31. Свадьба
22 января 2026 г., 20:48
у меня теплые плечи и гордые речи
и колючие свечи в темноте высоко
моя верность хранится там, где пляшут зарницы
как бы ты ни стремился — не достанешь рукой
♫ Мельница — Далеко
август 1483 года
Кардинал Бурбонский не поскупился на приданое для дочери — он и в ее детстве не скупился, оплачивая все, а сейчас проявил всю нерастраченную отцовскую любовь. Изабелла получила в личную собственность несколько плодородных виноградников в Бургундии, два замка на Луаре с правом сбора налогов с прилегающих деревень и пожизненную ежегодную выплату из его личной казны. Кроме этого, отец приказал доставить товары из самых дальних уголков Европы: десятки рулонов венецианского бархата, флорентийского шелка и золотой парчи, накидки и подкладки из горностая, соболя и куницы, сундуки с батистом и фламандским кружевом, а также уникальный гарнитур — золотое ожерелье с огромными рубинами и жемчугом, добытым в восточных морях, тиару в виде переплетенных лилий, инкрустированную бриллиантами, розарий, где каждая бусина была выточена из цельного изумруда и карманный часослов в окладе из слоновой кости. Глядя на свое отражение, Изабелла впервые чувствовала, что в ней течет королевская кровь — потому что девушка, смотрящая на нее из зеркала, могла быть только принцессой или даже королевой. Ее платье было сшито из драгоценного броката с узором из золотых лилий и вьющихся стеблей граната. Глубокий вырез был оторочен тончайшим белым мехом горностая, талию стягивал широкий золотой пояс с крупными рубинами, висячие рукава-крылья спускались до самого пола, расшитые по краям речным жемчугом. Сквозь разрез верхнего платья виднелась нижняя юбка из золотого атласа, усыпанная мелкими драгоценными камнями. На груди покоилось инкрустированное бриллиантами распятие — еще один дар кардинала. По его же приказу ювелиры создали для нее эннен, обтянутый тем же алым бархатом, и с конуса вниз спадала вуаль из венецианского газа, окутывая Изабеллу легким облаком. Ни одному мужчине нельзя было входить в гардеробную невесты — только если мужчина не был священником. Клод вошел беспрепятственно, и шум в комнате мгновенно стих, а горничные, державшие в руках гребни и флаконы с притираниями, склонились в низком поклоне. — Оставьте нас, — не оборачиваясь, приказала Изабелла, глядя на Клода через зеркало. — Мэтр должен передать мне слова его высокопреосвященства, которые не предназначены для лишних ушей. В древних книгах поэты воспевали богинь, сходивших с Олимпа, чтобы сеять безумие среди смертных, и Клод всегда считал это лишь красивой ложью или плодом воспаленного воображения, но сейчас думал, что они были правы, и написали бы об этом гораздо лучше, если бы увидели ее — эту великолепную сияющую богиню, такую прекрасную, что ему было больно на нее смотреть. Киприда, которая заставила Париса предать свой город, прекрасная и беспощадная в своем совершенстве, Артемис на закате, облаченная в кровь своих жертв, прежде чем взойти на небосвод, Персефона, властвующая над подземным царством… Ника, крылатая богиня победы в своем ослепительном золотом сиянии… …и через несколько часов этот алый шелк будет сорван, и Гастон де Фуа будет обладать его богиней по праву супруга. Представлять это было мучительно, но Клод представлял: чужие губы на ее шее, чужие руки на ее бедрах… ее стоны, вызванные чужими прикосновениями… — Вы выглядите так, — проговорил он, — будто само солнце сошло с небес и приняло облик девушки. Изабелла тонко улыбнулась. — Это солнце светит лишь одному. Никто их не слышал, она была уверена, но даже если бы услышали — звучало это так, будто она говорит о Гастоне. Для всех, но не для Клода. И все же… предстоящая ночь ее пугала. После стольких ночей с тем, кого