33. Вино
23 января 2026 г., 22:47
время уходит, костер пылает
дьявол приходит ко мне все чаще
в мантии белой, в словах Завета
Господи, не отнимай этой чаши
дай мне войны и победы
♫ Немного Нервно — Жанна
август 1483 года
Орлеан встретил их колокольным звоном, ослепительным блеском белого известняка и запахом сточных канав вперемешку с ароматом жареного мяса из таверн. Гастон, истомленный сидением в тесном экипаже, еще на подъезде к городу пересел на своего боевого коня, и ехал чуть впереди, по-хозяйски оглядывая укрепления и приветствуя знакомых дворян из городского гарнизона. Изабелла тоже предпочла седло, пересев на изящную белую кобылицу. Клод держался по левую руку от нее, и его закрытая сутана казалась в этом зное добровольной пыткой. По неровной мостовой вслед за ними громыхал экипаж с сундуками, где ехали камеристки, и тянулся шлейф из конных слуг в ливреях цветов дома де Фуа. Несмотря на то что с момента снятия осады прошло более полувека, Орлеан все еще был пропитан духом войны и триумфально высился над рекой, словно памятник собственному спасению. На стенах домов еще можно было разглядеть щербины от английских ядер, а в осанке орлеанцев, даже у простых торговцев рыбой с моста Турель, сквозила особая гордость. Здесь каждый мальчишка знал историю Девы Жанны, и еще были живы те, кто помнил и даже видел ее воочию. — Взгляни на эти стены, дорогая, — Гастон поправил тяжелую перевязь меча, указав на укрепления моста Турель. — Англичане вцепились в Орлеан, как клещи в собаку, но потом явилась эта девчонка… — он коротко рассмеялся. — Признаться, Белла, если бы я был там, я бы тоже пошел за ней. Не потому, что я верю в святые голоса — в этом пусть разбирается наш почтенный архидиакон… но она понимала в войне больше, чем все маршалы Карла. — Жанна была лишь орудием, — вмешался Клод. — Но чьим? Женщина, отринувшая свое естество, надевшая мужское платье и взявшая сталь… Это нарушение божественного порядка, и если Господь допустил ее победу, то лишь затем, чтобы спасти Францию. Изабелла с интересом взглянула на него — лицо Клода оставалось непроницаемым, и она не могла понять, верил ли он в то, что говорил, или же намеренно разыгрывал роль святого зануды, чтобы Гастон не заподозрил, что происходит между его женой и архидиаконом на самом деле. — Мэтр, как вы суровы, — не удержавшись, протянула она. — Жанна ведь спасла короля! Неужели Господь не может избрать своим орудием женщину? Она была безупречно благочестива и верна своему призванию… Разве не в этом кроется истинная сила? Когда ты находишь своего Бога… и служишь ему, не жалея себя, не страшась ни костров, ни судов человеческих… Она говорила уже не о Жанне и не о истинном Боге, и Клод это понял. — Тот, кто выбирает служение… — его кадык судорожно дернулся, — …истинно великой силе, видит в своем божестве единственный смысл, оправдывающий его существование, его падение и даже его позор, и если это божество требует в жертву его покой, его жизнь и его душу… он отдаст их безропотно… но не путайте это с благочестием. Это не святость. — Если эта девчонка смогла вышвырнуть англичан, значит, в ее вере, даже если она была еретичкой, было больше проку, чем в святых молитвах, — отрезал Гастон. — Хватит об инквизиции и святых девах! Мы едем к Отелю де Гроло. Там нас ждет терраса, укрытая плющом от этого пекла, и, надеюсь, лучший паштет из фазана в этом чертовом королевстве. Кортеж направился вглубь города через узкую зажатую высокими домами улочку к зданию с высокой крышей из темного сланца, чьи стрельчатые окна украшала сложная резьба в виде виноградных лоз и мифических существ. Внутренний двор был выложен камнем и засыпан чистым речным песком, стены оплетал плющ и дикий виноград, из фонтана в виде льва в неглубокую чашу стекала струя воды. Изабелла замерла в седле, разглядывая, как тени от резных карнизов ложатся на белые стены, превращая здание в гигантский солнечный циферблат. — Белла! — нетерпеливо окликнул ее Гастон. — Брось рассматривать эти камни! Они стоят здесь сто лет и простоят еще столько же! Шагнув к ее лошади и, не дожидаясь, пока слуги подставят подножку, он бесцеремонно обхватил Изабеллу за талию, легко, словно пушинку, снимая с седла и на мгновение крепко прижав к себе. Клод резко отвел глаза. Иронично вскинув бровь, Изабелла поправила смятое платье, бросила быстрый взгляд на архидиакона и абсолютно спокойно первой направилась к лестнице, ведущей на галерею.***
