Мадонна архидиакона Фролло

не ищи новых слов для молитвы тому

кто был рядом всегда

из посмертия снов нас выводит к рожденью

все та же звезда

первый ветреный рассвет прошлое сожжет

♫ Тэм Гринхилл — Посвящение Бертрану

30 августа 1483 года

      Дорога, до этого бежавшая по открытым плато под безжалостным солнцем, наконец нырнула под своды древнего леса. Узловатые каштаны и огромные дубы сплелись кронами над дорогой, и от их теней солнечный свет превращался в тусклое зеленовато-золотистое сияние — лишь редкие лучи падали на пыльный тракт сквозь листву белыми пятнами, похожими на рассыпанные монеты, которые вспыхивали и гасли под копытами лошадей.       В глубине чащи царил густой сумрак, и стволы деревьев казались отлитыми из темного чугуна. Кое-где ветки берез были тронуты желтизной, и на верхушках буков изредка виднелись медно-красные всполохи. Дорожная колея была засыпана сухой рыжей хвоей и обрывками коры. Обочины поросли бурым папоротником-орляком, пахнущим терпким старым вином.       Щебетание птиц смолкло — лишь кузнечики стрекотали в придорожной траве. Кони фыркали, вскидывая головы от назойливых лесных мух.       Изабелла смотрела в окно кареты на меняющийся пейзаж, но думала совсем не о видах. До сих пор она считала Гастона всего лишь одним из Фуа — он не был похож на интригана, плетущего сговор с Англией. На искусного актера, изображающего простодушие, тоже не был похож. Она думала, он либо совсем не знает, что задумала его семья, либо замешан в этом настолько косвенно, что придраться было бы крайне сложно, но…       Вчера он говорил на английском. Они не делили постель, как муж и жена, но он спал рядом с ней, и утром, когда она уже проснулась, услышала, как Гастон бормочет «No, Eleanor… please… Don't leave… I’ll do it. I’ll bring the word… for you, my sweet… My English rose…»       Выросшая в Лионе Изабелла знала не только французский и итальянский, но и немного английский — вполне достаточно, чтобы понять, что он говорит, и ее окатило волной страха и восторга. Элеонора. Английская роза. Сам того не зная, Гастон подарил ей имя своей пассии… и не только.       В первую ночь в Корбее, когда он ушел якобы играть в кости, то вернулся, пахнущий совсем не так, как человек, который всю ночь проводил время с друзьями-военными. Тогда Изабелла ожидала от него признаков женского общества вроде запаха духов и запаху не удивилась, но сейчас осознавала — это был аромат сандала и серой амбры. Она часто бывала на больших ярмарках Лиона, куда стекались купцы со всей Европы, и запомнила, что так пахли англичане. Французы предпочитали цветочные воды и тяжелый мускус, а в Лондоне и оккупированном Бордо процветала мода на морские и восточные ароматы.       В Орлеане, когда Гастон на час оставил их с Клодом в Отеле де Гроло, он отсутствовал дольше, и Изабеллу это лишь порадовало, но она вспомнила, что тогда бросилось ей в глаза — его сапоги были покрыты не серой грязью, которая была в конюшне, а белой пылью, характерной для прибрежных кварталов Луары, где располагались склады заморских товаров и конторы иностранных купцов.       В Блуа, когда виконт вернулся после «встречи с комендантом», он был весь в дождевой воде и дорожной грязи, вытирал лицо и Изабелла заметила, что платок его был из английского батиста, который плели только в Кенте и Сассексе, с вышитым по краю узором в форме плетения «бесконечность», которое было популярно при дворе в Вестминстере. Это ее насторожило, но она была слишком занята мыслями о Клоде и отмахнулась от подозрений.       