гастон, не дожидаясь приглашения, прошел вглубь комнаты и остановился у стола, заваленного манускриптами. — Простите, если оторвал вас от ученых трудов или молитвы, — он открыто и дружелюбно улыбнулся, глядя на архидиакона с искренним интересом. — Но, согласитесь, негоже входить в брак с лишним грузом на совести. Вот как, у него еще и груз на совести имеется? Клод вскинул бровь. — Вы хотите исповедоваться? — Именно так, мэтр, — посерьезнел виконт. — Полагаю, здесь нам никто не помешает? Медленно поднявшись из-за стола, Клод указал на жесткую скамью для посетителей, сам садясь в высокое кресло с прямой спинкой. Гастон опустился на колени и склонил голову, как полагалось на исповеди. — Видите ли, мэтр… не стану лгать, Изабелла вызывает во мне искреннее уважение. Возможно, даже больше, чем любая другая девица, которую я встречал при дворе мадам Анны, но… у меня есть связи, которые тянутся годами. — Вы говорите о неверности, — сухо констатировал Клод. — Другими словами: вы собираетесь осквернить брачное ложе еще до того, как на него ляжете? Гастон поднял глаза. — Я был честен с Изабеллой и не давал ей пустых обещаний. Я не стану лишать ее достоинства жены, я буду защищать ее имя и ее интересы, но не брошу своих любовниц. Он смел так говорить, когда сам Клод еще совсем недавно был готов продать душу дьяволу лишь за один ее взгляд и за право коснуться края ее платья… — Вы признаетесь в намерении совершать прелюбодеяние и ждете от меня отпущения грехов? — Я честно признаю свой грех и готов принять епитимью, но я не изменюсь. — Вы чудовище, виконт, — шепотом произнес архидиакон. Гастон тихо рассмеялся и легко поднялся с колен, хотя исповедь еще не была формально окончена. — Ох, мэтр, из ваших уст это звучит почти как комплимент! Но я понимаю вашу строгость. Вы проводите дни среди старых пергаментов, ваша жизнь — это молитва и воздержание, а мир — поле битвы с дьяволом… Что ж, вы священник. Вы ревнуете жизнь к тем, кто умеет ею пользоваться. Как он смел еще и понимать, что Клод завидует тем, кто умеет жить — в отличие от него?.. — Вы закончили? — сухо спросил он. — Пожалуй, да, — Гастон снова стал серьезным. — Я сказал правду. Я не изменюсь, но я буду добр к Изабелле. Наложите на меня епитимью. К примеру, десяток молитв или щедрое пожертвование на нужды собора… Почему этому пустому смешливому грешнику достается все, а Клоду, познавшему все бездны страдания, остается лишь пепел? — До самого дня венчания вы будете соблюдать строжайший пост, — отрезал архидиакон. — Никакого вина, никакого мяса, никаких пряностей и сладостей, только хлеб и вода. Гастон невольно поморщился — перспектива так долго жевать черствый хлеб для него явно была малопривлекательной. — Кроме того, — продолжил Клод, — каждый вечер, опять же, до венчания, вы будете проводить час в коленопреклоненной молитве. Один. В тишине. Без пажей и свиты. И без Изабеллы, мысленно добавил он. — Хлеб, вода и час скуки в сумерках? — виконт коротко усмехнулся. — Что ж, мэтр, это небольшая цена. В конце концов, пост лишь сделает вкус свадебного вина ярче, а час молитвы даст мне возможность в тишине обдумать наше с Изабеллой путешествие на Юг. Он даже епитимью умудрился превратить в повод для предвкушения удовольствия. — Посмотрим, как вы заговорите через три дня, — глухо отозвался Клод. — Ступайте. Ваше первое бдение начнется сегодня на закате, и если я узнаю, что вы нарушили пост — сочту это клятвопреступлением. Гастон отвесил шутливый поклон — чуть глубже, чем того требовал этикет — и вышел из кельи.***
Анна приказала распахнуть окна своего кабинета настежь, но вместо прохлады с Сены сюда доносился лишь запах пыли и стоячей воды. Солнечные лучи падали через витражные стекла, окрашивая пол яркими красно-синими бликами. В углу на подставке немым стражем застыл стальной доспех. Дверь отворилась без стука и внутрь скользнул человек, чье присутствие в Лувре всегда означало дурные вести — начальник ее тайной службы, доставшейся в наследство от Всемирного Паука, мужчина с лицом, которое забываешь через секунду после встречи. — Мадам, — тихо прошелестел он. — Вдова де Комбур только что въехала через ворота. Анна не шевельнулась. Шпион положил на стол измятый клочок пергамента, запечатанный простым воском без герба. — Это из подошвы сапога гонца, которого мои люди перехватили у самой границы с Бретанью два часа назад. Он скакал так, будто за ним гнались все демоны ада… и не зря. Вскрыв печать, Анна быстро пробежала глазами по строкам.«…документы о разводе Луи и Жанны переданы на подпись епископу. Нам нужно лишь формальное согласие Рима, которое будет куплено сразу по преставлении короля. Бретань готова к выступлению. Ждем вашего знака, мадам.»
