Мадонна архидиакона Фролло

где скользит дорога по камням, падая в объятия рассвета

сквозь седловину меж ушей коня

и ничуть не странно, что все это для меня

ветер дальних странствий на исходе лета —

этот ветер тоже для меня

♫ Мельница — Витраж

август 1483 года

      Над Лувром раскинулось выцветшее от зноя небо, по которому лениво ползли редкие тающие облака. Утро только начиналось, и солнце, едва поднявшись над шпилями, еще не жгло. Ветер приносил аромат нагретой хвои и сухих степных трав, путался в волосах Изабеллы, освежал щеки и существовал только для нее — все казалось ей созданным лишь для нее одной, и это небо, и это утро, и этот ветер дальних странствий на исходе лета.       В замке царило лихорадочное оживление. Лошади нетерпеливо ржали и гулко били копытами по раскаленной брусчатке, слуги таскали тяжелые сундуки, крепя их к вьючным мулам, резким лязгали доспехи стражи — виконт Нарбоннский и его жена отправлялись домой.       Гастон проснулся с тяжелой головой, но в прекрасном расположении духа, и свято верил, что брак был консумирован — оказалось, поцелуй он действительно запомнил, а остальное ему должно было дорисовать воображение, подстегнутое следами крови на простынях. Изабелла изящно соврала, что он был неумолимым, страстным, почти пугающим в своем неистовстве, и его напор практически лишил ее чувств, и в итоге виконт был настолько польщен, что и не задумался бы, правда ли это в действительности.       Перед отъездом она должна была поговорить с братом и никто не мешал бы их уединению — в библиотеке он завел ее в глубокую нишу за тяжелой парчовой шторой. Судя по виду Жана, его брачная ночь прошла лучше, чем у Изабеллы — на тонких губах играла сытая улыбка, а в движениях виднелась ленивая грация.       — Похоже, — заметила она, окинув его оценивающим взглядом, — ты хорошо провел время. Я так и думала, что Флёр-де-Лис приложит все усилия, чтобы проспал до полудня.       Жан слегка приподнял бровь.       — Флёр очаровательна, но, в отличие от твоего виконта, который орет на весь двор, я предпочитаю тихие победы. И мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою постель.       Снизу из двора доносился зычный смех Гастона — он хвастался своим конем. Изабелла чуть сморщила носик. Жан взял ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Скажи мне, Белла, что происходит между тобой и Фролло?       Изабелла вскинула голову, но Жан перебил ее прежде, чем она успела разомкнуть губы:       — Не пытайся играть со мной в невинную прихожанку. Я говорил с ним и он признался, что принадлежит уже не Богу, а тебе. Что готов умереть за тебя. Так насколько глубоко ты запустила в него свои когти? Ты просто позволяешь ему обожать себя, пока он полезен, или?..       — Вот как, — усмехнулась Изабелла. — Твою постель мы не обсуждаем, но в мою совать нос тебе можно?       Жан побледнел.       — Так у вас дошло до постели? С Фролло?.. Ты сорвала рясу с человека, который был святее самого папы?       Мысленно Изабелла хихикнула — он говорил ее словами. Ни капли угрызений совести она больше не ощущала, более того — чувствовала себя странно всесильной, и даже переживания брата не пугали и не тревожили.       — Он сам сорвал с себя рясу, — сказала она вслух. — Не нужно делать из него невинную жертву моих чар, и… он совершенно не святой.       — Белла, — Жан покачал головой. — Я знаю его с тех пор, как мы делили одну скамью в Торши. Если он изучал греческий — он выучивал все до последнего знака, пока не начинал бредить на нем во сне. Если он искал истину в алхимии — он готов был отравиться парами ртути, но не отступить. Он не умеет чувствовать наполовину и не умеет любить иначе, кроме как через уничтожение. Я видел, как он оберегал своего младшего брата и готов был убить за любую его царапину… а сейчас он сделал тебя своим новым Богом. А Бог требует жертв. Если в Нарбонне Гастон решит заявить на тебя свои права мужа… или если кто-то из Фуа оскорбит тебя…       Изабелла признала, что Жан в чем-то прав, но причин беспокоиться не увидела.       — Ты слишком много думаешь, брат, — легко бросила она. — Клод принадлежит мне, и это так же естественно, как-то, что солнце встает на востоке. Одно мое слово, и он сделает все. Это немного жутко, но это так.       — Ты говоришь о нем как о послушном звере, — Жан взял ее за руки, слегка сжав пальцы. — Но что чувствуешь ты? Ты любишь его или тебе просто нравится чувствовать себя Богом, сотворившим дьявола?       — А если и то и другое? — еле слышно спросила Изабелла.       На губах Жана отразилась горькая усмешка.       — С тех пор, как ты расцвела, я не раз представлял себе того, в кого ты влюбишься. Не буду скрывать, что заранее терпеть не мог этого человека… какого-то дерзкого барона… или придворного поэта, я даже готов был смириться с каким-нибудь юным горячим рыцарем… но архидиакон?.. Ему тридцать шесть, Изабелла. Он старше тебя на девятнадцать лет.       — Ты тоже старше Флёр! — вспыхнула она.       — Да, — мягко сказал он. — Но я обычный человек и мы с ней из одного мира. Фролло не жил эти тридцать шесть лет — он горел в кельях, он бичевал свою плоть, он подавлял в себе все человеческое, а теперь он — новообращенный в веру любви, и нет никого опаснее фанатика, который только что сменил своего Бога. Флёр может уйти от меня к окну, может смеяться с подругами, и я не сочту это предательством, а для него каждая твоя улыбка, подаренная не ему, будет как гвоздь, вбитый в распятие.       — Может, мне именно это и нравится! — почти сердито бросила Изабелла. — Мне нравится быть его богиней! Мне нравится, что он любит меня так безраздельно! Между прочим, до сих пор он как-то пережил все мои улыбки не в его сторону, и… неужели ты правда хотел поговорить только об этом? — она скрестила руки на груди. — Ни за что не поверю.       — Боже, — Жан зажмурился. — Я отпускаю тебя в Нарбонн с двумя мужчинами, один из которых — вооруженный дурак, а второй — одержимый мученик…       — Жан, — с нажимом повторила Изабелла. — Ты хотел поговорить не об этом. Здесь нас никто не слышит, так что просто скажи, как мне вычислить измену Фуа.       Его брови поползли вверх.       — Ты… стой. Фролло тебе рассказал?       — Причем раньше, чем тебе, — ядовито сказала она.       Жан уставился на нее почти восхищенно.       — Ты действительно сделала из величайшего ума Франции своего ручного пересмешника… Что ж, — посерьезнел он. — Если ты знаешь — запоминай. Слушай, о чем шепчутся кузины графа, когда обсуждают новые ткани — если в доме Фуа есть англичане, у дам появятся лондонские кружева или броши, которых нет в Париже. Если заметишь это, скажи Фролло. Если тебе нужно осмотреть кабинет графа или библиотеку — пусть это делает он. Ты же просто смотри, запоминай и передавай ему, и сама не предпринимай ничего. Поняла? Ты — виконтесса, украшение дома Фуа и капризная красавица, и никто из них не должен думать иначе.       Изабелла кивнула.       — С тобой поедут две камеристки, Марта и Луиза, — продолжил Жан. — Я лично отобрал их. Они преданы мне до мозга костей и знают, что если хоть одно твое слово или шаг станут известны кому-то, кроме меня или Фролло, я уничтожу их семьи, а их самих сотру в порошок. Впрочем, они не интриганки и им чужды дворцовые сплетни, так что можешь доверять им как самой себе.       Изабелла снова кивнула, запоминая имена девушек. В Лувре ей прислуживали другие, те, кого выделила Анна де Божё, но было совершенно нормально, что в Нарбонн она возьмет с собой собственных слуг.       — И самое главное, — Жан взял ее лицо в ладони, — Раз уж Фролло так безрассудно влюблен — используй это. Держи его на короткой цепи. Помани его надеждой, охлади строгим взглядом, делай что угодно, но он должен беспрекословно подчиняться каждому твоему жесту. Одержимый мужчина — это лучший слуга, и его безумие должно работать на нас, а не против нас. Ты понимаешь, о чем я?       Он снова был прав, но это звучало жестоко. Увидев на лице Изабеллы тень замешательства, Жан добавил почти умоляюще:       — Я говорю это не потому, что хочу превратить тебя в расчетливую тварь. Я боюсь за тебя. В этой партии на кону стоит твоя жизнь, и наступит момент — я знаю, он наступит, — когда интересы дела или твоя безопасность потребуют пожертвовать им. Или его репутацией, или его душой, или его жизнью… и если ради твоего спасения нужно будет бросить Клода в костер — ты должна сделать это, не оборачиваясь.       Изабелла сомкнула губы.       — Если ради моего спасения нужно будет бросить его в костер — он сам туда прыгнет.       — Да, — признал Жан. — Он прыгнет… и утянет твой покой в это пламя.       — Что будет с моим покоем, — отрезала она, — это моя забота.       — Твоя правда, — тихо произнес Жан.       Изабелла смотрела на него, и внезапно вся ее колючая гордость растаяла. Она же прощалась с ним прямо сейчас. Это был ее брат, который привозил ей редкие сладости, давал ей читать книги, которые не полагалось читать девицам, открывал ей все тайны мироздания и сейчас буквально дрожал от страха за нее.       Шагнув вперед, она по-детски порывисто обняла его, уткнувшись носом в расшитый дублет.       — Прости меня, — прошептала Изабелла. — Я знаю, что заставляю тебя страдать.       Жан крепко прижал ее к себе, положив подбородок ей на макушку.       — Глупая… — глухо проговорил он. — Ты не заставляешь меня страдать. Ты заставляешь меня бояться, но в то же время… с твоим умом, с твоей красотой и с этим безумным архидиаконом, которого ты держишь на привязи… клянусь, ты поставишь на колени весь Лангедок.       Изабелла коротко хихикнула. Склонившись, Жан запечатлел на ее лбу долгий поцелуй.       — Храни тебя Господь, Белла… И помни: что бы ни случилось в Нарбонне, у тебя есть брат, который уничтожит любого, кто посмеет причинить тебе вред.