Изабелла по-настоящему хотела и любила, отдаться другому казалось почти кощунственным и невозможным. Гастон был красивым, но… совсем не таким, как Клод, и с Гастоном ей пришлось бы притворяться, играя роль покорной или умеренно страстной жены, тогда как с Клодом она была богиней. Наконец… после всего случившегося, всей близости и клятв Изабелле казалось, что она уже стала женой Клода перед лицом какой-то иной, темной и истинной силы, и в таком случае ей предстояло совершить прелюбодеяние. Или… Свадебный пир будет долгим, кубки будут наполняться снова и снова, и если она будет следить, чтобы его кубок не пустовал… он просто уснет. В маленьком флаконе среди притираний у нее была кровь ягненка, смешанная с уксусом, чтобы не свернуться раньше времени, и утром Гастон увидит эту кровь на простынях. Он проснется с тяжелой головой, смутно помня события ночи, и она, опустив глаза, скажет, что он был великолепен. Насколько Изабелла успела его узнать, он был слишком самонадеянным, чтобы сомневаться в себе. Наконец, можно его поцеловать, чтобы в памяти остались некие проблески близости — это перенести было проще.***
Потолок капеллы Сен-Шапель, выкрашенный в глубокий ультрамарин, напоминал ночное небо, и золотые лилии Капетингов мерцали далекими созвездиями в полумраке верхних ярусов. Стен не было — только пятнадцать огромных витражей, и лучи яркого солнца пронизывали пространство тысячей оттенков сапфирового, изумрудного и рубинового цвета. Впереди возвышался алтарь, где на возвышении покоился терновый венец. Флёр-де-Лис выбрала платье из кремового шелка с нежным жемчужным отливом, с вышитыми серебряными лилиями и узкими рукавами. В ее золотистых волосах, частично уложенных в сложные косы, сверкали нити жемчуга и живые белые лилии. Серебряный венец поддерживал прозрачную фату. Жан в дублете из тяжелой золотой парчи и короткой черной бархатной мантии держался рядом с невестой с достоинством истинного маршала веры, и, глядя на брата, Изабелла понимала, почему Флёр-де-Лис так беззаветно влюблена. Гастон был облачен в дублет из белого атласа, расшитый золотыми нитями. На груди и плечах сверкали инкрустации из крупных рубинов, с плеч спадала короткая мантия из алого бархата, отороченная широкой полосой меха куницы, на расшитой перевязи висела шпага в позолоченных ножнах. Изабелла в который раз была вынуждена признать, что он красив: волевое лицо с четко очерченной челюстью, льдисто-голубые глаза, густые темно-каштановые волосы с легким рыжеватым отливом, крепкая грудь и широкие плечи. От него пахло дорогим мускусом и свежим ветром, он слегка нетерпеливо переминался с ноги на ногу и держал руку на рукояти шпаги, словно даже в храме был готов к бою. Церемонию проводил сам кардинал Бурбонский, что подчеркивало высокий статус рода де Леви. Отец стоял в центре пресвитерия перед главным алтарем, и в лучах полуденного солнца, дробящихся в витражах, его высокая митра сияла, как корона. Справа от кардинала и чуть поодаль Изабелла увидела Клода. На фоне многоцветия Сент-Шапель в своей строгой черной сутане он выглядел чужеродно — как и всегда среди ярких красок. Он не сводил с нее глаз, и сжимал губы так, словно сдерживал крик. Формально участвовать архидиакон не был обязан — он должен был управлять делами епархии и судить клириков, а не прислуживать на мессе, но службу вел кардинал, член королевской семьи, что предполагало наличие и других высокопоставленных священников, а Клод вдобавок был его доверенным лицом. — Взойдите, дети мои, — гулко произнес кардинал. Жан и Флёр-де-Лис сделали шаг вперед и опустились перед ним на колени на бархатные подушки. Над ними растянули паллиум, кардинал читал молитвы о плодородии и мире в их доме — Изабелла почти не следила за