Мадонна архидиакона Фролло

по колено в крови, убивая с именем любви

наизнанку выворачивая Бога

вы бродили толпой, перемалывая в прах ногой

переломанные ребра Лангедока

♫ Канцлер Ги — Рок-н-ролл Совершенных

август 1483 года

      Природа замерла в томительном ожидании. Небо стало выцветшим и грязно-желтым, а на горизонте начали громоздиться иссиня-черные тучи. Пыль, поднятая копытами лошадей, висела в неподвижном воздухе. Птицы смолкли — слышался только мерный стук колес по булыжнику и отдаленные раскаты грома, похожие на рокот тяжелых пушек.       Блуа в лучах заходящего солнца выглядел торжественно и зловеще. Крутые улицы-лестницы вели вверх к громаде замка Франциска I. Напротив, на другом холме, высился собор Сен-Луи.       — Какая удивительная палитра, — проговорила Изабелла, вглядываясь в острые шпили собора, которые на мгновение вспыхнули золотом в последнем луче умирающего солнца. — Если бы я смешала охру с каплей индиго и белилами, я бы все равно не добилась этого грязного предгрозового цвета.       — Ох, Белла, — Гастон с улыбкой покачал головой. — Ты все о своих красках. Другая женщина на твоем месте уже молилась бы, чтобы молния не попала в коней, или сокрушалась о намокших шелках, а ты подбираешь охру к небу.       — Вы напрасно иронизируете, виконт, — произнес Клод, и Гастон невольно перестал улыбаться под его тяжелым взглядом. — Изучение цветов и форм мироздания — один из путей познания величия Творца. Святой Августин учил нас, что красота мира есть голос самого Бога, а те, кто способен различать тончайшие оттенки света и тени, стоят ближе к пониманию божественного порядка, чем те, кто видит в небе лишь источник дождя. Возможно, именно глазами мадам Господь являет нам те истины, которые мы, в своей суете, привыкли называть приземленными.       Гастон озадаченно моргнул — такой отповеди от архидиакона он не ожидал. Изабелла скрыла довольную улыбку. Когда муж высунулся в окно кареты, чтобы крикнуть кучеру, она подалась вперед к Клоду и быстро шепнула:       — Благодарю, мой святой заступник… Вы защищаете мою кисть так же ревностно, как свою душу.       Клод сжал четки так сильно, что одна из деревянных бусин треснула под его пальцами.       В Блуа они намеревались остановиться в родовом особняке Гастона — это было величественное здание из белого песчаника со сланцевыми крышами и острыми шпилями башенок. Над воротами, окованными почерневшим железом, красовался высеченный в камне герб в виде двух бычьих голов. Окна второго этажа были украшены тонкой резьбой по камню, изображающей лилии и охотничьих псов.       — Мы приехали! — возвестил Гастон, распахивая дверцу кареты.       Внутрь ворвался холодный ветер и шум ливня. Не дожидаясь, пока слуги подкатят ступеньку, виконт выпрыгнул прямо в потоки воды и обернулся к жене, сияя белозубой улыбкой.       — Иди ко мне, Белла! Не хватало еще, чтобы ты испортила свои атласные туфельки в этой каше!       Он легко подхватил ее на руки, и Изабелла невольно вскрикнула, рассмеявшись, и обхватила его шею, прижимаясь крепче. Клод, собиравшийся выйти следом, замер в проеме кареты, вцепившись в кожаный ремень двери.       Ревновать было бессмысленно — Изабелла уже отдала ему все самое сокровенное и явно предпочитала его, но все равно видеть, как Гастон по-хозяйски прижимает ее к себе, было пыткой, как и та естественность, с которой она принимала объятия мужа. Она не принадлежала Гастону — это Гастон имел счастье быть ее опорой в данный момент, и она принимала это как должное, и не оглядывалась на Клода с виноватым видом. Если бы она сейчас испытывала хоть каплю смущения, он мог бы оправдать свою ревность моралью, но ее безгрешная радость делала эту ревность мелочной и недостойной, и Клод чувствовал себя грязным и изломанным рядом с ее простотой.       Наконец отпустив ремень двери, он шагнул из кареты прямо под ливень и намеренно остановился. Тяжелые капли ударили по плечам, стекли ледяными струями за шиворот, мгновенно пропитывая сутану, смывая пыль дорог и — как он надеялся — этот греховный жар; ему нужно было это омовение, чтобы заглушить рычание зверя внутри.       Гастон бережно опустил Изабеллу на сухие плиты крытой галереи, и, как только ее туфли коснулись камня, она высвободилась из его объятий и обернулась.       Клод замер посреди двора, превратившись в живой памятник человеческому страданию и фанатизму. Тяжелая ткань сутаны облепила его тело, вспышки молний озаряли смертельно бледное лицо, вода стекала по лбу и щекам, намокшие темные волосы прилипли к вискам и скулам — идеальный этюд, воплощение бездны, бросающей вызов небу…       …но он же простудится.       — Мэтр Клод! — позвала Изабелла.       Будто проснувшись от сна благодаря ее голосу, он зашагал через дождь к галерее.       — Ну и ну, мэтр… — проворчал Гастон. — На дворе август, но здешний дождь бывает не лучше ноябрьского льда. Эй, бездельники! — он обернулся к замершим неподалеку слугам. — Живо разожгите камин в покоях господина архидиакона! И принесите горячего вина с корицей и медом, самого крепкого, что есть в подвалах. И сухую одежду!       Пока виконт раздавал команды, Изабелла шагнула к Клоду и тихо шепнула:       — Вы выглядите как самый прекрасный из мучеников… Жаль, что я не могу написать вас прямо сейчас.       Она была невозможной. Любая другая женщина на ее месте была бы смущена тем, что один мужчина только что прижимал ее к груди, а другой — ее духовник — стоит перед ней в жалком полубезумном виде, но для нее было абсолютно естественно и правильно, что муж несет ее через лужи, оберегая ее красоту, и так же естественно было то, что Клод сейчас кажется ей прекрасным мучеником. Она не заигрывала, не пыталась его утешить — она просто констатировала факт, как закат или грозу. Она не знала двойственности, для нее не было борьбы между духом и плотью, она и была духом, воплощенным в совершенную плоть…       Клод медленно поклонился, чувствуя, как вода с волос падает на камни, и побрел за слугой.