***

      Августовское солнце озаряло двор Лувра расплавленным золотом. Под копытами лошадей хрустел гравий, пахло разогретой кожей, дегтем и конским потом, слуги в ливреях де Фуа и де Леви затягивали подпруги и приторочивали к седлам тяжелые переметные сумы. Гастон громко хохотал, похлопывая по крупу своего могучего жеребца, и в его золоченой кирасе отражалось солнце, пуская колючие зайчики по стенам. Клод стоял черным монолитом на фоне светлого камня, и его вороной конь нетерпеливо бил копытом.       Не успела Изабелла опомниться, как на нее налетел ураган шелковых юбок.       — Белла, дорогая, я буду так скучать! — Флёр-де-Лис прижалась щекой к ее щеке. — Обещай, что будешь писать мне! Обо всем! О замках, о том, правда ли море на юге цвета твоих глаз, о том, как тебя встретят в Нарбонне…       — Конечно, — пообещала Изабелла, обнимая ее в ответ. — Обязательно. Я даже нарисую тебе эти замки.       Когда Флёр-де-Лис отступила, Изабелла увидела Квазимодо — он стоял чуть поодаль от суетящихся конюхов и не сводил с нее пристального взгляда. Хотя в Лувр его взяли, как ее зверушку, с ней Квазимодо не ехал — Анна поняла, что глухой горбун, которого придворные привыкли считать деталью интерьера или забавным уродцем, на самом деле обладал феноменальной наблюдательностью, читал по губам на расстоянии и мог «услышать» самую тихую беседу в дальнем конце залы, просто глядя на говорящих.       Изабелла подошла к нему, зная, что он не слышит ржания коней и криков Гастона, и остановилась прямо перед ним, чтобы он мог видеть ее в ярком свете полуденного солнца. Квазимодо взглянул на нее с таким благоговением, что ей стало почти неловко.       — Вы уезжаете, — печально сказал он.       — Присматривай здесь за Жаном и Флёр, — попросила Изабелла. — Мой брат бывает неосторожен, а Флёр слишком добра.       Квазимодо серьезно кивнул.       — Мой господин тоже уезжает. Он никогда не оставлял меня так надолго. Без него буквы в книгах замолчат совсем… Но я знаю… я знаю, почему он едет.       — Буквы не замолчат, — твердо проговорила Изабелла. — Жан знает все то же, что знает мэтр Клод, и даже больше. Он обещал мне, что будет заниматься с тобой.       В единственном глазу горбуна вспыхнул огонек надежды.       — Хватит шептаться с этим исполином, любовь моя! — окликнул ее Гастон. — Если ты будешь прощаться с каждым камнем в Лувре, мы не доедем до Лиона и к Рождеству!       Для их с Изабеллой выезда он распорядился подготовить просторный открытый экипаж, обитый темным бархатом, и теперь стоял на подножке, протягивая ей руку.       Не спеша к нему, Изабелла сделала шаг к Квазимодо и ласково коснулась его щеки.       — Прощай, мой верный друг, — отчетливо проговорила она.       Квазимодо замер, ошеломленный. Изабелла повернулась и, вложив ладонь в руку Гастона, легко поднялась в экипаж. Муж тут же усадил ее рядом с собой на мягкие подушки и по-хозяйски накрыл легким плащом.       — Какая ты, оказывается, милосердная, Белла, — усмехнулся он. — Скоро начнешь раздавать милостыню всем калекам отсюда до Пиренеев.       — Он очень добрый и преданный, — сухо ответила Изабелла.       — О, конечно, конечно…       Почти не слушая, что говорит Гастон, она откинулась на мягкие подушки, из-под полей шляпки наблюдая за тем, как Клод садится в седло. Он держался верхом идеально ровно, как хищник, готовый к прыжку, и Изабелла почувствовала, как по телу прошла знакомая сладкая дрожь. В одном из путевых замков или под сенью южных лесов… где она захочет… это обязательно случится. Она уже видела Клода у своих ног, обнаженного, лишенного всего, кроме ее милости… и тогда она наконец-то позволит ему войти в нее. Сначала должна прийти резкая боль, а потом он заполнит ее собой целиком, и Изабелла хотела чувствовать это, слышать, как его голос превращается в бессвязный хрип, знать, что каждым движением он подписывает себе приговор и что ему хорошо в этом уничтожении…       Грохот копыт по плитам внутреннего двора сменился гулким эхом под сводами главных ворот. Стоило им выкатиться на улицы Парижа, как мир взорвался криками уличных торговцев и звоном цеховых колоколов. Путь лежал на юг — мимо берега реки к заставам Святого Виктора, и вскоре городские стены остались позади. Пейзаж начал медленно меняться — теперь их окружала зелень полей и золото созревающей ржи. Кавалькада растянулась по широкой наезженной дороге, ведущей в сторону Корбея. Вдоль тракта потянулись стройные ряды тополей.       Когда дорога нырнула в густую сень вязов, переплетающихся кронами над головой, и экипаж скрылся в полумраке, Изабелла протянула руку в окно и коснулась колена едущего рядом Клода, с нажимом проводя ладонью вверх по бедру. От ее прикосновения его тело мгновенно стало каменным, он вздрогнул так, словно его прижгли каленым железом, непроизвольно рванул поводья на себя, и вороной жеребец встал на дыбы, едва не задев крупом колесо.       — Тысяча чертей! — Гастон едва не вылетел с сиденья, хватаясь за борт. — Мэтр, что с вами? Ваша скотина увидела дьявола в кустах?       Клод с трудом осадил лошадь.       — Это просто тень, — буркнул он, даже не взглянув на виконта.       Изабелла невинно улыбнулась мужу, чрезвычайно довольная своей выходкой и тем, какой голодный взгляд бросил в ее сторону архидиакон.

