Мадонна архидиакона Фролло

мыши, кроты и — конечно — совы ударили вновь в кахоны

воды несут горящее Слово от Картахены до Иерихона

от Нотр-Дама до Монсегюра реет пуховый тополь

♫ Мельница — Хамсин

1 августа 1483 года

      Багровое солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая витражи Большой галереи в цвет запекшейся крови. Длинные тени от зубчатых башен ложились на аккуратно подстриженные лабиринты самшита. Фонтан в виде мраморной нимфы извергал струи, которые в лучах заката казались расплавленным золотом.       Вдоль аллей были расставлены корзины, доверху наполненные плодами: истекающими янтарным соком персиками, покрытыми сизым налетом прохлады сливами и ранними грушами с тонкой кожицей. Из плетеных коробов свешивались тяжелые гроздья черного и зеленого винограда, привезенного из более южных провинций. Между фруктами разбросали ветки садовой ежевики и пучки поздней земляники, наполняющей воздух лесистым духом. Особое место занимали корзины с золотистой пшеницей и рожью — колосья были перевязаны алыми лентами, а рядом с ними лежали еще теплые огромные караваи свежеиспеченного хлеба, посыпанные маком и кунжутом, и запах печеного теста смешивался с ароматом лаванды, розмарина и чабреца, которые пучками свисали с краев столов.       Настал день Первого Урожая, Лугнасад, пик лета и торжество плодородия, когда землю благодарили за первые дары, празднуя сбор зерновых и созревание первых садовых плодов. Несмотря на то, что корни этого праздника уходили в глубокое языческое прошлое, христианская Франция XV века органично вплела его в свой календарь под именем Ламмаса, и древние обряды подношения первых плодов божествам земли мирно соседствовали с торжественными мессами, на которых в храмах освящали хлеб, испеченный из муки нового помола.       Для придворных Лувра это был еще один повод для пышного празднества, и едва первые лучи солнца коснулись шпилей башни Цезаря, как в кухонных пристройках уже вовсю полыхали печи. Слуги, обливаясь потом, таскали из кладовых тяжелые окорока, корзины с ранними овощами и кувшины с густыми сливками. На парадном дворе герольды в расшитых табардах пробовали голоса, а распорядители пира сбивались с ног, расставляя столы вдоль садовых аллей и накрывая их белоснежным фламандским полотном.       К полудню, когда жара стала почти невыносимой, придворные дамы начали выходить на галереи, обмахиваясь веерами и прячась под шелковыми зонтиками.       — Старая кормилица моей кузины говорила, что если в эту ночь преломить первый хлеб, глядя на пламя костра, и загадать желание, то оно сбудется, каким бы греховным ни было, — задумчиво произнесла Флёр-де-Лис, коснувшись веером локтя Изабеллы.       — А еще говорят, — подхватила Амлотта, — что если сегодня на закате умыться водой из лесного ручья или даже из фонтана, можно увидеть в отражении лицо своего истинного суженого. Но только на одну секунду! И если в этот миг не перекреститься, лесной дух может украсть твою душу.       — А я слышала, что в ночь Лугнасада страсть становится болезнью, и тот, кто выпьет вина, в котором отразилась первая взошедшая звезда, потеряет рассудок от любви. Именно так многие почтенные вдовы внезапно бросали свои замки и уходили за бродячими музыкантами, — Диана сделала страшные глаза.       — Сегодня граница между мирами истончается, — потусторонним голосом сообщила Коломба. — Те, чья совесть нечиста, могут услышать шепот мертвецов или увидеть за своей спиной тени тех, кого они предали… В такие жаркие ночи люди чаще всего лишаются рассудка — они просто не выносят правды, которую им нашептывает ветер.       — Ой, замолчите сейчас же! — Амлотта всплеснула руками. — Коломба, какие мертвецы, какие тени? Мы на празднике урожая, а не на кладбище в полнолуние! Давайте лучше о приятном! Скоро мы будем гулять на двойной свадьбе, примерять новые платья и объедаться сладостями!       На словах про сладости Коломба выразительно вскинула брови, окинув взглядом пышную фигуру Амлотты, но промолчала.       Диана игриво подтолкнула Изабеллу плечом.       — Белла, вы же заметили, что виконт де Фуа так на вас смотрит, что никакая звезда в кубке ему не нужна? Он и так уже болен страстью!       Знали бы они, какой страстью она горела по ночам… и Фуа к этому не имел никакого отношения. Клод появлялся тихим призраком, даря ей невыразимое наслаждение — за неделю она узнала о своем теле столько, сколько не знала за всю жизнь. Он раскрывал ее чувственность с терпением алхимика, превращающего свинец в золото: целовал внутреннюю сторону запястий, изучил ложбинку за ее ухом и чувствительную шею, находя точки, от прикосновения к которым по спине пробегали молнии, иногда часами ласкал ее лишь кончиками пальцев… и она принимала все это как нечто само собой разумеющееся, и ни разу не подумала о том, что происходит с ним.       Она видела его напряженную спину, видела вздувшиеся вены на его руках, когда он впивался пальцами в простыни, чтобы не сорваться, слышала стоны и наслаждалась тем, как он мучится, но теперь почувствовала укол досады — ей стало почти обидно за него, как бывает обидно за великолепный инструмент, на котором никто не играет.       Он же ни разу не попросил. Он мог… но не стал. Не решался? Боялся смутить ее? Просто считал, что богиня, которой он ее называл, не должна снисходить до смертных?       Что происходило в его голове, Изабелла не знала, но твердо решила, что в следующий раз сама исследует его тело, так, чтобы он умолял ее остановиться — или продолжать, как будет доводить его до исступления, до почти физической боли, до хриплых стонов… Каким же он будет тогда?       — О… да, — вспомнила она о Диане. — Он болен страстью.       Он будет болен этой страстью еще больше, она заставит его потерять рассудок… он будет извиваться под ее прикосновениями…       Заставив себя думать о другом, Изабелла обвела взглядом сад. Беатрис де Комбур сидела на скамье под сенью раскидистого платана. Ее траурное платье казалось неуместным среди золотого блеска Лугнасада, но сама вдова совершенно не выглядела печальной — рядом с ней, склонившись чуть ближе, чем позволяли приличия, стоял Луи Орлеанский и что-то шептал ей, поигрывая перчаткой.       — Посмотрите на них, — прищурилась Коломба. — Мадам вдова явно не теряет времени даром. Наш принц скоро забудет, как выглядит его жена.       — Ох, бедняжка Жанна, — Амлотта печально покачала головой. — Давайте будем честны — ее высочество столь добродетельна, сколь и… обделена небесами, и трудно думать о жене, когда вас связывает лишь долг.       — Посмотрите на маршала де Жье, — ловко перевела тему Диана. — Вон, у фонтана. Он соблазнил половину дам в Нанте, просто поправляя перевязь своего меча.       — Ох, а шевалье де Лонгвиль… — покраснела Амлотта. — Он пишет такие сонеты, что даже у аббатис краснеют уши.       — Изабелла, вы говорили, что архидиакон Фролло — невыносимый зануда, — Коломба прищурилась, изучая стоящего чуть поодаль Клода. — Но посмотрите на него сегодня… В этом его зловещем оцепенении есть нечто… притягательное. Если забыть о его сутане и вечных нотациях, разве можно отрицать, что он едва ли не самый видный мужчина в этом саду?       — О да, — подхватила Амлотта. — Эти плечи… они кажутся шире, чем у Гастона, хотя тот полдня проводит на плацу. И этот взгляд! Он будто срывает с души все покровы!       Изабелла почувствовала, как внутри разливается жаркое победное торжество, и ей стоило больших усилий сохранить на лице выражение легкой брезгливости.       — Он прекрасно выглядит для фанатика, это верно, но что толку? Мужчина, который не умеет улыбаться и видит в женщине лишь сосуд с грехом — скучнейшее зрелище, поверьте мне.       — А я бы рискнула, — Диана вызывающе вскинула подбородок. — Клянусь, если бы он не был духовником нашей Беллы, я бы проверила, так ли он неприступен, как кажется.       — Знаете, — медленно произнесла Коломба, — если бы мэтр Клод не был столь праведен, я бы готова была поклясться, что у этого человека есть женщина. Причем была… совсем недавно.       — С чего ты взяла? — Амлотта и Диана разом обернулись к ней.       — Посмотрите на него внимательнее, — Коломба качнула головой в сторону галереи. — Его движения стали другими. В них появилось нечто… сытое, почти кошачье. У мужчин, которые слишком долго изнуряют плоть, взгляд либо тускнеет, либо становится блуждающим, а у него взгляд тяжелый и уверенный. Так смотрят те, кто познал тайную власть над чьим-то телом.       По спине Изабеллы пробежали мурашки — Клод действительно изменился. Резкость движений, которая раньше напоминала судорожные рывки марионетки, сменилась плавной грацией. Если раньше его сутана казалась саваном, скрывающим иссохшее тело, то теперь под тканью угадывалась живая хищная сила. Лицо уже не было таким бледным, голос стал звучать низко и бархатно… и было так приятно понимать, что это благодаря ей.       — Это лишь потому, что он осознает — король слабеет и влияние церкви растет, — Изабелла заставила свой голос звучать ровно. — Власть питает таких, как мэтр Клод, лучше, чем вино и мясо.       — О нет, Белла, власть дает блеск глазам, но не такую мягкость жестам, — лукаво возразила Амлотта. — Он выглядит как кот, который только что доел самую жирную мышь в подвале.       — Или хозяйку этого подвала, — шепнула Диана, и девушки тихо засмеялись.

***

      Клод чувствовал себя таким живым, как никогда раньше. Еще неделю назад он был иссохшим сосудом, наполненным лишь пылью мертвых языков и страхом перед бездной — теперь же он сам был бездной, и если это было падением, то он не желал летать. Он чувствовал себя сильнее самого короля — будто сам сотворил себе вселенную и нашел ее совершенной.       Платье Изабеллы цвета спелой ржи с золотым шитьем облегало ее так безупречно, что Клоду казалось, он почувствует тепло ее тела сквозь ткань, если приблизится — или даже на расстоянии. Золотые волосы, уложенные в сложную корону, сияли в лучах полуденного солнца, несколько выбившихся завитков нежно касались шеи — еще несколько часов назад он покрывал ее шею поцелуями в полумраке ее покоев, и память об этом поднималась внутри жгучим теплом.       Афродита Пандемос — земная, чувственная, всевластная в своей наготе, воплощение самой жажды, созданная из золота и желания. В каждом ее шаге была божественная легкость, заставляющая цветы распускаться под ногами. В ее улыбке таилась та фатальная прелесть, из-за которой горела Троя. Она сияла под беспощадным солнцем Лугнасада, даря свет королям и виконтам, но только Клод знал, как звучат ее стоны и какая на вкус ее страсть.       Впервые решившись пробраться к ней через тайный ход, о котором узнал из архивов, он был сгустком оголенной боли, пьяным без вина и одурманенным ее образом. Он пришел, чтобы либо умереть у ее ног, либо наконец-то коснуться своей богини, и… о, это была пытка — то, как она заставила его замереть, лишив права на малейшее движение. Она превратила его в живой камень, чей единственный смысл существования — созерцать ее красоту, лишила его воли, и он не смел даже моргнуть без ее соизволения, застыв на коленях перед ней.       