27. Сладкий яд
18 января 2026 г., 13:40
для тебя — и стон, и стих, и сталь
для тебя все это, так послушай, перестань
приходить во тьме по собственную душу
тщиться заковать ее в хрусталь
♫ Мельница — Витраж
июль 1483 года
Париж застыл в ожидании. Король умирал. Анна укрепляла гарнизон Бастилии и меняла караулы в Лувре на тех людей, кто был обязан лично ей. Жан через доверенных лиц собирал на Юге профессиональных убийц, одетых в серые рясы паломников — мелкими группами, чтобы не привлекать внимания маршалов Франции, и к середине июля вокруг скалы под видом молитвенных лагерей и временных убежищ для кающихся уже было сосредоточено достаточно сил, чтобы захватить цитадель за час. Мир стоял на грани войны, и волноваться из-за какого-то пожара в павильоне, когда она даже не пострадала, было бы просто нелепо — как и из-за свадьбы. Изабеллу утомляли бесконечные часы в мастерских, где портнихи с булавками в зубах то и дело заставляли ее замирать, словно мраморное изваяние. Все тело ныло от тяжести многослойного бархата и жестких корсетов, а шея горела от бесконечных примерок ожерелий, которые Анна де Божё лично отбирала в сокровищнице. Такими же скучными были и бесконечные обсуждения праздничного меню, рассадки гостей и церковных обрядов, и внимание Гастона — впрочем, тот был так любезен, что она просто не могла оставаться столь же холодной. Сам по себе Гастон не был плохим. Ему просто не повезло быть де Фуа и получить в жены женщину, которая никогда не сможет полюбить его, а за то, что он был с ней честен, Изабелла его даже начала уважать — насколько могла уважать представителя вражеского рода. И все же, заслужив ее уважение, любви Гастон удостоиться не мог. Изабелла старалась любую свободную минуту проводить с Клодом, списывая это на предсвадебное волнение и потребность в частом духовном наставничестве, но в тенистых нишах дворцовой капеллы или в строгом уединении его кельи они говорили вовсе не о спасении души. И все же кроме нежно-страстных разговоров и признаний ничего не происходило.***
Поручению Анны присмотреть за Беатрис де Комбур Изабелла искренне обрадовалась — это было идеальным предлогом покинуть залы, где модистки часами спорили о длине ее шлейфа. К тому же, поручение звучало примерно так: бедняжка Беатрис потеряла мужа всего год назад, ей, должно быть, было очень одиноко и тревожно, так что принцесса хотела, чтобы ее новая статс-дама убедилась, все ли у вдовы есть и оправилась ли та от горя. Другими словами, Изабеллу просили шпионить за этой Комбур под видом заботы, и, конечно, она сделала вид, что ничего не заподозрила.***
Отведенные Беатрис покои пока еще были полупустыми. Сундуки с гербами Комбуров, в которых она привезла свой гардероб, еще не успели разобрать. Единственное кресло накрывал чехол из грубого полотна, на столе стояли только оловянная подставка для свечи и кувшин с водой, на стенах не было никаких шпалер. Сама вдова, когда Изабелла вошла, была в дорожном платье и сидела на краешке сундука. При виде статс-дамы она инстинктивно выпрямилась. Красивая, подумала Изабелла, рассматривая ее. Иссиня-черные волосы, выбившиеся из-под чепца, обрамляли бледное лицо — но эта бледность не была болезненной, наоборот, подчеркивала ее выразительные глаза, смотрящие на мир с той спокойной дерзостью, какая бывает лишь у женщин, знающих истинную цену своей власти над мужчинами. Даже в пыльном платье, которое еще хранило запах долгой дороги, она ухитрялась выглядеть величественно, и в ее взгляде читалось нечто подозрительно похожее на торжество. — Мадам де Комбур, — Изабелла склонилась в безупречном реверансе. — Приветствую вас в Лувре. Беатрис медленно поднялась с сундука, окинув гостью долгим и почти бесцеремонным взглядом. — Благодарю вас, мадемуазель… — Изабелла де Леви. Статс-дама ее высочества принцессы Анны. Услышав это, Беатрис наконец опустилась в ответном реверансе. — Мое почтение, мадемуазель де Леви. Ваше имя известно даже в лесах Нормандии… Простите мою растерянность. — Я вовсе не склонна принимать вашу усталость за отсутствие учтивости, — ответила Изабелла почти нежно. — Ее высочество Анна просила передать, что вы находитесь