***

      Вечер окутывал Корбей сизым туманом, поднимавшимся от Сены. Постоялый двор, обещанный Гастоном, в сумерках выглядел почти как небольшая крепость — здание из светлого камня с высокой островерхой крышей и дубовыми балками. Широкий въезд вел во внутренний двор, вымощенный ровным булыжником, где уже суетились конюхи, принимая лошадей. Над входом покачивалась кованая вывеска с надписью «Золотой Лев». В окнах первого этажа сиял теплый янтарный свет — там располагался общий зал, но для таких гостей, как чета де Нарбонн, были предусмотрены отдельные покои на втором этаже, со своим входом и камином.       Экипаж замер у крыльца, и Гастон первым выпрыгнул на мостовую.       — Здесь неплохая кухня, Белла, и, что важнее, свежие простыни! — он весело хлопнул в ладоши, подзывая хозяина заведения, который уже бежал навстречу, рассыпаясь в поклонах.       Клод медленно спешился и бросил поводья конюху. Пока виконт отошел к багажу, чтобы лично проследить за выгрузкой сундуков Изабеллы, он подошел к дверце экипажа и замер у подножки, предлагая ей руку.       Пользуясь тем, что Гастон отвлекся на спор с хозяином о свежести анжуйского вина, она, не спеша спускаться, шепнула Клоду на ухо:       — Если ты так вздрагиваешь от простого касания средь бела дня, мэтр, как же ты вынесешь ночь?       В его глазах отразилась темная бездна, и он сжал ее пальцы чуть сильнее, чем того требовал этикет.       — Так же, как выносил все предыдущие, — ответил он тихим рокочущим басом. — Сгорая заживо. Но не забывайте: когда за стенами этого дома наступит тишина, я буду за дверью… и я знаю, что вы ждете этого момента так же, как и я.       Изабелла почувствовала, что щеки розовеют. Клод отпустил ее руку ровно в тот момент, когда Гастон обернулся к ним, сияя улыбкой.       — Все готово! — радостно сообщил виконт. — Хозяин божится, что наши комнаты — лучшие во всем графстве! Мэтр Фролло, ваши покои в левом крыле, рядом с часовней, там тише всего, а отдых пойдет вам на пользу — вы бледны, как церковная свеча!       Клод коротко кивнул.

***

      Ужин подали в парадную залу. Потолок подпирали тяжелые почерневшие от времени балки, на которых сохранились следы грубой резьбы. В огромном камине, несмотря на летний вечер, поддерживали несильный огонь, который разгонял сырость от близости реки. Стол накрыли белоснежной льняной скатертью с тонким кружевом по краям — редкая роскошь для постоялого двора, выставленная напоказ специально для виконта, и для него же стол уставили серебряными блюдами с жарким из косули, корзинами с пышным хлебом и мисками с засахаренными фруктами.       Гастон сидел во главе стола, Клод застыл черным изваянием напротив него, Изабелла устроилась между ними и с удовольствием принялась за сочную косулю — дорога и предвкушение ночи обострили ее аппетит во всех смыслах, и пряный соус с привкусом можжевельника и дикой вишни казался сейчас божественным.       — Знаешь, Белла, — проговорил Гастон, вытирая губы салфеткой, — Здесь недалеко живут мои старые приятели по полку, и сегодня у маркиза де Валье большая игра в кости. Там будет все местное дворянство. Ты ведь не обидишься, если я оставлю тебя на несколько часов? Тебе там будет невыносимо скучно, да и компания подберется исключительно мужская, и не пристало принимать даму в таком вертепе.       Изабелла внутренне возликовала — неужели прямо сейчас, в эту ночь она будет свободна?       Слегка надув губы, она проговорила с легкой досадой:       — Оставить меня в первый же вечер нашего пути ради костей и старых солдатских баек? Это… не слишком галантно с твоей стороны.       Пальцы Клода на ножке кубка побелели от напряжения.       — Но, впрочем, — Изабелла смягчила тон, — я не хочу мешать тебе повеселиться.       Гастон весело рассмеялся.       — Моя дорогая Белла! Обещаю, я привезу тебе какой-нибудь подарок, чтобы искупить вину. Мэтр, — он кивнул архидиакону, — поручаю ее вам.       Может, он догадался? Изабелла чуть не вздрогнула от этой мысли — она же почти не старалась скрыть взгляды в сторону Клода, и тот тоже, и если Гастон оказался более чутким и наблюдательным, чем она думала? Он мог бы закрывать глаза на свои догадки, рассуждая, что раз сам не хранит верность жене, то и на ее интрижки ему плевать, но когда станет известно, что Фуа плетут интриги с Англией… он может использовать это против нее просто ради мести, а если еще и поймет, что она приложила руку к раскрытию измены…       — Только не слишком утомляйте мою супругу своими проповедями. Дайте ей выспаться, — Гастон фыркнул, подмигнув Изабелле. — Впрочем, я могу быть спокоен, верно? В руках этого святого человека ты в большей безопасности, чем в монастыре.       — Слово Божье и наставления в благочестии никогда не бывают лишними, виконт, и вашей супруге пошло бы на пользу провести эту ночь в молитве, — произнес Клод таким тоном, словно зачитывал параграф из канонического права. — Однако, если плоть ее слаба и требует отдыха после дороги, я не стану утомлять ее сверх меры. Ступайте спокойно. Я присмотрю за тем, чтобы ничто мирское не потревожило ее тишины.       Изабелла окончательно успокоилась — Клод говорил с таким безупречным занудством, что Гастон должен был лишь лишний раз убедиться, что духовник его жены — скучный бесполый аскет, который скорее заставит ее учить псалмы, чем заметит красоту ее тонкой шеи.       — Вот и отлично, мэтр! — Гастон весело хохотнул. — Оставляю ее на ваше попечение.