В тот миг Клод был готов на самоотречение столь полное, что оно граничило с небытием — не просто отречься от сана, Бога и вечного спасения. Стать подножием ее трона, безмолвной тенью, пылью под ее атласными туфлями, лишь бы она не прогоняла его из круга своего сияния. Принять из ее рук любую участь: вечный позор, изгнание или смерть. Совершить любое злодеяние по ее слову, ибо ее воля стала для него единственным мерилом.       И не осквернять ее чистоту. Клод понимал, что она должна остаться нетронутой безупречной невестой, и добровольно стал стражем ее девственности. Будучи страстным исследователем всего скрытого, он годами изучал не только священные тексты, но и конфискованные церковью еретические манускрипты. В тайных хранилищах собора пылились переводы арабских трактатов о любви и медицине, и там же были Овидий и Катулл, чьи стихи воспевали ласки, не имеющие ничего общего с продолжением рода. Кроме того, за годы службы за решеткой исповедальни он слышал самые разные признания развратных дворян, порочных клириков и искушенных дам, узнавая о грехах, о которых не догадывались даже авторы «Молота ведьм».       Когда-то все эти знания вызывали у него лишь ледяной ужас и брезгливое презрение.       Господи, каким же глупцом он был! Теперь эти греховные крупицы мудрости казались единственным стоящим знанием, которое он когда-либо обретал. Овидий был не еретиком, а пророком; арабские врачи — не слугами дьявола, а знатоками блаженства, и Клод был благодарен каждому развратнику, чей шепот в исповедальне когда-то осквернял его слух, ибо именно они научили его, как доставить богине наслаждение, не требуя в жертву ее честь.       Он ничего не потребовал бы от нее в ответ — сама мысль о том, чтобы просить, казалась святотатством — как заставить икону сойти с киота ради нужд смертного. Он упивался своей способностью доводить ее до исступления, оставаясь при этом внешне непоколебимым, и видеть, как под его губами рушится ее гордость, как она плавится в его руках, было для него удовольствием не менее острым и глубоким, чем была бы ответная ласка.       Наконец, Клод чувствовал, что за право обладать ее душой и телом он должен платить болью — и он платил. Когда он возвращался в свои покои через те же мрачные лабиринты потайных ходов, все тело дрожало от невыносимого напряжения, но даже оставшись один в тишине своей кельи, Клод не позволял себе самого простого и доступного способа утолить эту муку — не смел касаться себя теми же руками, которые только что касались богини. Плоть горела, мышцы сводило судорогой, но он принимал эту боль как священный дар и упивался этим пожаром, считая, что только так может остаться достойным ее, и чувствуя странную гордость от того, что его страсть осталась нерастраченной.       Заиграла радостная мелодия лютни и флейт — начался бранль. Яркие пятна платьев закружились в общем ритме. Клод стоял, прислонившись к колонне, и смотрел, как его Афродита плывет в танце, и это было почти физическое наслаждение — просто видеть, как она живет и смеется, пусть даже среди мужчин.       Раньше каждое прикосновение кавалера к ее руке было для него ударом бича. Клод ненавидел свою сутану, свой сан и свои обеты, боялся, что она искренне полюбит виконта и чувствовал себя ничтожным грешником, который даже в мыслях не имел права претендовать на нее. Теперь же его наполняло ледяное торжествующее превосходство. Прикосновения этих шевалье были поверхностны, Клод же знал ее тепло там, где никто не смел дотронуться даже взглядом, и смотрел на кавалеров почти с жалостью — они танцевали с мадемуазель де Леви, а он по ночам обладал самой Афродитой, и, видя ее в чужих руках, представлял, как через несколько часов сотрет губами всю память об этих ничтожных касаниях.       