***

      — Это главный зал, Белла! — Гастон широким жестом указал на монументальный камин, в котором ревело пламя. — А видишь те витражи? На них запечатлена битва при Ортезе. Мой предок тогда лично спас знамя…       Изабелла слушала его, улыбаясь так, что он чувствовал себя самым удачливым человеком во Франции, и, сияя от гордости, вел жену дальше по анфиладам особняка, через залы, где слуги зажигали сотни свечей, к библиотеке с редкими манускриптами и к просторной галерее, выходящей на реку.       Ужинали они в просторном зале с кессонным потолком, украшенным золочеными розами и геральдическими щитами. Ужин был по-гасконски обилен и по-королевски изыскан: запеченный фазан, украшенный собственными перьями, соусы из лесных ягод и красного вина, нежная форель с пряными травами и лимоном, паштеты в тонком тесте, головки зрелого сыра из Пиренеев и корзины со свежим хлебом.       Клод не явился к ужину.       — Мэтр прислал извинения, — сообщил Гастон. — Передал, что его одежда безнадежно испорчена дорогой, а являться к столу в неподобающем виде он считает оскорблением. Я распорядился отправить ему бульон и вино.       Обсуждать Клода с мужем казалось Изабелле чем-то кощунственным и предательским, неважно, что она говорила бы о нем только хорошее, но и промолчать было бы странно — она не раз давала понять Гастону, что бесконечно уважает своего духовника, и не могла остаться полностью безразличной.       — Это очень в его духе, — мягко произнесла она. — Мэтр Клод слишком строго судит себя. Проследи, чтобы бульон был действительно горячим. Я не хотела бы, чтобы он заболел.       К ее огромному облегчению, Гастон не сказал ничего вроде «вы так близки», что заставило бы ее выдумывать трогательные истории прошлого, а когда с десертом было покончено — стал проявлять признаки легкого беспокойства.       — Белла, душа моя… Боюсь, мой долг хозяина заставляет меня покинуть тебя на пару часов. У коменданта возникли какие-то неотложные вопросы по поводу границ моих угодий и прав на охоту.       Изабелла подумала, что комендант может оказаться пышногрудой дочерью трактирщика или вдовой местного барона, и что это ей более чем на руку.       — Конечно, Гастон, — ответила она с понимающей полуулыбкой. — Дела поместья прежде всего.       — Я вернусь поздно, — предупредил виконт, поднимаясь из-за стола, — не жди меня.       Запечатлев поцелуй на ее макушке, он быстро накинул плащ, и вскоре тяжелая входная дверь захлопнулась.

