Мадонна архидиакона Фролло

где бургундский год и бургундский день претворился в век

с краской перемешивал свет и тень мастер Ян ван Эйк

окуная в краску гибкую кисть, он ловил лисицы-Времени след,

отпуская душу на волю ввысь, он писал портрет

♫ Канцлер Ги — Мадонна канцлера Ролена

август 1483 года

      Когда они приблизились к Буржу, первое, что бросилось в глаза — гигантский собор Сент-Этьен, парящий над горизонтом, в августовском мареве кажущийся раскаленным добела. Вокруг города расстилались бесконечные болота, превращенные в цветущие сады, но к середине месяца они подсохли и над ними дрожала прозрачная дымка. Стрекот цикад в придорожной траве стоял такой оглушительный, будто сотни крошечных кузнечных молоточков одновременно били по наковальням.       Дорога к поместью Гастона вилась между полями, где стерня стояла колючей рыжей щетиной, и каждый шаг лошадей поднимал облако мелкой пыли, которая оседала на черном сукне сутаны Клода. Само поместье притаилось на опушке леса — грозное здание из серого камня, казалось, вросло в землю, а плющ на стенах пожух и свернулся.       Несмотря на изнуряющий зной, Гастон выглядел бодрым. Изабелла невольно отметила, как его золотисто-каштановые волосы чуть вьются от влаги, как удачно падает тень на его волевой подбородок и как эффектно выделяются плечи под запыленным камзолом. Правильные черты, ясный взгляд… Любой живописец почел бы за честь написать с него святого Георгия или Александра Великого.       — Добро пожаловать домой, Изабелла, — он широким жестом обвел поместье и двор. — Мэтр Клод, мои люди уже приготовили для вас лучшие покои в северной башне.       Посмотрев на то, как Клод спешивается с коня, Изабелла подумала, что с него можно было бы написать святого Себастьяна, который взирает на своих палачей с ледяным презрением — ему было невыносимо жарко, ткань сутаны на лопатках и вдоль позвоночника потемнела, но он не пытался ослабить ворот и не вытер лицо, когда по лбу скатилась капля пота.       Она сделала знак стоявшему поблизости ключнику, который тут же склонился в почтительном поклоне.       — Немедленно распорядись, чтобы в покои мэтра архидиакона принесли кувшин ледяной воды из самого глубокого колодца. И пусть там будет серебряная чаша — она дольше сохраняет холод.       Гастон сочувственно покачал головой.       — Вам и впрямь приходится несладко в этом черном сукне. Клянусь святым Андреем, я бы и часа не выдержал в такой броне без глотка воды.       Клоду снова стало немного стыдно.