здесь под ее особым покровительством. Сейчас пришлют слуг с горячей водой и вином, а ваши сундуки… — она на мгновение задержала взгляд на том самом сундуке, с которого только что поднялась Беатрис, — разберут с той осторожностью, которой заслуживают ваши вещи. Вы ведь привезли с собой только самое необходимое, не так ли? Или нам стоит ожидать прибытия еще одного обоза с вашим приданым? — Вы проницательны, мадемуазель, — Беатрис печально улыбнулась краем губ. — Моим слугам придется еще не раз съездить назад за вещами. В моем положении молитва — единственное утешение, а где она может быть услышана лучше, чем в Париже? К тому же… вести о признании вашего статуса достигли даже провинции. Позвольте мне надеяться, что со временем я смогу лично выразить свое почтение вашему… дядюшке. Мои дела в Нормандии требуют совета мудрого прелата, и ваша протекция была бы для меня бесценна. Изабелла подумала, что Беатрис ей не нравится. Слишком та была… уверенной. И совершенно не выглядела скорбящей — хотя ее муж умер около года назад и у нее было время прийти в себя, а если она не любила мужа, то и оправляться было не от чего — но она даже не пыталась сделать вид, что ей грустно. Более того, она сразу же завела речь о кардинале, что граничило с наглостью, и льстила так неприкрыто, что хотелось брезгливо поморщиться. — Мой дядюшка сейчас слишком занят, — сухо произнесла она. — Но кто знает, может быть, волей случая вам подвернется возможность встретиться с ним. Беатрис негромко рассмеялась, и, подойдя к столу, коснулась края кувшина, словно проверяла, не остыла ли вода. — Вы смотрите на меня так, будто пытаетесь разглядеть… заговор? Или, упаси Боже, яд? — Это просто привычка, — тон Изабеллы не стал теплее ни на градус. — Видите ли, я увлекаюсь рисованием и невольно всматриваюсь в детали. Ни в коем случае не хотела вас оскорбить. Беатрис взглянула на нее уже более заинтересованно. — Так вот как, вы рисуете? Любопытное увлечение. И вы уже мысленно набросали мой портрет, верно? — На вас очень выгодно падает свет, — уклончиво ответила Изабелла. Отступив от стола, Беатрис сделала шаг ближе к ней. — Что ж, мадемуазель, давайте будем откровенны. Я здесь — вдова с сомнительным будущим и богатым прошлым. Вы — статс-дама, и видите во мне лишь обузу для своей госпожи. Но мы обе знаем, что Лувр — это рынок. Скажите мне прямо: что я должна сделать, чтобы заслужить вашу искреннюю благосклонность? Изабелла почувствовала тонкий аромат ее духов — нежных, цветочных, совершенно не вяжущихся с трауром. — Давайте позволим событиям идти своим чередом, мадам. Никто не знает, что принесет завтрашний день. Не успела Беатрис ответить, как дверь распахнулась. — Изабелла! Я уже решил, что вы заперлись в молельне! Модистки в ваших покоях рыдают над шелком, а я… Вошедший Гастон осекся на полуслове, увидев вдову де Комбур. Изабелла уловила, как блеснули его глаза. — О, — протянул он. — Прошу простить мою грубость. Я не знал, что у моей невесты столь… выдающееся общество. Аромат цветочных духов Беатрис словно стал сильнее. — Виконт Нарбоннский, мой жених, — ровным голосом представила его Изабелла. — Гастон, это мадам де Комбур. — Мадам, — Гастон поклонился так низко, что перья на его берете коснулись пола. — Клянусь, Лувр только что стал на одно сокровище богаче. — Вы слишком добры, виконт, — промурлыкала Беатрис. Изабелла с удивлением поняла, что это заигрывание Гастона с вдовой ее злит. Жених был ей безразличен, он ее раздражал, он, наконец, был из рода ее врагов, но… он был ее женихом, и какое он имел право распускать павлиний хвост перед другой у нее на глазах? Похожее чувство она испытала бы, если бы Беатрис вдруг вздумала нацепить ее платье или ожерелье — даже если платье или ожерелье были некрасивыми или не подходили по размеру, все равно это были бы ее, Изабеллы, вещи. Но что она, устроит сцену? Вмешается? Любое ее слово прозвучало бы ревностью, чего ей совершенно не хотелось… — Кажется, я совершенно забыла, что обещала принцессе Анне проверить списки приглашенных к ужину, — нашлась Изабелла. — Мадам, — кивнула она Беатрис, — я оставляю вас на попечение господина де Фуа. У него неисчерпаемый запас историй, которые помогут вам не уснуть до прихода слуг. Грациозно развернувшись, она вышла, ни единым жестом не нарушив ледяного спокойствия.***