***

      Спальня, которую подготовили чете де Фуа, была просторной и чистой. Огромная кровать под балдахином из темно-синего бархата напоминала закрытый алтарь. Августовская ночь втекала в комнату томительно-пряным теплом, пахнущим скошенной травой, речным илом и пылью дорог. С берегов Сены тянуло прохладой. Где-то внизу в конюшне неспокойно заржала лошадь.       Изабелла осталась наедине с двумя камеристками, и теперь изучала их, прикидывая, насколько на самом деле может им верить. Марта, старшая, была женщиной неопределенного возраста с и холодными серыми глазами и волосами, туго убранными под скромный чепец. Луиза была совсем юной, едва ли старше самой Изабеллы, невысокой и хрупкой, и перемещалась по комнате подобно ласке, не производя ни звука. Вместе они помогли Изабелле снять платье и туфли, расчесали ее волосы, пообещали быть в соседней комнате и бесшумно покинули спальню.       Доверять им свои истинные отношения с Клодом Изабелла не стала бы, но, с другой стороны, раз Жан узнал об этом — должен был предупредить и девушек, да и на сплетниц обе вправду не были похожи.       Выбросив страхи из головы, Изабелла подставила лицо легкому ночному ветерку, раздумывая, как лучше явиться в те покои, которые отвели Клоду.       Вдруг за спиной раздался стук.       О, так он пришел сам?       — Войдите, — певуче проговорила Изабелла.       Дверь отворилась и Клод замер на пороге. Ворот его сутаны был расстегнут, обнажая напряженную шею, темные глаза напоминали раскаленные угли, волосы выглядели слегка всклокоченными, будто он только что ерошил их пальцами.       — Мэтр? — Изабелла чуть склонила голову набок так, что золотистый локон упал на плечо. — Вы пришли проверить, хорошо ли я устроена?       — Вы прекрасно знаете, зачем я здесь, — тихо проговорил он. — Вы знаете, что я не мог не прийти. Одно ваше прикосновение и я едва не сошел с ума на глазах у вашего мужа… Я обещал, что буду ждать вашего знака и я буду ждать, но… Мадонна, вы испытываете мою верность или просто наслаждаетесь этой пыткой?       Изабелла медленно отделилась от окна и сделала шаг к нему.       — И то, и другое. И испытываю, и наслаждаюсь. Разве тебе это не нравится?       — Нравится… Господи, если бы вы только знали, как мне это нравится.       Клод поднял руку и его пальцы замерли в дюйме от ее щеки. Изабелла прижалась щекой к его ладони.       — Я решила, — сказала она. — Я не хочу ждать. Я хочу тебя здесь и сейчас… и я хочу всего.       Стоило ей это сказать — и Клод будто взорвался. Это было похоже на вспышку молнии — то, как он поцеловал ее, как подхватил, почти подбросив вверх, так, что она инстинктивно обхватила его ногами, как донес до кровати и повалил на шелковые простыни, нависая сверху. Только что Изабелла стояла рядом с ним, а спустя почти мгновение уже оказалась прижата к мягкой перине тяжестью его тела. Сутана мешала — Клод, не разрывая поцелуя, жадно и нетерпеливо рванул широкий кожаный пояс и сорвал ремень с такой силой, что тот отлетел куда-то в темноту спальни, ударившись о ножку сундука. Черное сукно соскользнуло на пол, оставив его в одной лишь тонкой камизе, которую он стянул через голову, отбросив к сутане.       Изабелла знала, что в нем много страсти, в ней горело столько же, но все-таки этот почти дикий напор пугал, и она уперлась ладонями в его плечи, останавливая.       — Клод… Тише. Подожди… Не так быстро.       Мгновение ему потребовалось, чтобы прийти в себя — насколько он сейчас мог обрести хоть долю рассудка.       — Прости… прости меня, Белла. Я буду медленнее.       Вправду медленно он потянулся к тонким бретелькам ее батистовой сорочки и спустил ткань вниз, покрывая плечи и ключицы невесомыми поцелуями. Изабелла едва не застонала от восторга — эта близость была совсем иной, чем в Париже. Тогда он был у ее ног, здесь же он нависал над ней, она чувствовала жар его груди, тяжесть его бедер и то, как сильно он напряжен… и это было совсем по-другому.       Клод спустился поцелуями ниже, к ложбинке между грудей, и Изабелла выгнулась навстречу, запуская пальцы в его волосы и прижимая голову к себе. Его рука скользнула вниз, раздвигая ее ноги, пальцы уверенно и властно коснулись лона, вызывая волны дрожи — и она уже не хотела, чтобы он был медленным.       — Все… — простонала Изабелла. — Хватит… сдерживаться…       Он замер, нависая над ней и мелко дрожа от колоссального напряжения.       — Я обещал тебе Рай, Белла. Потерпи еще… доверься мне.       Устроившись между ее бедер, он снова коснулся пальцами, расслабляя этой лаской, и она невольно зажмурилась, тая в ощущениях.       — Не закрывай глаз, — хрипло попросил Клод. — Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты видела, кому ты принадлежишь в этот миг. Кого ты превратила в своего раба.       Открыв глаза, Изабелла подумала, что написала бы его на фоне грозового неба — темная охра, жженая сиена и холодный мертвенный свет луны, передающий бледность кожи. На щеках проступил лихорадочный румянец, темные пряди разметались по лбу в диком беспорядке, под кожей перекатывались мускулы… Жан был прав, она создала дьявола, и как же этот дьявол был хорош.       — Я знаю… я знаю, что это твой первый раз, — Клод прижался лбом к ее лбу. — Но тебе не будет больно, клянусь.       Больно правда не было — он входил в нее медленно, заполнив наполовину — остановился, вновь покрывая ее лицо нежными поцелуями, и лишь когда она расслабилась окончательно, толкнулся внутрь, заполняя целиком. Резкая вспышка боли была мимолетной и тут же растворилась в невероятном ощущении завершенности, и Изабелла вскрикнула, вонзая ногти в его спину. Лицо Клода исказилось от почти священного экстаза — он смотрел на нее так, словно видел перед собой божество, сошедшее с небес.       — Изис, — прошептал он одновременно с благоговейным ужасом и безумным восторгом. — Афродита, рожденная из пены моих грехов…       Изабелла крепче обхватила его талию ногами, притягивая к себе и заставляя войти еще глубже.       — Двигайся, — приказала она. — Не смей больше ждать.       Сломанно застонав, он снова толкнулся бедрами, обнимая ее лицо ладонями — будто она захотела бы отвернуться или закрыть глаза. Нет, теперь она хотела видеть все, чувствовать все, слышать каждый стон — и его, и свой собственный.       — Иштар… — исступленно зашептал Клод. — Геката… Лилит… Белла…       Ее имя звучало странно уместно среди имен богинь и она чувствовала себя каждой из них — Изис, которая по кусочкам собрала своего павшего бога, Афродитой, чей смех заставлял суровых воинов бросать мечи к ее ногам, Иштар, в чьих объятиях смерть и жизнь переплетались так тесно, что невозможно было отличить муку от наслаждения…       Движения ускорились — он вбивался в нее так, что кровать ходила ходуном, с каждым толчком внутри нее натягивалась огненная тетива — и мир перед глазами взорвался белыми искрами.       — Клод! — ее голос сорвался на рыдание и стон.       Небеса будто действительно содрогнулись. Клод издал низкий рык, через несколько последних яростных толчков изливаясь в нее, и почти рухнул сверху, зарываясь лицом в ее волосы.       — Вот и все… — тихо проговорил он спустя вечность. — Теперь я проклят… и теперь я абсолютно счастлив.       Проклят… то, что произошло, было вправду истинным святотатством. Изабелла подумала, что хуже, наверное, быть не может — разве что напрямую поклоняться Сатане: она была в постели с архидиаконом и он брал ее, шепча имена языческих богинь… и ей было восхитительно все равно, насколько это греховно. Все, что имело значение — она познала мужчину во всей полноте, и это было так прекрасно, что ни о каком грехе думать попросту не хотелось.       — Так вот как это бывает! — воскликнула Изабелла с гортанным смехом, почти привычно запуская пальцы в его всклокоченные волосы и заставляя поднять голову.       Клода искренне поразил ее смех — он ожидал увидеть в ее глазах хотя бы тень смущения или тяжесть осознания совершенного, но вместо этого она радовалась и торжествовала. Он всю жизнь искал святость в аскезе и покаянии, но сейчас думал, что истинная чистота может быть и такой — абсолютной, не знающей преград уверенности в своем праве на желание. Изабелла не выглядела грешницей, нарушившей обеты; она выглядела как сама Судьба, забирающая то, что принадлежит ей по праву. Для нее не существовало весов, на которых взвешиваются добро и зло, она стояла выше любого суда — и человеческого, и небесного, она была создана не чтобы следовать законам, а чтобы вдохновлять на их нарушение. Она была выше морали, выше страха перед бездной, и если она считала, что проклятия не существует — значит, его не было. Если она провозгласила его своим — значит, он был спасен.       — Ты и вправду богиня, — сорвалось с его губ. — Как ты можешь быть настоящей? Как в тебе может умещаться столько света и такая сокрушительная власть над миром?       Изабелла снова тихо рассмеялась.       — Боже, Клод, прекрати. Ты так серьезен, будто мы только что решили судьбу всей Франции.       — А разве нет? — он покачал головой. — Для меня сейчас решилась судьба всего мироздания… но ты — дитя света, и для тебя это просто ночь…       — Просто ночь? — возмущенно перебила его Изабелла. — Вообще-то для меня это первая такая ночь в жизни!       — Прости, — Клод наконец почти по-настоящему улыбнулся. — Ты права.       Удивленно моргнув, она замерла, завороженно глядя на его губы.       — Смотри-ка, ты умеешь улыбаться… Тебе это чертовски идет. Если бы я писала тебя сейчас, — она прищурилась, обводя пальцем контур его рта, — я бы добавила в палитру каплю золота и немного кармина, и свет должен быть мягким, как от сотен свечей, отражающихся в твоих глазах. Я бы назвала эту картину «Пробуждение». Или нет… «Смирение дьявола».       — В таком случае, мне придется стать очень терпеливым натурщиком, — отозвался Клод. — И я готов позировать тебе каждую ночь до самого Страшного суда.       — Отлично, — заключила Изабелла. — Значит, ты правда мой навеки… а теперь иди сюда. Иштар требует еще жертвы.       Юная беспощадная Иштар в ореоле золотистых волос… Клод притянул ее к себе, накрывая губы новым поцелуем.