Здесь было было блаженно прохладно. Густой плющ создавал живой занавес, сквозь который солнечный свет проникал лишь тонкими золотыми лучами. Гастон сбросил плащ прямо на пол и расстегнул ворот камзола, усаживаясь во главе стола. Угощали их по-королевски — поразить гостей из Парижа было делом чести, и на столе гордо предстало серебряное блюдо с паштетом из дикого кабана, речная форель с миндалем, горка свежевыпеченного хлеба с тонкой корочкой, головки острого овечьего сыра и крупные бархатистые абрикосы. Гастон разлил в глубокие чаши вино и пододвинул одну к Клоду. — Это черное вино из Каора. Его везут сюда с юга. Оно крепкое, как вера святого Петра. Подкрепите дух, мэтр! В полумраке галереи вино походило на кровь. — Благодарю вас, виконт, — Клод даже не глянул в его сторону, — но мой дух не нуждается в подкреплении, а вера святого Петра крепла в испытаниях и воздержании, а не в хмельном забвении. Словно невзначай, Изабелла коснулась запотевшего бока кувшина. — Мэтр, — с почтительной полуулыбкой проговорила она, глядя в его потемневшие глаза, — мой супруг лишь хотел сказать, что путь будет долгим. Господь милостив к путникам, и даже в Писании сказано: «Вино — один из лучших даров от Бога». Неужели вы откажете нам в радости видеть вас разделяющим нашу скромную трапезу? Ее супруг. Клод сомкнул губы — ее чертов супруг вправду пытался быть вежливым, и он почувствовал к Гастону нечто вроде жалости. Он не был врагом. Он был простым и честным, он не скрывал, что будет искать плотские утехи на стороне, но уважал и Изабеллу, и Клода, и, зная, что духовник жены отныне станет неотъемлемой частью их домашнего очага, делящим с ними кров и трапезы долгие годы, искренне стремился наладить с ним добрые отношения. Клод же при этом еще до брака забрал себе и тело, и душу его жены, и в Нарбонне собирался следить за каждым шагом всех в доме Фуа, выискивая любой намек на сношения с Англией. Стыдно ему не стало, но чашу архидиакон взял — тем более, Изабелла приказывала; именно приказывала, что он понял по ее взгляду и тому, как она коснулась края кубка и она замерла, удерживая руку на чаше, что было похоже на то, как господин указывает гончей на дичь. — Что ж, если мадам напоминает мне о Писании… — глухо произнес Клод, и, взяв чашу сделал долгий глоток. Вино обожгло горло, разливаясь по жилам вязким жаром, и мир вдруг стал пугающе четким, а присутствие Изабеллы — невыносимо осязаемым. — Вот это по-нашему, мэтр! — воскликнул виконт, хлопнув в ладоши. — Ну, теперь я спокоен. Раз уж мы закрепили наш союз добрым глотком, я со спокойной душой оставлю вас на часок — нужно проследить, чтобы лошадям в конюшне задали овса, а не соломы. Еще раз почтительно кивнув архидиакону, он вышел. Тяжелые шаги гулко прозвучали на лестнице и вскоре затихли во дворе. Клод остался сидеть неподвижно. Каждый лист плюща, каждая прожилка на его собственной бледной руке, каждая пылинка, танцующая в луче солнца — все стало значимым, но острее всего он чувствовал Изабеллу. Она сидела напротив и казалась единственным, что по-настоящему существовало. — Ты добилась своего, — проговорил он, опустив чашу. — Я выпил и теперь вижу тебя так ясно, как не смел видеть даже в самых черных снах. Господи, подумала Изабелла, неужели он опьянел? После пары глотков? Хотя если вино было крепким, к тому же, в жаркую погоду… и как же далеко он может зайти сейчас? Она медленно поднялась, обошла стол и положила ладони на его плечи, чувствуя, как под сутаной перекатываются напряженные мышцы. — Ты так быстро сдался, Клод, — прошептала Изабелла ему на ухо, проводя кончиками пальцев по его шее, едва касаясь воротника. — Или ты просто устал быть святым? Клод поднял голову так, чтобы видеть ее, и прижал ее ладонь к своему лицу. — Устал? — эхом отозвался он. — Нельзя устать быть тем, кем никогда не был. По телу Изабеллы пробежала волна дрожи от этого — вид Клода словно опьянял ее саму. Он остался бледным, но