Удача Жана была такой сверхъестественной, что он начал всерьез задумываться об исповеди и причастии. Сначала принцесса обратилась к нему за услугой, чтобы убрать с дороги принца Оранского, теперь ей понадобилось уничтожить фаворитку кузена… не из самого влиятельного рода, но все-таки запись о ней в секретном дневнике тоже стала бы превосходной уликой. На этот раз ее высочество просила не смерти — она была слишком разумной для такого. Частые смерти в Лувре выглядели бы подозрительно, поэтому Беатрис де Комбур выпадала иная участь. Экстракт спорыньи, смешанный с вытяжкой из дурмана и каплей настойки белены, очищенной особым способом. В малых дозах такое снадобье вызвало бы только легкое головокружение, но если начать давать его Беатрис по капле, постепенно увеличивая дозировку — к первому августа — к празднику Лугнасада — яд накопится в крови. За это он назвал Анне сумму, достаточную для содержания отряда из трехсот профессиональных арбалетчиков и тяжелой кавалерии в течение трех месяцев, и Анна согласилась, почти не колеблясь — видимо, эта Беатрис действительно ей мешала. Поить вдову ядом было гораздо легче, чем принца — ее еду никто не проверял. Она могла бояться отравления, но в таком случае ей пришлось бы вообще ничего не есть и не пить, однако в первый же день в Лувре Беатрис проявила хороший аппетит за ужином, запивая еду вином. Пока вином не отравленным; Жан раздумывал, как лучше все обставить. Если он будет подавать ей спорынью под видом лекарства, ее безумие точно свяжут с ним, как с личным медиком принцессы. Анна хотела убрать Беатрис с дороги вряд ли только из-за самой вдовы — у той должен был быть могущественный покровитель, или даже не один, и этот покровитель непременно заподозрил бы Жана и его «средства для спокойного сна»… но не заподозрил бы милую фрейлину, которая всего лишь угостила новую знакомую вином или чем-то еще. Таких милых фрейлин у Жана было целых две, но доверять это Флёр-де-Лис он не хотел. Не потому, что сомневался — он и не сказал бы ей правды, просто… она не была в этом замешана. Она не горела той же яростью, ненавистью и жаждой вернуть утерянное величие. Она была просто невинной парижской девушкой, уже однажды обманутой женихом. Изабелла же все понимала и чувствовала то же самое, что Жан. И все-таки… Вдруг она испугается? Вдруг будет винить себя, увидев припадок Беатрис? Наконец, ему просто не хотелось пачкать ее чистые руки в этой грязи. Ее руки были созданы для красок, худшее, что могло покрывать их — уголь, и то, что отравление вдовы де Комбур не закончилось бы смертью, мало утешало. Безумие — почти смерть или даже хуже. Но выхода не было. Жан нашел Изабеллу в малой гостиной, где она разбирала эскизы будущих подвенечных платьев. На столе лежали образцы парчи и кружев, присланные по распоряжению Анны. Когда он задвинул тяжелую бронзовую щеколду, щелчок металла заставил ее поднять голову. — Мы одни? — спросил Жан, подходя к столу и отодвигая в сторону эскиз платья, расшитого жемчугом. — На ближайший час — да. Слуги уверены, что мы спорим о пунктах брачного контракта, — усмехнулась Изабелла. — Ты выглядишь так, будто этот контракт подписан кровью. Что случилось? Жан взял в руки листок бумаги с заранее написанным объяснением — как обычно. С недавних пор он рассказывал сестре все, а говорить это вслух было опасно. Прочитав, Изабелла задумчиво нахмурилась. — Мне сделать это правда будет проще. — Тебя это не беспокоит? — тихо спросил Жан, изучающе заглядывая ей в глаза. — С чего бы? Я знаю ее пару часов, — коротко фыркнула Изабелла, поднося лист к огоньку свечи. — И за эти пару часов уже хочу выдрать ей волосы… но не переживай, она вряд ли думает, что я настроена враждебно. — Хорошо, — протянул он, постучав пальцами по столешнице. — Я боялся, что ты… — Что мне не хватит духа? — она гордо вскинула подбородок. — Я выросла на твоих глазах, и ты так плохо меня знаешь? Жан смотрел на нее и понимал, почему Клод влюбился в нее, ради этой любви отвергая все