О, так письмо адресовано лично ей? Она уже примеряет на себя титул будущей герцогини Бретонской при короле Луи Орлеанском? Эта женщина! Бедняжка Жанна. Тихая, болезненная, хромая, она любила своего мужа той жертвенной любовью, которая его только раздражала. Семь лет назад их отец буквально силой заставил Луи Орлеанского обвенчаться с ней, чтобы ветвь Орлеанов угасла, так как что Жанна вряд ли смогла бы подарить ему наследника. Анна помнила бледное лицо Луи, искаженное отвращением, когда он вел к алтарю «святую калеку». После этого Луи жаждал развода годами, но пока отец был жив, не смел даже заикнуться об этом — а теперь эта женщина обещает ему свободу ценой предательства Франции? Анна почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она никогда не была близка с Жанной и считала ее слишком слабой, но позволить какой-то нормандской вдове вышвырнуть принцессу крови из королевской постели ради мятежа? И как давно это длилось? Прикинув в уме, Анна пришла к выводу, что примерно три года назад восемнадцатилетний Луи вдруг стал часто пропадать в загородных резиденциях, оправдываясь охотой. В то время его любовница была женой де Комбура всего второй год. Старик обожал свою молодую супругу, осыпал ее подарками и ни на секунду не сомневался в ее добродетели… значит, она уже тогда шептала Луи о том, как они будут править вместе? И даже не дождалась вдовства — начала свою игру в постели мужа, соблазнила принца крови, а теперь, когда Комбур год как в могиле — всего год! — уже готова сбросить траур и надеть корону? Может, она и мужу помогла уйти из жизни? Нет, вынужденно признала Анна, старый Комбур умер хоть и удивительно вовремя, но совершенно законно — от желтухи в своем нормандском замке, избавив жену от необходимости пачкать руки. Таким образом, она получила свободу, земли и право на траур, и за время траура, получается, вместо того, чтобы скорбеть или хотя бы подыскивать молодого любовника, вела переписку с бретонцами. Можно было арестовать ее прямо сейчас, имея улику… нет, оборвала саму себя Анна. Нельзя. Эта лиса могла заявить, что письмо подделано. Она разыграет невинность, и тогда Луи поднимет на ноги все дворянство, защищая оскорбленную возлюбленную… …но что, если Луи не станет ее защищать? Или не сможет? Или — не захочет? Отравить ее, как Шалона, было нельзя — слишком подозрительно… но только если отравление закончилось бы смертью. Но что, если она не умрет, а… обезумеет? Она слишком хорошо знала своего кузена. Луи был эстетом и не выносил уродства и слабости — именно поэтому он годами ненавидел Жанну за ее хромоту, скрюченную спину и болезненную бледность. От безумной фаворитки Луи отвернулся бы с той же стремительностью, с какой раньше бросался к ее ногам. Ему не нужна женщина, которая пускает слюни, кричит на призраков или бьется в падучей. Стоит Беатрис потерять рассудок, и она превратится в обузу, от которой он сам поспешит избавиться, чтобы не стать посмешищем в глазах двора. Кроме того, сломленная и лепечущая бред женщина не сможет плести интриги, а ее слова, даже если она выдаст правду, никто не примет всерьез — кто поверит признаниям сумасшедшей? — Письмо останется у меня, — негромко произнесла Анна, вспомнив о присутствии ждущего дальнейших распоряжений шпиона. — Никто не должен знать, что этот гонец вообще существовал. Его коня — в овраг, его самого — в подземелье… пока что. Сейчас иди и жди моего знака у входа в апартаменты герцога Орлеанского. Ты должен знать, когда он покинет ее сегодня вечером. Шпион беззвучно исчез, словно растворился в тени. Принцесса подошла к колокольчику на столе, но передумала и вместо этого кликнула пажа, дежурившего за дверью. — Найди графа де Леви, — приказала она, не оборачиваясь. — Скажи, что я жду его немедленно. Пусть оставит все дела, какими бы важными они ни казались. Речь пойдет о… благополучии его будущей супруги.