***

      К вечеру стало прохладнее. С болот потянуло легким туманом, пахнущим речной мятой, сырой землей и ночными цветами. За окном раздавался далекий лай охотничьих псов и стрекот сверчков.       — Егеря доложили, что в оврагах у Черного ручья видели старого секача. Настоящий дьявол, а не кабан, — сообщил Гастон за ужином. — Я еду на охоту на весь день. Изабелла, я был бы счастлив, если бы ты составила мне компанию, и… мэтр Клод, я знаю, что ваш сан запрещает вам проливать кровь, но закон церкви не запрещает созерцать величие природы. Если вы захотите присоединиться к нам, мы поедем шагом. Лес завтра будет прекрасен, уверяю вас.       Клод застыл с кубком в руке — предложение было верхом гостеприимства, но ехать за Гастоном, наблюдая, как тот демонстрирует свою силу и ловкость перед Изабеллой, было сомнительным удовольствием.       — Прости, — мягко улыбнулась Изабелла, — но я никогда не была страстной поклонницей охоты. Это всегда казалось мне слишком шумным и жестоким занятием, и я лучше осталась бы дома.       Гастон чуть разочарованно вскинул брови, но спорить не стал.       — Раз так, я уеду на рассвете, пока роса еще не сошла, и вернусь, скорее всего, уже к полуночи. Этот секач хитер, как старый ростовщик, и если он уйдет вглубь чащи…       Вдруг щиколотки Клода коснулась тонкая туфелька, и мир вокруг словно замер. Гастон продолжал увлеченно рассказывать о повадках зверя и вязкости местных болот, но его голос доносился до архидиакона как сквозь толщу воды.       Изабелла смотрела на мужа с вежливым вниманием, но думала вряд ли о Гастоне. Ее туфелька скользнула вверх по голени Клода, безошибочно находя путь среди тяжелых складок сутаны, надавила на внутреннюю сторону колена, и внизу живота возник знакомый тягучий жар.       — Это звучит пугающе, Гастон, — произнесла Изабелла. — Мне говорили, что зверь, когда его загоняют в угол, становится по-настоящему безумным. Что он чувствует, как сужается кольцо, как охотники настигают его, и в этот момент он готов на все…       В такт своим словам она медленно повела носком туфельки выше, пробираясь под край сутаны, и дразняще очертила внутреннюю сторону бедра, поднимаясь к паху.       — Самое страшное для зверя — это предчувствие неизбежного, — продолжила Изабелла будто задумчиво. — Когда он уже не может бежать, когда его прижали к скале, и он ждет последнего удара… Скажи, охотник наслаждается этим моментом беспомощности своей жертвы?       Ее нога плотно прижалась к паху Клода, и через тонкую ткань он почувствовал властное ритмичное давление.       — Именно так, дорогая! — разгоряченный вином Гастон ударил ладонью по столу. — В этом и есть вся соль!       Клод судорожно сглотнул, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь. Изабелла говорила не про кабанов — она загоняла его, продолжая неспешные сводящие с ума движения и заставляя едва ли не стонать от смеси обожания и изнеможения.       Внимание Гастона переключилось на слугу, вошедшего, чтобы убрать блюда, и Изабелла, подавшись всем телом чуть вперед, прижала носок к самому средоточию его жара. Клод почувствовал, как сознание застилает багровая пелена — тонкая кожа ее обуви не скрывала ничего: он ощущал каждое мимолетное движение пальцев внутри туфельки, когда она медленно и с тягучим нажимом провернула ступню, сминая его член через ткань белья.       На лбу Клода выступила влага, внизу живота все сжалось и он судорожно вцепился в резные подлокотники кресла.       — Идемте, — Гастон обернулся, сияя добродушием. — Изабелла, дорогая, тебе нужно отдохнуть.       Изабелла плавно провела ступней вниз, напоследок очертив внутреннюю сторону его бедра так, что Клод едва не вскрикнул, и поднялась из-за стола с безупречной грацией.