остальное — дело было не только в красоте, но и в этой абсолютной, почти божественной гордости, не знающей сомнений. Архидиакон боготворил ее, потому что Изабелла была высшим творением и не подчинялась правилам морали для простых смертных; она сама была законом. Она могла совершить преступление, и это не оскверняло ее, а лишь подчеркивало ее величие. Фролло видел в ней Мадонну, способную покарать грешника одним движением ресниц. Когда его маленькая сестра успела стать такой… — Ты страшный человек, Белла, — с восхищением произнес Жан. — Теперь я понимаю, почему наш теолог так… неистово молит небо о твоем спасении. Изабелла выразительно глянула на дверь — с самого ее детства оговоренный ими молчаливый жест, значащий «к делу». — Лилии или туберозы, — Жан сплел пальцы под подбородком. — Прекрасные цветы, верно? Рано утром они так пахнут… особенно если обрызгать их духами. Я пришлю тебе дивный аромат. Изабелла медленно кивнула. — И я знаю, что ты любишь персики, — продолжил он. — И груши, верно? А мед… мед тебе не нравится. Она сузила глаза. Жан вынул из кармана и пододвинул к ней другой пергамент с записями. Изучив их, Изабелла снова кивнула, скормив свече и эту бумагу. — Я все сделаю правильно, — сказала она. Жан ни на секунду в этом не усомнился.***
Утро не принесло прохлады — еще до того, как июльское солнце выкатилось из-за горизонта, небо налилось предгрозовым свинцом. Из внутреннего двора слышалось ржание коней и приглушенная брань конюхов. Мимо Изабеллы проковылял сонный поваренок с охапкой дров, едва не задев край ее юбки. Еще до рассвета она собрала лилии в Королевской оранжерее, введя состав Жана в сердцевину каждого цветка, и теперь несла корзину Беатрис, чтобы извиниться за вчерашнюю резкость — но так и не вошла в покои вдовы. Из-за дверей доносились… звуки. Изабелла остановилась, прислушиваясь. Тихий хриплый смех… мужской смех… шорох смятых шелков… — Принц, вы слишком нетерпеливы… — голос Беатрис звучал лениво и сыто, как у кошки, дорвавшейся до сливок. — Что скажет ваша кузина, если узнает, что вы проводите рассвет не в молитве? — Анна сама может молиться за все королевство, если ей угодно. Изабелла вздрогнула — Луи Орлеанский? Беатрис спит с Луи Орлеанским? Так вот почему ее понадобилось убрать с дороги? Мысли Изабеллы прервал звук жадного поцелуя. Затем раздался тихий вскрик вдовы, скрип кровати, стон, еще скрип… Нужно было просто уйти, но Изабелла не могла сдвинуться с места, охваченная странным чувством. Беатрис и Луи оба были ей безразличны, она их не знала, и все же их страсть отзывалась в ней, горяча кровь и растекаясь теплом внизу живота. Вдруг она ясно представила, как Клод теряет свою ледяную выдержку и срывается на такой же хриплый стон, какой сейчас издал Луи Орлеанский. Как его пальцы впиваются в ее бедра, оставляя отметины… как он нависает над ней, глядя тем же безумным обожающим взглядом… Почему Беатрис можно, а ей нельзя? Потому что Клод — священник и связан обетами? Но разве Луи не связан? Он — принц крови, первый в очереди на престол после брата Анны, и он женат, но он берет, что хочет, и смеется в лицо запретам. Почему тогда она, чьи предки были королями в Лангедоке еще до того, как Капетинги утвердились в Париже, должна смиренно ждать возвращения Мирпуа? Будто этим можно заниматься только на Юге! Изабелла чуть не швырнула корзину с лилиями в стену — но, конечно, не швырнула, чинно и как можно более бесшумно отходя от двери. Цветы любовнице принца пришлось принести позже.***
Монотонный раздражающий стрекот цикад сливался с плеском фонтанов. Шорох вееров, которыми обмахивались гуляющие в саду дамы, напоминал шелест крыльев сотен испуганных птиц. Изабелла ненавидела этот сад, эту жару, эти платья и эту Беатрис, которая сидела у фонтана с видом наевшейся сметаны кошки. Ненавидела Жана с его интригами, Клода с его благоразумием, Гастона с его обаянием, Флёр-де-Лис с ее подругами — всех сразу, просто потому что… просто потому что. Грациозно опустившись на скамью рядом с проклятой довольной вдовой, она почти ласково произнесла: — Должно быть, вы устали от жары. — Вы правы, дорогая, — почти промурлыкала Беатрис. — Этот