на скулах проступил нездоровый румянец, зрачки расширились, он перехватил ее руку слишком властно и резко, голос стал глубже и бархатистее — перемены были неуловимы, но она замечала все, и имея наблюдательность художницы, и хорошо его изучив. Как она могла сдержаться? Она точно никогда даже не пыталась быть святой. Склонившись к нему еще ниже, Изабелла пропела: — Тогда кто же ты теперь? Кем ты стал ради меня? Клод судорожно сжал ее запястья. — Я стал твоим цепным псом. Я уже говорил тебе. — Я помню, — на ее губах расцвела дерзкая торжествующая улыбка. — Но мне хотелось услышать это еще раз. Мне приятно знать, как ты в меня влюблен. — Влюблен? — он притянул ее к себе так, что почти коснулся губами губ. — Влюблены розовощекие пажи, которые поют тебе серенады под балконом. Я одержим тобой так, как иные одержимы дьяволом, и ты заняла в моей душе место Бога. «Он сделал тебя своим новым Богом». Изабеллу захлестнула дрожь восторга и она накрыла его губы своими. Клод издал глухой стон, откинул голову назад, прижимаясь затылком к ее животу, и ответил с хмельной жадностью, прижимая ее ладони к своей груди. Было так волнующе и сладко целовать его здесь, когда Гастон внизу раздавал приказы конюхам, но залитая лучами предзакатного солнца галерея была пуста и их не видела ни одна живая душа… Первой разомкнув поцелуй, Изабелла снова прошептала Клоду на ухо: — Ты одержим, но ты же и влюблен в меня. Повтори. Я хочу это слышать. Вскинув руки вверх, Клод обхватил ее лицо ладонями, путаясь дрожащими пальцами в волосах. — Да, я влюблен в тебя. Влюблен так, что это слово кажется жалким лепетом. Влюблен в твою власть надо мной, в твой смех, в твою жестокость… — он оскалился в подобии улыбки, которая больше походила на гримасу боли и восторга. — Я влюблен в тебя настолько, что если бы сейчас вошел твой муж, я бы не отпустил тебя, даже если бы он приставил меч к моему горлу. Это ты хотела услышать? — Да! — восторженным шепотом воскликнула она. — Это! Именно это! Клод подался к ней, едва не опрокидывая кресло. — Скажи и ты! Скажи, что ты любишь меня так же исступленно, как я люблю тебя! Скажи, что ради одной моей тени ты готова забыть и мужа, и весь этот скучный мир. Скажи, богиня! Это была уже не мольба, а скорее требование, и, возможно, об этом предупреждал Жан, говоря, что влюбленный в нее Клод стал фанатиком, но Изабеллу ничуть не пугало это ни тогда, ни сейчас. Наоборот, это пьянило гораздо больше, чем если бы он просил, это горячило кровь, это было весело, и она не собиралась уступать сразу. — Разве я не говорила тебе это еще весной? — лукаво заулыбалась она. — Когда писала твой портрет? Когда мы говорили о Писании в беседке дома Гонделорье? Я говорила, что люблю тебя, смотрела тебе в глаза, а ты думал, что речь о ком-то другом? — Ты знала… — его голос сорвался. — Ты смотрела, как я мучаюсь, как ревную тебя к призраку… Изабелла улыбнулась еще шире. Клод рванул ее на себя, почти вынуждая сесть к нему на колени. — Тот «гений», который был «намного дальше»… Ты имела в виду не Лион и не Орлеан. Ты имела в виду расстояние между алтарем и твоей постелью! Я знаю, но мне мало просто знать! Я хочу, чтобы ты это признала! Скажи еще раз, что этот «грустный красавец», которого ты хотела написать — это я. Тот самый цепной пес, который сейчас готов сдохнуть у твоих ног! Внутри у Изабеллы все пело от дикого восторга от его оскала, его хмельной ярости и того, как сильно он сжимал ее в объятиях: раненый хищник, падший ангел, влюбленный демон… грозный опасный человек, способный внушать трепет всей полноте власти — и сейчас он дрожал от нетерпения, требуя от нее всего одного слова. — Ты требуешь признания так, словно от этого зависит твоя жизнь, — протянула она. — И ты прав — она зависит. Клод весь напрягся, ожидая ее слов. — Да, это ты, — не прекращая улыбаться, прошептала Изабелла. — Только на портрете ты был в сутане, а в моих мыслях — уже тогда — ты был без нее. Издав короткий рык, он поцеловал ее прямо в улыбку, сминая губы своими. Галерея вокруг них словно исчезла. Не было ни отеля, ни Нарбонны, ни мужа внизу — остался только этот мужчина, ее прекрасный фанатик, готовый ради своей богини на все.