***

      На рассвете болота затянуло белым маревом тумана, медленно наползающего на замок, скрывая подножия башен. Наконец туман раскаленным клинком прорезал первый луч солнца, искрясь на каплях росы — на пожелтевшей августовской траве ее было так много, что казалось, будто ночью прошел дождь. В лесу закричали сойки, и почти сразу им ответил нетерпеливый лай гончих из псарни.       Клод стоял у окна северной башни и видел, как Гастон, сияя в лучах восходящего солнца, вскочил в седло. Кавалькада тронулась, копыта глухо застучали по влажной земле, всадники растворились в тумане и в замке воцарилась сонная тишина.       Всю ночь он провел в кресле, глядя в темноту и упиваясь своим возбуждением как высшим актом аскезы. Ткань в паху была жесткой от засохшей смазки, головка члена болезненно ныла, но специально не менял позу и не позволял себе даже мимолетного касания.       Когда на лестнице раздались шаги Изабеллы, Клод сильнее вцепился в подоконник, чувствуя, как начинает мелко дрожать.       — Гастон уехал, — сказала она, остановившись у него за спиной. — Слуги тоже нас не потревожат, я нашла им занятия.       Клод обернулся так резко, что полы сутаны взметнулись, едва не сбив стоящий на столе подсвечник, и за один шаг оказался так близко, что напряженный член уперся ей в живот.       — Ты соврала, что не любите охоту… — он схватил ее за плечи. — Ты загнала меня с беспощадностью Артемис.       Изабелла едва успела охнуть, как оказалась впечатана лопатками в стену. Клод прижался к ней вплотную и нетерпеливо рванул ткань корсажа, впиваясь губами в шею и коленом раздвигая ее ноги.       Правда почти по-звериному… так дико и голодно, что по ее позвоночнику пробежала молния. Это кружило голову — его жар, его жадные поцелуи, то, как сильно он ее хочет, и она хотела так же, но все равно уперлась ладонями в его плечи.       — Тише…       Клод замер, и Изабелла медленно, не сводя с него взгляда, запустила пальцы под широкий ворот сутаны.       — Артемис хочет видеть своего избранника без этого сукна.       Дрожа от вожделения, Клод почти разорвал завязки, лихорадочно избавляясь от одежды. Изабелла не успела больше ничего сказать — он снова толкнул ее к стене, подхватил под бедра, отрывая от пола, так, что она обвила ногами его талию. На мгновение Изабелла даже испугалась этой силы, но испуг тут же исчез, сменившись азартом — будто она правда была Артемис… и будто в то же время была и добычей.       Клод рванул подол ее платья вверх, задирая до бедер, и сразу одним толчком вошел на всю длину, вырывая из ее груди почти вскрик.       — Вот… что чувствует… добыча… — прохрипел он ей в ухо, начиная двигаться — резко и глубоко. Изабелла вцепилась в его плечи так, что ногти оставили кровавые следы, прикусила за шею, погасив стон, подалась вперед, насколько могла, чтобы принять в себя еще глубже — оторванная от земли, она была полностью в его руках, и это пьянило еще сильнее.       Вдруг Клод остановился, сжав ее ягодицы так сильно, что наверняка должны были остаться следы. Изабелла непонимающе всхлипнула, дернулась вперед — он все еще был внутри нее, он хотел ее, и почему тогда…       — Скажи, богиня… — он посмотрел ей прямо в глаза. — Назови меня! Назови своего жреца… своего раба…       Он так горел, что это буквально сжигало ее изнутри. Изабелла крепче впилась пальцами в его плечо, до боли сжала пряди волос на затылке, заставляя смотреть на нее, хотя он и так не отвел бы глаза.       — Разве… разве у тени есть имя? — лукаво прошептала она, проводя языком по пересохшим губам. — Может… ты просто мой каприз… лучший сон на рассвете…       — Нет… Не сон… не каприз… Умоляю… — он прижался лбом к ее лбу, весь дрожа. — Белла…       В голову ей ударила шальная мысль — настолько греховная, что закололо в кончиках пальцев, но… почему нет? Гастон целый день не вернется… слуги не войдут… в этом доме она хозяйка…       — Нет, — она крепче сжала его волосы, оттягивая голову назад, — я назову тебя… только если ты пообещаешь… оставаться… без одежды. Пока я не прикажу… ты не тронешь это сукно. Ни сутаны… ни камизы… ты останешься в этих комнатах моей нагой тенью… сидеть в этом кресле… стоять у этого окна… принадлежать мне всецело… пообещай, и я тебя назову.       Его снова бросило в дрожь, и член внутри нее дернулся в судорожном ответе.       — Обещаю… Клянусь…       Изабелла торжествующе улыбнулась, обхватила его лицо ладонями и прошептала в приоткрытые губы:       — Клод…       Этого хватило — с надрывным стоном он вбился в нее в последний раз, изливаясь внутрь, и мир вокруг рассыпался на золотые искры августовского солнца. Клод отпустил ее, уже не поддерживая — она осталась у стены, он же медленно опустился к ее ногам, уже не в силах стоять, и тогда Изабелла по-настоящему испугалась.       — Клод! — она обхватила ладонями его лицо. — Клод, посмотри на меня! Тебе плохо?       На его искусанных губах заиграла почти блаженная улыбка.       — Мне не плохо, я просто… пуст, — он потерся щекой о ее ладонь. — Ты выпила меня до дна, но это блаженство. Не бойся за меня.       — Боже, — она покачала головой. — Не пугай меня так. Встань, пожалуйста.       