зной совершенно лишает воли. Сняв с локтя плетеную корзинку из тонкой серебряной проволоки, Изабелла поставила ее на колени и подняла край накрахмаленной льняной салфетки, под которой лежали персики и маленький складной нож с рукоятью из слоновой кости. На одну сторону ножа она заранее нанесла содержимое флакона от Жана. Беатрис с интересом взглянула на яркие сочные фрукты. Тонко улыбнувшись, Изабелла вонзила нож в персик так, чтобы отравленная сторона лезвия прошла сквозь самую сочную часть мякоти, и чтобы та самая отравленная сторона касалась только левой части персика. В воздухе поплыл почти незаметный пряный аромат горького миндаля, но в саду, полном благоухающих роз и жасмина, его не было слышно — самой Изабелле скорее чудился запах, потому что она знала о нем. — Хотите? — она протянула вдове левую половинку фрукта. — Благодарю, дорогая, — Беатрис взяла персик. — Вы так любезны. Клод стоял в глубокой тени аркады галереи, примыкающей к саду. Духовник благородной леди, обязанный следовать за ней и присматривать за чистотой ее души… Изабелле захотелось рассмеяться. В каком-то смысле Клод правда берег ее чистоту, и он был прав, и это злило ее еще больше. Существовали же… уединенные места! Даже в Лувре! Ей нельзя было терять невинность до свадьбы, и ей правда не хотелось, чтобы чертов де Фуа получил возможность ее упрекнуть, но есть же способы обмануть его! Например, спрятать под подушкой маленький пузырек с кровью голубя или ягненка, и в нужный момент в темноте запачкать ею простыню… Жан мог бы приготовить для нее состав, который не свернется слишком быстро… И принять ванну с дубовой корой и миррой, чтобы создать в теле необходимую тесноту, которую можно принять за девственность… И вести себя, как положено — изображать испуг, скованность и легкое отвращение, пустить слезу, сделать вид, что неприятно… вряд ли Гастону так уж важно, насколько ей будет хорошо с ним. И что, она должна объяснять это Клоду? Назначать ему встречи в каких-то закрытых кельях? Уговаривать? Да ни за что. Он мужчина, и не она должна просить его о таком — он должен умолять ее… и он будет умолять. Пусть он мнит себя ученым теологом, но по законам Судов Любви, которые помнили в Лионе, где она выросла, он — ее вассал, и он нарушил обет верности своей госпоже, пытаясь диктовать ей условия, и по этим законам он должен заслужить прощение. Прежде чем откусить кусочек персика, Изабелла приоткрыла рот и коснулась бархатистой кожицы кончиком языка, слизывая капельку сока — медленно, томно и вызывающе. Окружающие должны были принять это за обычное наслаждение десертом, к тому же, вокруг были только женщины, которые считали, что Фролло чужды мирские страсти. Закрыв глаза, Изабелла запрокинула голову так, чтобы открыть шею, и позволила персиковому соку на секунду задержаться на губах, прежде чем слизнула снова. Медленно провела долькой по нижней губе. Откусила кусочек снова так, что сок брызнул, пачкая руки, и, поднеся пальцы к губам, облизала их один за другим. Лицо Клода в тени было почти неразличимо, но Изабелла видела лихорадочный блеск его глаз и немигающий тяжелый взгляд, который буквально раздевал ее. Видела, как он судорожно вцепился в колонну с такой силой, будто пытался сокрушить весь Лувр, лишь бы не сорваться с места. Видела, что его плечи напряжены до предела, и как он на миг подался вперед, когда она особенно медленно облизала указательный палец — тогда она заметила, что на его висках выступили капли пота и что он закусил губы до крови. Он называл ее Артемис? Что ж, сейчас она вправду ощущала азарт охотницы, загоняющей зверя. Изабелла потянула край платья так, чтобы чуть больше обнажить ключицы и ложбинку между грудей. Ослабила заколку, удерживающую золотую сеточку на волосах, и одна завитая спиралью прядь выскользнула из плена, упав ей на плечо и задев шею. Выставила вперед ножку в изящной туфельке из тонкой замши, так, чтобы была видна щиколотка — опять же, ничего особенного, придворные дамы просто думали, что ей жарко. Ей действительно было жарко, но не только от июльского солнца. Клод резко развернулся и буквально сбежал вглубь коридоров, почти спотыкаясь.
