Мадонна архидиакона Фролло

но из всех пришедших и всех ушедших

всех богов, мужчин и женщин и абстрактных картин

по дороге к Аду, по дороге к Раю

я выбираю просто идти

♫ Немного Нервно — Другие песни

август 1483 года

      Окрестности Амбуаза в середине августа плавились от жары.       Выцветшее небо приобрело оттенок раскаленного олова, Луара обмелела у берегов, и вода едва прикрывала песчаные косы, которые под палящим солнцем сияли так ярко, что на них было больно смотреть. Камни на мостовых раскалились настолько, что от них поднималось дрожащее марево, искажая очертания домов и крепостных стен. Пыль покрывала листву каштанов, отчего те казались седыми, виноградники на склонах холмов стояли неподвижно, и тишину нарушал лишь навязчивый стрекот цикад в сухих травах.       Они остановились в доме двоюродного дяди Изабеллы. Это было здание из белоснежного туфа, с высокими окнами, украшенными переплетами, напоминающими каменное кружево. Над порталом, охраняемым двумя каменными львами, гордо высился герб с тремя поясами, инкрустированный позолотой. Полы в просторном вестибюле были выложены шахматным узором из черного и белого мрамора, вверх вела широкая винтовая лестница, в длинном переходе, соединяющем жилые крылья, висели портреты предков.       В темных глазах Филиппа де Леви светилась спокойно-ленивая уверенность хищника, который знает, что жертва никуда не денется, и, когда он посмотрел на Клода, архидиакону показалось, что его взвешивают на невидимых весах. Его жена Шарлотта смотрела еще пронзительнее, будто видела саму его душу и все тайные помыслы.       — Дорогая племянница, — Филипп коснулся отеческим поцелуем лба Изабеллы. — Твой приезд — лучшее, что случалось с начала лета.       Ее мужа чета старших де Леви поприветствовала гораздо холоднее — с той же ледяной вежливостью, с которой с ним говорили и Жан, и Изабелла в первые дни знакомства. Клоду даже самому стало немного не по себе, хотя он тоже не питал к Гастону никакой теплоты, и он ожидал такого же приема, но к нему Филипп обратился действительно учтиво, без тени пренебрежения.       Обед подали в прохладной лоджии, выходящей в закрытый внутренний сад. Между каменных колонн для большей прохлады натянули влажные льняные полотна, а пол пересыпали свежесрезанной мятой и стеблями аира.       С учетом невыносимой жары на столе стояли особые блюда — холодный суп из огурцов и миндального молока, речная форель в вермуте с лимоном и эстрагоном, перепела, фаршированные виноградом и кедровыми орехами, инжир, гроздья черного винограда и нарезанный охлажденный арбуз. В высоких кубках плескалось разведенное водой анжуйское вино.       — Скажите, виконт, как поживают ваши вассалы в предгорьях? — спросил Филипп, отломив кусочек пресного хлеба. — До меня дошли слухи, что в этом году на юге лорды Фуа решили пересмотреть старинное право первой борозды в пользу прямых денежных взносов.       — Я… я полагаю, мои управляющие держат это под контролем, — пробормотал Гастон. — Времена меняются, а золото чеканится быстрее, чем растет пшеница.       — Менять преданность людей на монеты — значит подтачивать собственные корни. Лучше, чтобы они были обязаны жизнью, а не кошельком. Как вы считаете, отец Клод? — Филипп внезапно перевел взгляд на архидиакона. — Что прочнее держит человека в узде? Долг перед Богом, страх перед господином или блеск золота?       Клод почувствовал, как Изабелла под столом коснулась его колена краем платья. Она явно наслаждалась тем, как ее дядя загоняет Гастона в угол.       Шарлотта поднесла к губам ломтик дыни, наблюдая за виконтом, который пытался сообразить, не обвинили ли его только что в слабости.       — Возможно, виконт сторонник… практических решений, — сладким голосом проговорила она. — Но практичность часто путают с близорукостью.       Гастон окончательно смешался.       — Как ангелы не меняют своей природы ради земных благ, так и земная власть не может быть предметом торга, — проговорил Клод. — Прочнее всего человека держит в узде осознание его предопределения. Если простолюдин знает, что он обязан служить своему сеньору не за монету, а по закону божественной крови, текущей в жилах господина — этот порядок стоит вечно. Всякий же, кто вводит иные мерила, будь то золото или договоры, сам вносит смуту в души подданных и грешит против божественного замысла о сословиях.       Филипп слегка приподнял бровь.       — Аминь, — с неуловимой издевкой прошептала Шарлотта, прикрывая рот салфеткой, чтобы скрыть торжествующую улыбку. — Как точно сказано, отец мой. Некоторые вещи не покупаются и не продаются. Они либо есть, либо их нет вовсе.       — Вот именно! Порядок превыше всего, — подтвердил Гастон, похоже, ничего не понявший, кроме того, что Клод заступился за традиции.       — Также, — Филипп снова посмотрел на зятя, — я слышал, что ваши займы у ломбардских банкиров в Тулузе выросли настолько, что вы заложили право на сбор лесных податей в долине Адура.       Гастон поперхнулся вином.       — Это… временная мера. Нужно было снарядить отряд для охраны границ…       — Жан упоминал, что в Париже вы проводите много времени в игорных домах, — заметила Шарлотта, разломив дольку граната. — Это тоже временная мера?       Лицо Гастона стало пунцовым.       Изабелла сидела, изящно опершись подбородком на руку, и Клод невольно залюбовался ее спокойствием. Внутри него все пело от мрачного восторга от того, как эта семья методично уничтожает человека, который имел неосторожность встать между ними и их интересами.       — Послушайте доброго совета, виконт, — проговорил Филипп. — Оставьте политику и финансы тем, кто в них понимает. Если вы продолжите превращать имя Фуа в посмешище для банкиров, это начнет бросать тень на мою племянницу, а тени на Леви я не потерплю. Вам лучше заняться охотой. В лесах Амбуаза много кабанов — они не требуют знаний арифметики.       Гастон молчал, опустив глаза в тарелку.       — А теперь, — Филипп внезапно сменил тон на безупречно-светский, — кажется, солнце немного спало. Шарлотта, полагаю, отцу Клоду будет интересно взглянуть на нашу библиотеку. Изабелла может составить ему компанию. Гастон, мой егерь ждет вас на псарне. Он покажет вам лучших собак в Турени.       Звучало это, как предложение гостеприимного хозяина, но на самом деле это был приказ, и Клод вновь ощутил странное чувство от похожести — эта манера приказывать, не повышая голоса, это умение превращать просьбу в стальной ошейник… Изабелла тоже нередко вела себя так, и, значит, это было в ее крови.

***

      Библиотека располагалась в восточном крыле, и когда Клод переступил порог, его охватил благоговейный трепет, какой он испытывал лишь в скрипториях крупнейших аббатств. Вдоль стен длинного зала с расписанным звездами высоким потолком тянулись шкафы, чьи полки уходили под самый потолок — так высоко, что, чтобы добраться до верхних рядов, использовались передвижные лестницы. Окна были занавешены бархатными портьерами, чтобы полуденное солнце не вредило пергаменту, и полумрак разбавлял свет масляных ламп на длинных цепочках. В центре зала стояли наклонные пюпитры для чтения фолиантов и широкий стол, инкрустированный перламутром.       На нижних полках покоились закованные в металл трактаты по теологии и праву. Выше располагались античные авторы вроде Платона, Аристотеля и Цицерона. В отдельном застекленном шкафу хранились манускрипты по алхимии и астрономии.       Филипп, проводивший сюда племянницу и ее духовника, не спешил уходить, и спустя мгновение оказалось, что библиотека была лишь предлогом.       — Мой племянник всегда отличался излишней скрытностью, — заговорил хозяин дома. — Жан не доверил мне всех деталей, но я и так понял, что он поставил на кон все. Его люди на Юге… Эта тень накроет Монсегюр, как только придет весть из Плесси-ле-Тур.       Присутствие рядом Изабеллы его нисколько не смущало. Более того, он вопросительно взглянул на нее, и она кивнула, подтверждая сказанное.       — Также я знаю, что когда Паука не станет и Анне де Божё придется взять бразды правления, Жан намерен предъявить ей нечто… — Филипп сделал паузу, подбирая слово, — нечто настолько весомое, что у короны будет лишь два пути — либо вернуть нашему дому все, что было отнято веками интриг, либо стереть наше имя из летописей Франции навсегда. Я согласен на этот риск и половина тех паломников, что сейчас оттачивают кинжалы в тени Пиренеев, снаряжена на средства этого дома. Мои амбары в Турени пусты, а ростовщики в Туре смотрят на меня с опаской, но если Жан добьется своего, цена этого золота возрастет в сотни раз.       — Ваше золото обернется сталью, которая вернет нам имя, — благодарно произнесла Изабелла.       — Именно этого я и хочу, дитя, — Филипп ласково коснулся ее щеки. — Ты очень похожа на свою мать. Так же прекрасна… эта красота, которая сбивает с толку святых.       Говорил он о кардинале, но у Клода по спине побежали мурашки — ему показалось, что о его связи с Изабеллой здесь тоже каким-то образом знают.       — Габриэль — моя любимая кузина, — объяснил Филипп архидиакону. — Уверен, кардинал до сих пор ждет ее писем из Лиона больше, чем папской буллы.       — Матушка писала мне на прошлой седмице, — улыбнулась Изабелла. — У нее все хорошо. Она призналась, что чувствует истинное облегчение от того, что его высокопреосвященство официально назвал меня племянницей.       Вдруг Клода укололо понимание — он же почти ничего не знал о своей Мадонне. Он любил ее так, что готов был умереть по одному ее жесту, но до сих пор почти не задумывался, как она жила до того, как появилась в декабре у Собора, тронув его за руку и одним этим исцелив гибельную страсть к цыганке. Он узнал ее лишь поверхностно — что она из Лиона и что она — сестра его друга Жана. Что ее научил рисовать дядюшка-художник, чьего имени Клод не спросил… что Жан обучал ее разным наукам… потом — что она на самом деле дочь кардинала Бурбонского… и все. Она ничего не рассказывала, но и он ни о чем не спрашивал.       Клод ощутил почти физическую жажду знания. Кто был тот дядюшка-художник? О чем она плакала, что ее радовало, какими были те уроки Жана, превратившие ее в женщину, способную приказывать одним взглядом?       — Что ж, пойду проверю, как там твой муж, — усмехнулся Филипп. — Надо же, Фуа… У принцессы Анны поистине изящный юмор. Подсунуть нашей семье этого павлина в качестве зятя… тонкая шпилька. Жаль только, что за ее остроумие приходится расплачиваться нашим нервам.       Коротко поклонившись, он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Изабелла подошла к стеллажам, и глаза ее вспыхнули восторгом.       — Боже мой, Клод! Тит Ливий! А здесь… — она перебежала к следующей полке, едва не задев подолом платья низкую лестницу. — Неужели это Лукреций? «О природе вещей»… Жан говорил, что у Филиппа есть редчайший список, но я не верила, что он позволит его даже коснуться! Сенека, Вергилий… О, а это что? Аверроэс! А это же Петрарка, его письма!       Клод наблюдал за ней, не шевелясь.       Кто же научил ее этому? Кто привил ей вкус к запретному Лукрецию и арабским мудрецам? Кто открыл этой девочке, выросшей в тени лионских соборов, красоту латинского гекзаметра и изящество слога Петрарки? Тот самый дядюшка-художник? Жан, который вместо молитвенников подсовывал сестре трактаты о природе вещей?       — Ты знаешь их всех поименно, — тихо произнес Клод.       — Конечно! — Изабелла бережно положила на пюпитр свиток Петрарки и прочитала на безупречном итальянском, — И ныне городку, каких немало, дал солнце — ту, что красотой своею родному краю славу принесла…       Она знала итальянский… неудивительно, впрочем, Лион был перекрестком Европы… но как же певуче звучал ее голос.       — Ты же знаешь, что Петрарка называл свою Лауру Мадонной? — лукаво прищурилась Изабелла. — Может, ты тоже вдохновился его сонетами?       — Нет, — Клод покачал головой. — Я зову тебя так, потому что увидел в тебе Мадонну… но даже у Пречистой Девы были родители и детство. Расскажи мне о себе. Какой была твоя мать? Как ты научилась рисованию? Кто открыл для тебя Петрарку? Пожалуйста, Белла, расскажи мне все. Я должен был спросить раньше.       Изабелла озадаченно моргнула — будто Клод заговорил на незнакомом ей языке.       — Я же рассказывала. Я выросла в Лионе. Жан учил меня разным вещам, кроме живописи. Живописи я научилась у дяди.       Шагнув к ней, он накрыл ладонями ее руки, лежащие на пюпитре.       — Ты думаешь, этого мне достаточно? Ты называешь меня своей страстью, но ты держишь меня на пороге своей жизни, как чужака! Ты открыла мне свое тело, ты открыла мне свои грехи, так почему ты закрываешь передо мной свое детство?       Изабелла шире распахнула глаза.       — Разве это так важно?..       — Для меня важно все! — отрезал Клод. — Как ты впервые увидела свет, как твоя мать коснулась твоей щеки, какой первый штрих ты нанесла на пергамент! Я хочу знать твою историю так, как знаю Писание! Если я готов отдать за тебя жизнь, если я готов гореть в аду за один твой взгляд, как ты можешь лишить меня права знать, кто ты?       — О, — протянула Изабелла. — Боже, Клод, я… даже не знаю, с чего начать.       Он подвел к креслу у камина, усадил и опустился на низкую скамью у ее ног.       — Начни с самого начала. Расскажи мне о Габриэль. Какой ты помнишь ее в те дни, когда мир для тебя ограничивался лишь стенами ее покоев?       Лицо Изабеллы осветилось мягкой нежностью.       — Мама… Все наше поместье утопало в розах. Красные, белые, нежно-розовые… Она рассказывала мне сказки о Мелюзине, о лисе Ренаре, о соловьях и о Юдифь с Олоферном. Она всегда сама заплетала мне волосы и сама выбирала для меня платья. У меня было столько игрушек! Кукла с лицом из воска, чьи наряды были такими же, как мои… механический заводной соловей из меди и золота, который пел, если повернуть ключ… миниатюрная копия нашего поместья с окнами из настоящего цветного стекла… серебряные шахматы… Мама покупала мне засахаренные фиалки и розы, драже с анисом, яблоки и груши из миндальной пасты и нугу из Прованса… Я побывала в Провансе, когда мне было семь. Там живет мой дядя… двоюродный дядя Раймон. Мы приехали к нему в гости на целое лето и он подарил мне кораблик из сосны. Я пускала его в заводях, а мама сидела на берегу и потягивала холодное вино.       — А отец? — тихо спросил Клод. — Месье Бартрин и… настоящий?       Изабелла усмехнулась.       — Мама вышла замуж, как ты понимаешь, просто потому, что должна была. Этьен Бартрин был богатым лионским откупщиком… или банкиром? Я вечно путаю. Мама говорила, что он был идеальным мужем — подолгу отсутствовал по делам своей гильдии, а когда возвращался — был слишком занят подсчетом прибыли. Похоже, они заключили что-то вроде сделки… я никогда не спрашивала. Он умер от лихорадки, когда мне еще не исполнилось трех лет и я его не помню.       — А кардинал? — одними губами спросил Клод.       — А кардинал платил за каждую крошку хлеба на нашем столе, — без тени грусти сообщила Изабелла. — Я узнала, кто он, только когда мне исполнилось семнадцать. Конечно, как-то мама встречалась с ним, но я ни разу ничего не заподозрила, и, конечно, в детстве мне даже не приходило в голову спрашивать, откуда в нашем доме берется все, что там есть. Это просто было. Но я рада, что мой отец — именно он, — добавила она. — Ты же знаешь, в Лионе его обожают.       Клоду снова стало стыдно.       — Ты рада, потому что он велик и богат… — он горько усмехнулся. — Белла, ты несправедлива к нему… и я позволил тебе это. Мне нужно было сказать тебе сразу. Когда он отдавал мне последние распоряжения перед уходом из Собора… он умолял меня беречь тебя.       — Правда? — Изабелла замерла.       — Он просил меня писать ему тайно и хотел знать, не одиноко ли тебе… — Клод сомкнул губы. — Твой отец любит тебя.       Ее щеки порозовели.       — Я… виделась с ним. На Крещение. После моралитэ, когда устроили то гадкое представление с Квазимодо и Папой Шутов… я подошла к нему и попросила исповедовать меня, — она тихо хихикнула. — Мы поговорили в Нотр-Даме. Он сказал, что я прекрасна, и что именно он назвал меня Изабеллой.       — А твой дядя? Тот самый художник?       Изабелла улыбнулась почти с той же нежностью, с какой говорила о матери.       — Дядя Анри… Он мне как отец. Мама говорила, что мне не было и четырех, когда он дал мне в руки уголь. Потом я часами сидела в его мастерской и смотрела, как он рисует, и он начал учить и меня, и… оказалось, у меня талант, — она весело пожала плечами. — Дядя был в восторге. Все были в восторге, хотя всех это удивило… но не слишком. Мама тут же потребовала, чтобы я нарисовала ее портрет. Первые мои попытки выглядели так, что она сказала: «Белла, я всегда подозревала, что в нашем роду были святые мученицы, но не знала, что одна из них — я, причем в момент четвертования», — Изабелла снова рассмеялась. — Но потом у меня получилось так хорошо, что она вставила рисунок в золотую раму и повесила над камином. Это был всего лишь уголь, не краски, но вышло действительно очень похоже.       — А Жан? — Клод быстро подсчитал в уме. — Тебе семнадцать… значит, ты родилась, когда он закончил учебу.       — Ты уже знаешь, что он учил меня почти всему, — Изабелла продолжила улыбаться. — Кроме живописи. Он показывал мне звезды и учил звать их по именам, именно он открыл мне всех авторов на этих полках — кроме Петрарки, Петрарку любила мама — он брал меня с собой на охоту и рассказывал, как устроены люди. Однажды… — ее глаза затуманились, будто она смотрела куда-то вдаль, — когда мне было пять, я наотрез отказывалась учить спряжения глаголов. Жан усадил меня к себе на колени, открыл огромный фолиант и сказал, что это — книга заклинаний, которыми можно приручить любого дракона в Сорбонне. Весь вечер мы заклинали поваров принести лишнюю порцию засахаренного миндаля, выкрикивая латинские фразы. Повара ничего не понимали, но несли сладости. Я была уверена, что латынь — это магия, а Жан — главный чародей, — Изабелла в который раз весело рассмеялась.       Клод очень живо представил эту картину — как Жан, держащий на коленях хрупкое существо с ореолом пушистых золотых волос, читает Amo, amas, amat, выдавая сухую грамматику за формулы вызова духов. Как маленькая Изабелла замирает, глядя на него снизу вверх огромными глазами и как восторженно улыбается, когда дверь открывается и в комнату вплывает аромат миндаля. Как Жан прячет улыбку в воротник, видя, как серьезно его ученица выговаривает латинские окончания, искренне веря, что приручает драконов…       — Он проводил со мной так много времени, — продолжила Изабелла, — что я решила, что он мой рыцарь. Мама рассказывала мне о трубадурах и прекрасных дамах, ей все это очень нравилось, и мне тоже, и я всерьез ждала, что на мой восьмой день рождения он принесет мне клятву верности на обнаженном клинке. Конечно, потом мне объяснили, что этого не будет, и я так расстроилась, что целый день не выходила из комнаты, — она снова хихикнула. — Но потом я успокоилась. А когда мне было четырнадцать, я влюбилась.       Клод напрягся.       — Это было на балу, — улыбка Изабеллы стала лукавой. — Мама настояла, чтобы я надела платье цвета зари. Того парня звали Шарль де Вьенн, у него были невероятно изящные манеры и глаза цвета весеннего неба и он танцевал так, будто не касался пола. Мы шептались за колоннами и он присылал мне плохие стихи, подражая Петрарке.       — Шарль де Вьенн… — почти выплюнул Клод. — Ты вспоминаешь о нем с такой нежностью.       — Ты хотел знать мое прошлое, — Изабелла коснулась пальчиком его губ. — Разве нет?       Клод перехватил ее руку, прижимая ладонь к губам.       — Хотел. Я жажду твоего прошлого, как изможденный жаждет воды, но я… я ненавижу его.       — Мне было четырнадцать, — напомнила она. — И ему столько же.       — Всего три года назад, — Клод покачал головой. — Для тебя это, может, кажется вечностью, но для меня…       — Перестань, — Изабелла освободила руку и провела кончиками пальцев по его щеке. — Ничего особенного не произошло. Он читал мне эти стихи про жестокую Лауру, у него хромали рифмы, и спустя три месяца я его разлюбила. Просто… мне стало скучно. Он был обычный и правильный, и мне даже поговорить с ним было не о чем. Я рисовала схемы созвездий, и анатомические наброски из книг Жана, а Шарль думал лишь о том, какого цвета ленты повязать на рукава. На следующем балу, когда он подошел, чтобы пригласить меня на вольту, я смотрела прямо сквозь него. Он прислал мне еще два письма, залитых духами, и на том все закончилось. Жан сказал, что у семьи де Вьенн слишком много долгов и слишком мало пушек, а мама — что я наконец-то поняла, что девушке моего круга нужен настоящий мужчина, а не комнатная левретка.       — Интересно, что бы твоя мать сказала обо мне? — хмыкнул Клод.       Изабелла задумалась.       — Мне кажется, она сказала бы примерно так: «Наконец-то, Белла, ты нашла что-то стоящее. У этого человека во взгляде столько скрытой ярости, греха и огня, что им можно отапливать замок в самую суровую зиму. Конечно, он архидиакон, но с кем не бывает? По крайней мере, он не сочиняет рифмы к слову "любовь", а выглядит так, будто собирается совершить ради тебя жертвоприношение или сам стать жертвой».       Клод хрипло рассмеялся.       — Что же, в таком случае, она сказала про твоего законного супруга?       — О-о-о, — протянула Изабелла. — Мама была в ярости. Ты же видел, как в нашей семье относятся к Фуа. Письмо пришло через неделю после венчания: «Белла, я сочувствую твоему обонянию. Тебе придется привыкнуть к запаху немытых тел и собачьей псарни, который тянется за каждым де Фуа от самого Бигорра. Эти люди полагают, что умение сидеть в седле и грабить соседей заменяет им родословную, а этот Гастон — как неотесанный камень, который выпал из стены деревенского свинарника: тяжелый, тупой и совершенно бесполезный в любом приличном здании».       Клод снова рассмеялся, наконец-то расслабляясь. Воображение снова четко вспыхнуло, нарисовав картинку яростной Габриэль, узнавшей, что ее дочь выдают замуж за представителя «гасконских мясников»… а потом его озарила новая мысль.       — Ты писала ей обо мне? — вырвалось у него.       Тут же Клоду стало нестерпимо неловко и он резко отвел взгляд, делая вид, что его внезапно заинтересовала книжная полка.       — Писала, — спокойно сказала Изабелла. — Конечно, прямо я об этом написать не могла, но у нас есть тайный шифр. Она отозвалась о тебе примерно так же, как я уже говорила, только она тебя не видела, поэтому… «Архидиакон? Ты снижаешь планку, дорогая, но нынешние кардиналы в подметки не годятся твоему отцу, а архидиакон собора Парижской Богоматери с репутацией чернокнижника — это, несомненно, любопытно. К тому же, раз он друг Жана, то я могу быть уверена, что он действительно один из величайших умов Парижа.»       Клод поймал себя на том, что с Торши так много не смеялся.       — Это самая лестная характеристика, которую я получал в жизни. Конечно, архидиакон — мелкая сошка по сравнению с князьями Церкви, но репутация чернокнижника, кажется, спасает мое положение. И какой же совет она дала тебе в конце того письма?       — Поверь, ты не хочешь этого слышать, — Изабелла скорчила веселую гримаску. — Ты же уже понял, какая она. Но она относится к тебе на удивление хорошо. Настолько хорошо, насколько Габриэль де Леви вообще может относиться к человеку, которого не знает лично.       Клод тяжело положил голову ей на колени.       — Ты права. Не говори. Мне достаточно знать, что она не велела тебе меня уничтожить.       Здесь, в Амбуазе, в библиотеке дяди, Изабелле было очень легко представить, что нет никакого Гастона, и что Клод имеет законное право сидеть с ней так. Было бы так хорошо, если бы он правда мог…       Закрыв глаза, она запустила пальцы в его жесткие волосы.