ними. Она не знала, куда смотрела и о чем думала, словно находилась во сне. Наконец пришла их с Гастоном очередь, и Изабелла опустилась на колени на еще теплую подушку. Теперь паллиум подняли над ними, и она видела лишь колени жениха, край алтаря и золотое шитье на облачении кардинала. Ладонь отца легла на ее голову через ткань. — Sit amabilis viro suo ut Rachel, — торжественно провозгласил он. — Sapiens ut Rebecca, longaeva et fidelis ut Sara… Он просил Бога, чтобы она была верна и чиста, чтобы увидела своих сыновей и дочерей до третьего и четвертого колена, чтобы достигла желанной старости; чтобы была защищена от дьявольских козней, чтобы была крепка в стыдливости и почитаема за скромность… Изабелле хотелось смеяться. Стыдливость… скромность… это были лишь обязательные для церемонии слова, но, возможно, кардинал действительно в это верил… да кто бы не поверил? Она не давала ни единого повода думать иначе, ни одна живая душа не знала, что вся ее стыдливость давно растаяла в жаркой лунной темноте ночей, на губах Клода, в их общих стонах, сплетенных воедино. Они не переходили черту, но и без этого каждый раз Изабелла дрожала от страсти — своей и его. — Pax tibi, — внезапно произнес кардинал, меняя тон. Клод выступил из тени, неся на вытянутых руках серебряный пакс, выполненный в форме крошечного соборного портала. В центре под тонкими готическими арками замерло чеканное Распятие. Драгоценные камни по углам таблички блеснули в свете алтарных свечей. Кардинал склонился и коснулся губами холодного золота над ликом Христа, запечатлевая на нем поцелуй, и Фролло повернул пакс к Гастону. Гастон склонился над паксом, в свою очередь целуя позолоченное серебро, и повернулся к ней — под паллиумом его лицо казалось чужим и торжественным. Изабелла замерла, глядя ему в глаза. Что, если ее сейчас поразит молния? Она была в храме со своим законным мужем, где освящали таинство их брака, и думала не просто о другом мужчине — о архидиаконе, который принадлежал Церкви… он отдал себя ей, всевидящий Бог должен был знать об этом, и тогда молния их не поразила, хотя за окном гремела гроза, и все равно по спине ее пробежали мурашки. Гастон коснулся ее губ — просто коротко дотронулся, не целуя по-настоящему. — Ite, missa est, — пророкотал кардинал, воздевая руки для последнего благословения. Тяжелая парча над головой Изабеллы дрогнула и поползла вверх, вспыхнув так ярко, что она на миг зажмурилась. На белую скатерть алтаря, на позолоту пакса и на бледное лицо Клода через витражи падали алые и синие тени. Сделав шаг назад, архидиакон с громким стуком захлопнул фолиант — стук раздался эхом в каменных сводах. Гастон крепче сжал ладонь Изабеллы, помогая подняться с колен. Клод смотрел на великую розу над входом, где в стекле разворачивались сцены Апокалипсиса. — Пойдемте, мадам, — прошептал Гастон. Шлейф Изабеллы, подхваченный пажами, поплыл по плиточному полу. Они прошли мимо статуй двенадцати апостолов, которые словно провожали ее взглядами — неодобрительными и укоризненными. Особенно сурово смотрел святой Петр. В пустых каменных глазницах святого Иакова читалось презрение. Святой Андрей наблюдал за ней с горьким сочувствием. Она так мечтала вернуть величие дому де Леви, но сама же предавала свой дом. Их история была написана кровью еретиков-альбигойцев, они строили соборы и защищали алтари, они сжигали грех огнем… а она? Она совратила архидиакона… и не собиралась отрекаться от этого. И разве она была первой? Разве ее прадед не выкупал у Папы разрешение на брак, который все называли кровосмесительным? Разве ее предки-крестоносцы, врываясь в замки еретиков, не забирали себе в наложницы дочерей тех, кого только что отправили на костер? Их поместья в Мирпуа полнились бастардами — почти у каждого главы рода были внебрачные дети. Влияние Филиппа де Леви, архиепископа Арльского, строилось на политических интригах, далеких от апостольской бедности… и почему ее любовь к Клоду — больший грех, чем их прелюбодеяние и властолюбие? Клод совершил святотатство, полюбив ее, но разве он первый в этой бесконечной череде прелатов и рыцарей, кто променял небесное на земное? Огромные двери Сент-Шапель распахнулись и площадь заполнил гул — тысячи горожан ждали появления молодых. — Noel! Noel! — взревела толпа, стоило их теням коснуться порога. Гастон вскинул руку в приветствии, и рубин в его кольце ослепительно вспыхнул на солнце. Клод застыл между золотым сиянием алтаря и ревущим светом дверного проема. Сегодня ночью… Что, если объятия ее законного мужа окажутся для нее жарче? Что, если она найдет забвение в его руках просто потому, что в них нет тяжести вечного проклятия? Она же будет сравнивать. Она не сможет не сравнивать. Гастон не будет ждать ее приказа, а сам повалит на простыни и возьмет с правом хозяина, и что, если она решит, что эта грубая сила нравится ей больше? А если она будет с Гастоном такой же богиней?.. Клод считал себя единственным, кто достоин быть ее рабом, он добровольно сложил свою гордость к ее ногам, позволив ломать себя, только он умел умирать под ее взглядом… Вспомнит ли она его в ту секунду, когда ее законный муж сорвет последнюю преграду? Как бы там ни было, Клод не мог оставить ее в эту ночь. Он знал, что за стеной венчальной опочивальни тянулся узкий коридор для слуг и соглядатаев, сохранившийся еще со времен Филиппа-Августа, и был намерен спрятаться там, слыша каждый шорох, каждый стон и скрип кровати. Это было безумие и самобичевание, превосходящее любые власяницы… но если он будет слышать их, он все еще будет частью ее жизни.***
Зала сияла так ярко, что слепила глаза. Порой в открытых окнах призрачным голубоватым светом вспыхивали зарницы. В люстрах-коронах, подвешенных к сводам, плавились от августовского зноя тысячи свечей, роняя горячие капли воска. Высокий стол на помосте был застелен тремя слоями фландрского льна и уставлен разнообразными кушаньями — пирогами, из которых при разрезании вылетали живые дрозды, целиком запеченными лебедями и павлинами, горвми засахаренных фруктов и пряных сладостей. Из серебряных фонтанов в виде мифических существ били струи кларета и белого вина. Анна де Божё восседала под балдахином из алого бархата с золотыми лилиями. Пьер рядом с ней благосклонно кивал гостям, время от времени обмениваясь короткими фразами с женой. Место по правую руку от Анны пустовало — Луи Орлеанский все еще находился под арестом в своих покоях, но официально принцесса объявила, что ее кузен занемог от глубокой печали из-за открывшихся злодеяний мадам де Комбур. Изабелла сидела между кардиналом и Гастоном, второй раз в жизни находясь к отцу так близко. Он прихлебывал вино, разбавленное водой, и почти не сводил с нее глаз. — Ты так прекрасна, дитя мое, — проговорил кардинал, коснувшись ее руки. — Воистину! Я видел немало красавиц при дворах Наварры и Арагона, — поддакнул Гастон, — но ни одна из них не обладала этой… — он на мгновение замолчал, подбирая слово, — этой опасной чистотой. Изабелла опустила ресницы, спокойно принимая комплимент, и заодно украдкой глянула в сторону Клода — он стоял в самом дальнем конце залы у высокого дверного проема, и даже издалека она видела, как неподвижно он замер и как побледнел. Осушив свой кубок, Гастон наполнил его снова. — Вы так молчаливы, Изабелла, — шепнул он ей на ухо. — Уже считаете часы до того момента, когда мы сможем сбежать от этой толпы? — Ожидание лишь распаляет удовольствие, не так ли? — так же тихо шепнула она, сама наполняя его кубок