Преодолевая дрожь в коленях, Клод поднялся, не пытаясь прикрыться. Солнце золотило его плечи, выделяя каждую косточку и каждый шрам от самобичевания, и Изабеллу озарила еще одна шальная мысль.       Подведя Клода к зеркалу, она встала у него за спиной и медленно скользнула ладонями по его плечам.       — Если бы мэтр Рогир ван дер Вейден увидел тебя сейчас, он бы бросил свои кисти в огонь. Он искал эту линию — резкий переход от шеи к плечу… — Изабелла провела ногтем по ключице, заставляя его вздрогнуть и скользнула ладонями к груди.       Клод на мгновение прикрыл глаза.       — Это же монументальность, достойная великих соборов. Видишь, как свет подчеркивает этот рельеф? Никакой пергамент не передаст такую чистоту линий. Мэтр Фуке, если бы взялся за твой портрет, вырисовывал бы каждый изгиб этих мышц с религиозным трепетом, — она провела кончиками пальцев по грудине. — Бледная кожа, как у мраморных святых в бургундских часовнях, и эта яростная живая сила… Это застывшее напряжение, как у лучника в момент выстрела… Ян ван Эйк тратил месяцы, перемешивая с краской свет и тень, чтобы добиться этого эффекта внутреннего свечения кожи…       — Прекрати, — Клод хотел зажмуриться, но не смог, любуясь ее восхищенным взглядом в зеркале.       Изабелла медленно провела кончиками пальцев от его запястья вверх к локтю, прослеживая путь каждой вены и каждого сухожилия.       — Какой четкий рельеф предплечий… Хуго ван дер Гус единственный, кто осмелился писать такие руки.       Когда она коснулась живота, Клод напрягся и мышцы окаменели, прорисовываясь четче. Изабелла медленно очертила пальцем глубокие вертикальные линии его пресса.       — Видишь эти тени? Подобный рельеф можно встретить лишь у Андреа Мантеньи. Он единственный из ныне живущих мастеров, кто так одержим анатомией камня и плоти.       — Белла…       — Тихо, — она опустила руки на его бедра. — Это же вся ярость античных героев, которых сейчас заново открывают в Италии. Ни один мастер школы Козимо Тура не смог бы передать эту нервную силу. Смотри на эти линии…       Сглотнув, Клод повернулся к ней. Изабелла думала, что он ее поцелует, но он тронул почти распущенную шнуровку платья, потянул — и шелк упал к ее ногам, оставив в одной почти прозрачной сорочке. Теперь он встал за ее спиной, держа за плечи, и запустил пальцы в волосы — золотые пряди вспыхнули под солнцем, рассыпаясь по его бледным рукам, как расплавленное золото.       — Это же грива Афродиты, рожденной из морской пены. В Риме рассказывали легенды о богинях, чьи косы могли связывать волю героев… Алхимики в лабораториях ищут питьевое золото и губят свои души над ретортами, пытаясь достичь стадии rubedo, — он чуть сильнее сжал ее пряди. — Но это и есть Великое Делание. Чистота самого Солнца, активный огонь…       Изабелла вздрогнула. Клод коснулся губами ее затылка и его большие пальцы скользнули по ее векам, заставляя на мгновение прикрыть глаза.       — Нежность Мадонны, коварство Гекаты и азарт Артемис, — он поцеловал ее в висок. — Мастера наших дней боятся писать такой взгляд — в нем слишком много земной воли, — Клод спустился пальцами к ее губам. — А эта улыбка… лукавство Лилит и торжество Иштар, когда она возвращается из царства теней, сокрушив врагов и саму смерть…       — Продолжай, — промурлыкала Изабелла довольной кошкой.       Его пальцы сомкнулись на ее горле так бережно, словно он держал в руках самый хрупкий в мире сосуд.       — Гордость и царственность Нефертити… ты несешь голову так, будто на ней невидимая корона всех забытых царств… — руки легли на плечи, — Грация Ники Самофракийской, застигнутой ветром в момент триумфа…       — О… — тихо простонала Изабелла.       Клод медленно переместил ладони на ее грудь.       — Великолепие Афродиты Книдской… Белизна Ино, чье тело — сама нежность прибоя… — пальцы коснулись сосков, проступающих сквозь сорочку, — две жемчужины из сокровищницы Клеопатры, ради которых цари ставили на кон свои империи…       — Дальше… — протянула она.       Он накрыл ладонью ее живот.       — Чистота Гестии, хранительницы вечного огня… — кончиком пальцев Клод очертил пупок, — тайна Геи, мягкость Данаи и изящество Баст…       Изабелла задрожала, тая под его прикосновениями. Клод опустил ладони на ее бедра.       — Плавность выходящей из пучины Амфитриты… Ты — Елена, ради которой сжигали города…       Медленным движением он опустился на колени, лаская ее икры.       Изабелла зажмурилась, но лишь на мгновение.       — Стройность Артемис, преследующей оленя в лесах Эфеса… Легкость Фетис, чьи ноги касались морской пены, не оставляя следа… стать Валькирии, ведущей воинов в Вальхаллу… — Клод поднял на нее полный мучительного обожания взгляд, прижимаясь щекой к бедру.       Открыв глаза, она всмотрелась в отражение, восхищенно любуясь и им, и собой, и зашептала — то ли ему, то ли просто думая вслух:       — О, я бы хотела это нарисовать… Аид, похитивший Персефону и внезапно припавший к ее ногам, ослепленный земным светом… Прометей, который умоляет Гестию дать ему хотя бы искру от ее пламени… Арес, поверженный, обезоруженный и смиренный перед Афродитой…       Не выдержав больше и поднявшись с колен, он властно накрыл ее губы поцелуем, и, подхватив под бедра, понес прочь от зеркала в сторону залитой светом постели.