***

      Клоду отвели покои в северном крыле на втором этаже, вдали от шумных общих залов. Каменные стены комнаты не были скрыты нарядными тканями — лишь один старый, потемневший гобелен с изображением библейского сюжета закрывал часть кладки, защищая от сквозняков. Стрельчатые окна-бойницы выходили на крепостную стену Блуа и верхушки деревьев сада. Единственным источником света был камин.       Изабелла не стала стучаться, входя внутрь. Клод сидел в кресле у камина — тяжелая сутана была небрежно брошена на кровать, и он остался в одной камизе, накинув сверху дорожный плащ.       В то, что он мог простудиться от пары минут под летним дождем, пусть уже по-осеннему холодным, она не верила — Жан говорил, что настоящая горячка требует времени, чтобы укорениться в теле, и кашель и озноб не приходят мгновенно после первого порыва ветра.       Но Клод горел. На скулах проступили ярко-алые пятна, глаза казались стеклянными и его била крупная дрожь, которую он пытался сдержать, судорожно сжимая подлокотники кресла.       …а если он чем-то заразился?       Изабелла почти подбежала к нему и решительно запустила руку под воротник, ощупывая шею. Так же быстро и бесцеремонно проверила подмышки — кожа везде была чистой. Схватила лицо в ладони — лоб тоже был гладким. Запаха гнили не ощущалось — от него пахло как обычно, пергаментом и горьковатым ладаном, и немного дождем.       — Слава Богу, — прошептала Изабелла. — Это не зараза.       Если не зараза и не простуда — то… может, то же самое, что было с ним в декабре? Причин тому она до сих пор не знала, но знала, что Клод страдал от каких-то грехов. Благодаря тому же Жану Изабелла знала, что если душа пребывает в постоянном смятении, в страхе или неистовом желании, она отравляет жизненные соки, черная желчь вскипает, и человека охватывает сухой жар… и тогда, получается, это из-за нее?       «…он горел в кельях, он бичевал свою плоть, он подавлял в себе все человеческое, а теперь он — новообращенный в веру любви…»       — Клод! — Изабелла схватила его лицо в ладони. — Смотри на меня! Ты меня слышишь? Я знаю, что я тебя дразнила, но я никогда не… не хотела чего-то… плохого, я думала, ты понимаешь, что я тебя дразню, я правда люблю тебя, только тебя и никого больше!       Взгляд Клода сфокусировался. Запоздало Изабелла подумала, что ведет себя странно — то ощупывает его, то признается в любви — но он то ли понял причину ее поведения, то ли принял, решив, что богиня имеет право нести любую чушь.       — Тсс… — он прижал ее ладони к своим щекам. — Не говори глупостей. Я знаю… кто ты, и я люблю тебя именно такой. Не извиняйся за свою юность. Это просто… усталость с дороги и дождь.       — О да, дождь! — вспыхнула Изабелла. — Под которым ты так красиво стоял, черт тебя побери! Никакой это не дождь! С тобой такое уже было! Думаешь, я не помню, как ты каялся мне в грехах, а потом двое суток валялся в горячке?       Клод чуть расширил глаза. Об этом они ни разу не говорили — ни тогда, ни сейчас; он помнил все, но не был уверен точно, что это не сон. Это было будто на границе сна и яви — ее белое платье, сияющие глаза, струящийся свет от волос на его лицо, тот свет, который прогнал его демонов… и мелодичный тихий голос, прощающий грехи. Она сделала это так легко, словно имела на это полное право от рождения, и с того дня он пропал окончательно, всем обязанный своей прелестной юной Мадонне… и сейчас она сияла так же. Она всегда сияла.       — Это из-за меня! — заявила Изабелла. — Из-за Жана… из-за всего! Не смей говорить, что это не так!       — Ты не виновата, — попытался возразить Клод.       — Конечно, я не виновата! — перебила она. — Никто не виноват! Но так получилось! Немедленно раздевайся и ложись, тебе надо согреться!       Спорить он не стал — поднялся из кресла, покачиваясь, но все же удерживая равновесие, расстегнул пряжку плаща, стянул камизу и улегся в постель. Изабелла сбросила сутану с кровати на пол, и, немного подумав, расстегнула платье, оставшись только в ночной сорочке, и скользнула под одеяло к Клоду — где-то она слышала, что так согревают больных в ознобе.       — Белла, — он вздрогнул, но не отстранился. — А если кто-то войдет?       — Я велела выдать людям Гастона двойную порцию старого анжуйского, так что сейчас им не до коридоров. Мои камеристки заняты починкой платьев в другой части замка, и они преданы Жану, а значит — и мне, а Гастон якобы улаживает дела с комендантом, но, — Изабелла хихикнула, — думаю, это какая-то его пассия, так что до утра он вряд ли вернется.       Клод закрыл глаза, в который раз поражаясь тому, как легко она нарушает правила — будто никаких правил вообще не существует.       — Если бы завтра нас ждал эшафот, ты бы так же спокойно поила палачей анжуйским, чтобы они не слишком громко точили топоры?       — О, — протянула Изабелла, — что ты. Какой эшафот? Если что-то пойдет не так, ты увезешь меня в Рим. Разве Жан тебе не говорил?       — Значит, Жан посвятил тебя в свои расчеты… — прошептал Клод, вглядываясь в ее глаза. — Но разве ты не понимаешь, что ценой этого Рима будет его жизнь?       Изабелла покачала головой.       — Понимаю. Я боюсь за него, но… ты же его знаешь. Он продумывает все наперед. С ним все будет в порядке.       Клод осознал, что она говорит тоном своего брата, и, точно так же, как он, младшая де Леви принялась объяснять, загибая пальцы:       — Во-первых, Жан готовит Анне особые капли. Якобы от головной боли… но если она его убьет, через неделю ее разум превратится в кашу, а тело сгорит от болей, которые умеет снимать только он. Зная это, она не сможет от него избавиться. Во-вторых… ты хранишь его дневники, но я уверена, что есть и другие. Он наверняка подослал к Анне кого-то, и если его схватят, во Франции начнется такая череда случайных смертей среди ее приближенных, что она сама прибежит к нему в камеру умолять о противоядии… И в-третьих, если все пойдет совсем плохо, он просто умрет.       — Умрет? — переспросил Клод.       — Ну да, — Изабелла пожала плечами. — Не по-настоящему. Ты ведь знаешь, какие фокусы он проделывал с бродягами в Париже? Он может заставить тело остыть на часы. Анна выбросит его труп в сточную канаву, а через день он встанет и уедет к нам в Рим под другим именем. Но я уверена, что до этого не дойдет. У него все получится.       Клод смотрел на девушку в своих объятиях и видел за ее плечами тени предков, которые стояли у самого подножия Креста. Они не склонялись перед земными королями, потому что считали свою кровь равной их крови, они не боялись Бога, потому что привыкли говорить с Ним как с союзником — и в Изабелле горело то же высокомерное пламя.       — Спи, — сказала она, поцеловав его в висок. — Я потом уйду, но пока буду здесь.       — Да… — прошептал он, едва шевеля губами. — Ты здесь… значит, мир еще стоит на месте. Теперь я знаю… что даже в аду нам приготовят лучшие места.       Уткнувшись лицом ей в шею, Клод провалился в целительную тьму, и ему снилось, как старые соборы Лангедока преклоняют свои шпили перед золотыми глазами Изабеллы де Леви.