до краев. — Попробуйте вот это. Это вино выдерживалось в глубоких подвалах, и оно тягучее и крепкое, как истинная страсть. Польщенный ее вниманием, Гастон принял чашу, на мгновение по-хозяйски сжав ее ладонь. Вечер продолжался. Зной становился невыносимым. Свечи оплывали, превращаясь в причудливые восковые наросты. Музыка менестрелей становилась все громче, стараясь перекрыть гул сотен голосов. Гастон пил с какой-то яростной жаждой, и каждый раз, когда кубок пустел, Изабелла заботливо подливала ему темное вино. Жан на другом конце стола весело шутил с гостями, Флёр-де-Лис робко улыбалась, кардинал с удовлетворением наблюдал за дочерью и зятем. Осушив очередной кубок вина, Гастон тяжело привалился к плечу жены. Наконец Анна де Божё поднялась и шум в зале мгновенно стих. Главный распорядитель двора трижды ударил жезлом о каменный пол. Под звуки труб и флейт сформировалась процессия — впереди шли пажи с высокими факелами из белого воска, за ними — менестрели, а следом — две пары молодоженов, и, выйдя из зала, толпа разделилась на два потока: одну пару вели в левое крыло дворца, а другую в правое. Изабеллу вели Анна де Божё и кардинал. Гастон шел позади, поддерживаемый рыцарями. В спальне дамы быстро сняли с Изабеллы алое платье, оставив в батистовой сорочке. Виконта практически вытряхнули из его дублета, и он тяжело осел на край кровати, вытирая пот со лба. Вместе они улеглись рядом и их накрыли общим покрывалом — брак считался начатым. Паж внес два золотых кубка с пряным вином, и Гастон осушил свой в три глотка. Благословив брачное ложе и окропив его святой водой, кардинал удалился, и удалились все, оставив новоиспеченных супругов наедине. — Наконец-то, — хрипло протянул Гастон. — Клянусь, Изабель, я думал, этот пир никогда не кончится. Неуклюже он притянул ее к себе, обхватил лицо ладонями и склонился к губам. Изабелла подалась вперед, обвила руками его шею и поцеловала — долго, глубоко, с какой-то отчаянной страстью. Больше ничего не случилось — Гастон обмяк, бессильно уронил руки на подушки и закрыл глаза, проваливаясь в бездну беспробудного сна. Какое-то время Изабелла сидела неподвижно, прислушиваясь к его храпу, и пришла к выводу, что он спал так крепко, что даже если бы сейчас в Консьержери затрубили к бою, он вряд ли бы открыл глаза. Медленно высвободившись из-под его тяжелой руки, она встала с ложа и подошла к ларцу, стоявшему в тени тяжелых гардин, вынимая из тайного отделения стеклянный пузырек с темной жидкостью. Вернувшись к кровати, она вылила содержимое на белоснежную простыню возле бедра спящего мужа. Теперь у Анны де Божё и всего двора не возникнет вопросов — утром дамы увидят то, что должны увидеть, и честь Изабеллы де Леви будет официально подтверждена кровью. Пусть это и кровь ягненка.***
Клод стоял в каменном мешке тайного хода, прижимаясь ухом к стене. Тяжелые петли дверей отозвались в камне низким гулом, сквозь незаметные щели в кладке просочился приторный аромат восковых факелов и сладость мускуса. В комнату ворвался многоголосый шум — Клод слышал рокочущий грубый смех Гастона, суету слуг, шорох тканей, которые снимали с новобрачных, и размеренные интонации кардинала. Затем скрипнула ножка тяжелой кровати и двери захлопнулись. — Наконец-то… — донесся до него хриплый шепот Гастона. Клод прижался лбом к холодной поверхности стены, слыша, как муж придвигается к ней, как шуршат простыни — собственное тело казалось чужим и скованным параличом. И вдруг он услышал звук поцелуя. Никакого сопротивления… наоборот; весь превратившись в слух, Клод осознал, что Изабелла отвечала, и поцелуй затягивался, превращаясь в бесконечную пытку. Он вцепился в неровные выступы каменной кладки, зажатый в узком пространстве, не в силах закрыть