Изабелла кружилась в вихре танца, переходя из рук в руки, шевалье в расшитых камзолах подхватывали ее ладонь, и все они казались ей бесконечно далекими и чужими.       Осознание было таким острым и внезапным, что она едва не споткнулась: весь этот яркий мир вокруг нее существовал лишь потому, что в тени стоял Клод, и если бы он вдруг сейчас просто развернулся и ушел, навсегда исчезнув в сумерках своего собора, этот блестящий сад превратился бы в серую пустыню… и ей стало страшно от того, насколько необходим ей стал этот черный человек у колонны. Без его молчаливого обожания, без его мучительного самоотречения, без той темноты, которую он приносил в ее спальню… кем бы она была? Она любила в нем все: его суровость, его тайные знания, его вздувшиеся вены на руках, ту муку, которую он налагал на себя ради нее…       Насколько же глубоко он пророс в ее душу?       И почему ей страшно? Разве любовь вызывает страх? Может, жуткие истории Дианы и Коломбы не врут, и ветер правда нашептал ей нечто, способное лишить рассудка?       Изабелла посмотрела в сторону Беатрис де Комбур; если кто-то и должен был лишиться сегодня рассудка, так это вдова. Неделю она принимала понемногу яда: в цветах, в персике, после — в вине: в один вечер Изабелла добавила в ее бокал особый мед, а в свой — нет, и это не было подозрительно. Что такого в том, что она не любит сладкие вина? Кроме того, она знала, что Жан, имеющий доступ на кухню, как личный медик принцессы Анны и ее мужа, подгадывает момент, пока повара возятся с чем-то вроде огромных туш кабанов, чтобы добавить несколько капель яда в соусник, предназначенный для стола Беатрис, или в кувшин с ее лимонным напитком. Если бы это случайно попробовал или даже съел кто-то другой, они бы почувствовали лишь легкое головокружение, которое списали бы на жару или усталость.       Беатрис стояла рядом с Луи Орлеанским. Она надела полутраур — вместо закрытых черных одежд и вуали на ней было платье из черного атласа с корсажем, расшитым серебристыми нитями и крошечным жемчугом. Иссиня-черные волосы, собранные в высокую прическу, блестели на солнце. На губах играла торжествующая полуулыбка — она уже чувствовала себя почти королевой и хозяйкой положения… но ее пальцы, сжимающие веер, неестественно подрагивали, и она слишком часто и резко вскидывала ресницы. Вдруг Беатрис вздрогнула и оглянулась на пустой угол галереи, словно услышала там шепот или увидела тень.       Музыка стихла, фигуры танца вынесли Изабеллу из круга, и она оказалась прямо у подножия колонны — рядом с Клодом.       — Вы были ослепительны, — сказал он.       — Вы говорите так уверенно, будто этот танец принадлежал вам, — усмехнулась она.       — Разве нет? — Клод вскинул бровь. — Каждый ваш взгляд был обращен к этой колонне, и вы знаете — и я знаю — кто будет расшнуровывать ваш корсаж, когда музыка окончательно смолкнет.       — Как самонадеянно, мэтр, — она придвинулась чуть ближе, чтобы аромат духов коснулся его лица. — Вы так уверены, что после этого блестящего праздника мне не захочется чего-то… столь же легкого и изящного, как этот бранль? Виконт де Фуа обещал мне прогулку на лодках под луной… Быть может, мне наскучило ваше самоотречение?       — Тогда идите, — тихо сказал Клод. — Ступайте к вашему виконту. Если это то, чего просит ваша душа, если его прикосновения сделают вас счастливой… я не стану преградой.       Изабелла в который раз почувствовала себя глупо и растерянно — вся ее кокетливая игра рассыпалась в прах перед его спокойной готовностью быть отвергнутым.       — Я уже говорил вам, что я ваш, — продолжил Клод, — и это значит, что я принимаю даже ваше нежелание быть со мной. Моя преданность не зависит от вашей взаимности, и если вы не захотите видеть меня сегодня ночью, я просто приму это как еще одну епитимью за то, что посмел любить божество.       — Вы невозможный, — пробормотала она. — Как я могу не хотеть… видеть вас?       Говорить о таком здесь было рискованно, но сад жил своей буйной хмельной жизнью, и никому не было дела до архидиакона и его подопечной, ведущих благочестивую беседу у колонны.       Флёр-де-Лис стояла чуть поодаль, слушая Жана, который что-то увлеченно ей рассказывал. Диана, окруженная кавалерами, громко смеялась, мастерски дирижируя вниманием мужчин одним взмахом ресниц. Амлотта пробовала уже четвертый сорт засахаренных фруктов. Коломба, прислонившись к мраморному парапету, лениво потягивала вино из золоченого кубка. Остальные фрейлины и шевалье разбились на группы: кто-то спорил о недавней охоте, кто-то договаривался о тайных свиданиях, теряясь в лабиринтах подстриженного кустарника. Чуть выше на террасе восседали принцесса и ее супруг, и пока Пьер что-то негромко обсуждал с советниками, Анна зорко следила за двором, чем-то напомнив Изабелле паука в центре огромной паутины.       Беатрис вдруг резко захлопнула веер и оглянулась на пустой угол галереи.       — Пыль… — пробормотала она. — Луи, почему здесь так много серой пыли?       Луи Орлеанский недоуменно нахмурился.       — Мадам, здесь нет никакой пыли.       — Как же… — Беатрис чуть расширила глаза. — Она падает прямо с неба, оседает на моих руках… Разве вы не видите?       Отлично, подумала Изабелла, началось.       — Это кладбищенская пыль…       Внезапно Беатрис замерла, уставилась в пространство за плечом принца и ее зрачки расширились так сильно, что светлая радужка превратилась в тонкий ободок.       — Комбур?! Зачем ты пришел сюда? Тебе не место среди живых, твой саван весь в пятнах желчи…       Луи непроизвольно оглянулся назад, но, разумеется, увидел лишь подстриженные кусты жасмина и смеющуюся Коломбу с бокалом в руке.       — Мадам, успокойтесь, — он попытался взять ее за руку, но Беатрис вскрикнула так, будто его пальцы были раскаленным железом.       — Не трогай меня! — закричала она, и этот крик мгновенно заставил смолкнуть ближайшие группы гостей. — Ты видишь, Луи? Он стоит прямо за тобой! Он выплевывает землю мне под ноги! Он злится… он говорит, что я не имею права носить жемчуг, пока он гниет в Нормандии!       Придворные начали медленно отступать. Диана перестала кокетничать и прижала ладонь к губам. Амлотта застыла с недоеденным персиком. Коломба медленно опустила кубок.       Лицо Беатрис, искаженное судорогой, побледнело до синевы.       — Хромая святоша! Это ты подослала его? Ты притащила сюда моего мертвого мужа? Думаешь, если ты дочь короля, тебе позволено портить мой праздник своей гнилью? Уйди, скрюченная тварь!       По саду пронесся ропот ужаса — это было оскорбление королевской крови.       Беатрис начала неестественно подергивать плечом, уродливо подражая калеке.       — Одно плечо у самого уха, нога волочится по земле… Луи называет тебя своей веригой!       Луи Орлеанский побледнел так, что его лицо слилось с цветом накрахмаленного воротника, и попытался схватить Беатрис за плечи, но она увернулась со змеиной ловкостью.       — Расскажи им всем! Расскажи этой калеке, как ты содрогаешься каждый раз, когда касаешься ее скрюченной спины! Расскажи, как целуешь мои пальцы, чтобы смыть вкус ее молитв! Как целуешь меня, пока она расшивает свои бесконечные алтарные покровы! Как мы смеемся над ее нелепой походкой!       Придворные замерли — настолько чудовищными были эти оскорбления. Жанна Французская, кроткая и милосердная, чья единственная вина заключалась в телесном недуге, была любимицей многих за свой теплый нрав.       — Замолчи! — сорвался Луи на хриплый вопль. — Замолчи, ради всего святого!       — Разве не ты говорил, как ненавидишь ее уродство? Как мечтаешь жениться на мне?       — Ты бредишь! Это лихорадка! Ты не ведаешь, что несешь! — он тряхнул ее так сильно, что высокая прическа развалилась и волосы рассыпались по плечам.       Беатрис запрокинула голову и рассмеялась ему в лицо.       — Почему ты дрожишь, мой принц? — пронзительно выкрикнула она. — Что же ты затыкаешь мне рот теперь, когда мы почти свободны?       — Гвардия! — Луи обернулся к стоящим в отдалении солдатам. — Уведите ее! Она безумна!       — Зачем тебе нужна гвардия, любовь моя? — пропела Беатрис, крепко вцепившись в его руки. — Разве ты не хочешь, чтобы они первыми склонились перед своей будущей королевой? Расскажи им о гонце из Бретани! Расскажи о письме, которое епископ уже держит над свечой, чтобы поставить печать на твой развод с этой уродиной!       Луи застыл, словно его поразила молния.       — Бретань ждет твоего знака! — продолжала выкрикивать Беатрис, не замечая, как гвардейцы смыкают кольцо. — Ты обещал мне, что как только умрет старый паук в Плесси-ле-Тур, Рим подпишет все, что ты купишь! Ты обещал мне корону, Луи! Ты обещал, что я буду герцогиней Бретонской, а не эта святоша с ее четками!       Все в ужасе отшатнулись от принца, словно он был зачумленным.       — Она лжет… — прохрипел Луи, оглядываясь на Анну де Божё. — Она в бреду, она не знает имен, она…       — Она знает слишком много имен для безумной, монсеньор, — Анна медленно поднялась со своего места.       Луи застыл, затравленно глядя на нее.       — Анна… кузина… Вы же видите ее состояние! Она одержима лихорадкой! Бедная женщина наслушалась рыночных сплетен и дворцовых басен… Развод? Бретань? Это же абсурд! — он нервно рассмеялся, и этот смех прозвучал жалко. — Зачем мне входить в сношения с мятежниками? Моя верность королю и принцессе Жанне непоколебима, и вы это знаете! Беатрис просто… всегда была впечатлительна, а жара и вино…       — Довольно, — оборвала его Анна. — Вы защищаете не ее, вы защищаете себя.       Беатрис в руках гвардейцев вдруг снова дернулась.       — Не слушай ее, Луи! Она боится нас! Она знает, что письмо у меня! В ларце с двойным дном… там, где лежат твои письма о любви, там и твой договор с герцогом Франциском!       Луи пошатнулся, словно от удара, и его лицо из бледного стало землисто-серым.       Анна обернулась к капитану гвардии.       — Возьмите десять человек. Отправляйтесь в покои вдовы де Комбур немедленно. Сбейте замки со всех ларцов, вскройте каждую доску в полу, если понадобится. Ищите пергамент с печатью Бретани.       — Анна, это безумие! Вы верите словам сумасшедшей! — выкрикнул Луи, делая шаг к ней, но два гвардейца преградили ему путь, скрестив алебарды.       Анна даже не моргнула.       — Если там ничего нет, монсеньор, вы получите мои глубочайшие извинения за беспокойство, — ледяным тоном ответила она. — Но если слова безумной подтвердятся… если я найду хотя бы след ваших переговоров с герцогом Франциском за спиной моего отца…       Беатрис снова зашлась в жутком лающем смехе.       — Уведите ее, — приказала Анна, махнув рукой в сторону вдовы. — В башню. В сырой каземат. И приставьте к ней тех, кто умеет хранить молчание. Мадам де Комбур больше не должна произнести ни слова, которое не было бы записано моим секретарем.       Гвардейцы потащили рыдающую и брыкающуюся Беатрис прочь. Те придворные, кто еще минуту назад заискивал перед Луи, теперь пятились, стараясь раствориться в тенях оранжереи.       — Праздник окончен, — объявила Анна. — Монсеньор Орлеанский, вы останетесь в своих покоях под арестом до тех пор, пока гвардия не закончит обыск.