уши и не в силах бежать. Это была его гибель — приглушенный стон Гастона, шорох шелка о простыни, скрип кровати, отозвавшийся в костях так, словно Клода уложили на дыбу. Он замер, превратившись в натянутую струну. Сейчас она застонет… если он услышит этот стон удовольствия или страсти — умрет прямо здесь, осев бесполезной грудой сутаны на дно каменного колодца. Готовясь к этой окончательной агонии, Клод зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли алые пятна. Но стонов не было — в спальне воцарилась внезапная тишина, которую вскоре нарушил мерный храп виконта де Фуа. Неужели?.. Пошевелиться Клод все еще не мог — так и стоял, прислонившись лбом к стене. Потом он услышал шаги Изабеллы, щелчок пробки и едва различимый всплеск жидкости, падающей на ткань. Она осталась нетронутой? Эта мысль наполнила его таким болезненным счастьем, что Клод больше не мог оставаться за стеной — ему нужно было увидеть ее и убедиться, что это не игра его измученного разума. Входить в покои он не решился бы, но осторожно, стараясь быть как можно бесшумнее, приоткрыл панель за гобеленом. Изабелла сидела на краю постели, спиной к спящему мужу, и, услышав шорох, медленно обернулась. Их взгляды встретились. Вскинув бровь, Изабелла медленно поднялась, подходя к гобелену. — Даже сейчас ты наблюдаешь за мной? — прошептала она. Клод выступил из узкой щели и сделал шаг вперед, приближаясь к ней. — Я умираю здесь, — прошелестел он. — Ты хотела знать, каков Ад? Он в пяти шагах от твоего ложа. Изабелла покосилась в сторону Гастона — тот спал все так же крепко и даже не пошевелился. Посмотрев туда же, Клод увидел пятно крови на простыне, и на секунду мир для него перестал существовать — будто холодный нож провернулся в груди. Будто он действительно умер… но затем Клод вспомнил, что не слышал ни вскриков, ни стонов. Он слышал шаги Изабеллы… то, как что-то пролилось… Об этих женских хитростях писали в восточных трактатах, куртуазных историях и даже в трудах по юриспруденции. Значит, она… Она выбрала его? Она вышла замуж невинной, как хотела, но не подарила эту невинность мужу? Издав то ли смех, то ли всхлип, Клод упал на колени прямо у изножья кровати, но прежде чем он произнес хоть слово, Изабелла метнулась к нему и зажала рот ладонью. — Тише! Безумец, ты погубишь нас обоих! Клод приник губами к ее руке, глядя снизу вверх с неистовым обожанием. — Я люблю тебя… — на грани слышимости зашептал он. — Моя Мадонна… моя святая грешница… госпожа моей души… как же я счастлив, что ты выбрала меня… — Как я могу хотеть кого-то, кроме тебя? — усмехнулась Изабелла. — Разве после того, как ты открыл мне Рай, я смогу снизойти до кого-то другого? Я хочу только тебя… твои руки, твои губы, твое безумие… и я получу это. Я сама решу, когда. Прижав ее ладони к лицу, он закрыл глаза. За окном раздался первый громовой раскат — пока еще тихий, и Изабеллу снова бросило в дрожь. Это было греховно, это было опасно, но опасность лишь добавляла остроты, как и трепет Клода и его исступленное счастье — сейчас она любила его так, что приказала бы сжечь весь мир, лишь бы этот миг длился вечно. — Моя прекрасная юная богиня… — прошептал Клод. — Как Ника венчает победителя лавром, так ты увенчала меня… Клянусь, Белла, я обязательно покажу тебе Рай… небеса содрогнутся от того блаженства, которое я тебе подарю… Снаружи громыхнуло уже совсем близко, сотрясая оконные рамы. — Теперь уходи, — Изабелла мягко отстранила его. — Уходи и жди. Поднявшись на ноги, Клод притянул ее к себе и поцеловал так, словно хотел запечатлеть на ее губах свою подпись и стереть все касания Гастона. Гром ударил прямо над крышей замка, пол вздрогнул, и Изабелла крепче вцепилась в его плечи, отвечая на поцелуй так же пламенно и горячо.