В Амбуазе же… Гастон оправдывал замену феодальной верности деньгами, значит, ему были отчаянно нужны наличные, и нужны сейчас. А долина Адура… это проход к английской Аквитании. Зачем снаряжать отряд для охраны границ, если корона официально не объявляла мобилизацию в этом регионе? И почему закладывать право на лес именно там?       Несколько дней назад, в Бурже, Гастон вернулся с охоты около полуночи, смертельно уставший, но его охотничий нож и рогатина были идеально чистыми… и на следующее же утро он говорил во сне, обращаясь к своей английской розе.       Если Изабелла получит вещественные улики того, что Гастон связан с Англией… если напишет все свои подозрения в письме Жану… ее мужа казнят. Его казнят, а из нее брат сделает героиню и несчастную жертву, которая, превозмогая страх, выкрала улики у опасного шпиона ради любви к королю, и обеспечит ей статус вдовы с полным сохранением приданого и, возможно, даже с долей земель Фуа… и она станет свободной и сможет спокойно жить с Клодом. Кому интересно, чем занимается благородная богатая вдова со своим духовником за закрытыми дверьми?       — Мэтр Клод, не желаете сделать привал у следующего ручья? — спросил едущий снаружи Гастон. — Лошади утомились, да и солнце сегодня немилосердно. Уверен, моей супруге не помешает глоток свежей воды.       — Я полагаюсь на ваше знание этих мест. Если вы считаете, что привал необходим — да будет так, — холодно ответил Клод.       — О, поверьте, здесь прелестные места, — продолжал виконт. — В этих лесах полно дичи. Жаль, что мы ограничены во времени, иначе я бы непременно показал вам, какова охота в Лимузене.       Изабелле стало немного жаль его из-за этой вежливости, которую он неизменно проявлял и к ней, и к Клоду. Гастон, возможно, искренне любил ту англичанку, которую просил не уходить во сне, и, возможно, был лишь ее инструментом… или она тоже его любила. Простодушный, веселый и жизнерадостный, легкий, любящий жизнь — он обязательно понравился бы ей, просто как человек, если бы он не был ее мужем и если бы не был Фуа… но обстоятельства сложились так, как сложились, и никакая жалость не помешала бы ей отправить виконта на плаху.       А может, не только его.       У Изабеллы закололо в кончиках пальцев.       Вдруг раздался короткий свист, похожий на птичий — но не птичий.       О дерево со стуком ударилось что-то тяжелое… арбалетный болт?       — К бою! — взревел Гастон, срываясь на хриплый крик.       Изабелла прижалась спиной к стенке кареты раньше, чем осознала, что происходит. На них напали? Она слышала, что в лесах Лимузена неспокойно…       Закричали камеристки, где-то слева зазвенела сталь, испуганно заржали лошади. Скользнув в угол подальше от окна, Изабелла приподняла край бархатной шторки, выглядывая наружу через узкую щелочку.       Сталь меча Гастона блеснула на солнце. Металл глухо звякнул о чужой кожаный доспех. Всего она не видела, но мельком заметила багровое от ярости лицо мужа — и тут же карета качнулась так сильно, что ее отбросило от окна к противоположной стенке и прямо перед ее лицом в дверцу вонзился топор. Кто-то навалился на дверь всем телом, в щель между рамой и дверцей просунулось острие кинжала.       Если они ворвутся сюда…       Изабелла должна была испугаться, закричать, позвать на помощь, упасть в обморок — но страха не было. Она будто до сих пор смотрела на все со стороны, это была не она… или нет. Это была она. Реальность вспыхнула ярко: она здесь, в карете, снаружи разбойники, они могут ее убить или даже хуже… страх пронзил все ее существо, но лишь на секунду.       Вместо страха в ней вспыхнула холодная ярость, и она схватила тяжелый дорожный ларец, чтобы ударить первого, кто рискнет сунуться внутрь.       За дверью раздался хруст костей и короткий вскрик, прервавшийся резким хрипом.       Тяжелое тело сползло по стенке кареты вниз, царапая ногтями лак.       — Не смей касаться этой двери!       Клод?       Забыв об осторожности, Изабелла снова прильнула к щели в шторке.       Клод стоял вполоборота к двери кареты. В его руке тускло блеснуло лезвие длинного ножа, похожего на те, что используют врачи или алхимики.       Второй разбойник, видя, что первый уже мертв, ринулся на него. Клод перехватил руку нападавшего и вонзил ему нож под ключицу.       Раздался захлебывающийся вскрик.       Клод быстро обернулся к карете и Изабелла увидела, что у него на щеке темнеют капли чужой крови.       — Прячьтесь! — отрывисто приказал он, и она отпустила шторку, нырнув на пол кареты и забившись в узкое пространство между сиденьями.       — Справа! Заходи справа, щенок! — закричал впереди Гастон.       — Разрази тебя Господь!       — Сучий выкормыш!       — Кровь Христова!       — Кишки выпущу, падаль!       Лязгнула сталь, закричал кто-то раненый, Луиза тонко завизжала.       — Господи, помилуй… — услышала Изабелла короткий рык Клода без тени смирения и раскаяния.       Меч ударился о подножку кареты.       — Ублюдок… — голос Гастона прозвучал как-то удивленно и сипло. — Рауль… ко мне…       Испуганно заржал жеребец. Доспех тяжело ударился о землю.       Ранен? Убит?       — Господин виконт! Держитесь, во имя всех святых! — закричал сержант Рауль.       Карета снова вздрогнула — кто-то прыгнул на подножку, но тут же раздался шорох сутаны и звук падения — будто мешок с зерном свалили в придорожную канаву.       Наступила тишина — слышно было лишь, как где-то впереди Бертран и остальные продолжают звать Гастона.       — Изабелла, — позвал ее Клод, — вставайте. Никого не осталось.       Никого…       — Кто это был? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, но не получилось.       Клод тяжело оперся ладонью о край дверцы.       — Обычное лесное отродье. Искали золото и серебро.       — Вы не ранены?       — Нет.       — Гастон…       — Вашему мужу оказывают помощь.       Изабелла хотела открыть дверцу и выскочить наружу, но Клод резко перехватил ручку кареты.       — Не смейте. Оставайтесь на месте. Вам нельзя видеть то, что здесь произошло.       Как это нельзя? Она хотела возмутиться, заявить о своих великих предках, о королевской крови, но Клод говорил таким непререкаемым тоном, что спорить не получалось, и в приоткрытое окно вместе с порывом ветра ворвался сладковато-металлический запах крови, смешанный с едким потом испуганных лошадей и вонью грязных лохмотьев. Одно дело — говорить о подвигах маршалов, наблюдать за рыцарями на турнирах и разглядывать батальные картины, и совсем другое — наступить расшитыми туфлями в вязкую багровую лужу крови и увидеть мертвые лица лесных разбойников.       Величие предков вдруг показалось ей чем-то очень далеким и она медленно опустилась обратно на сиденье, чувствуя, как слабеют колени.       — Тише, тише, — ворчал Рауль. — Придержи ему голову. Видишь, как хлынуло? Дай-ка ту попону…       — Смотрите, — подал голос молодой гвардеец, — нож-то глубоко ушел, но скользнул по ребру. Господин виконт в рубашке родился. Если б на палец левее — и поминай как звали.       — Он в обмороке, — продолжил другой. — Глаза закатил. Может, и к лучшему…       — Ничего, очнется, — уверенно отозвался сержант. — До Лиможа дотянем, там лекарь при соборе его подлатает. К утру уже орать на нас будет. Главное — рану прижечь да кровь остановить.       В обмороке… Ранен…       — Клод, — зашептала Изабелла в щелочку, — Клод… у Гастона там… его вещи… сумка… что-то… что угодно… заберите. Или пусть Марта…       Он не пошевелился, но она знала — слышал, и только тогда отошел от кареты к группе гвардейцев. Изабелла сдержала желание выглянуть в окно, зато слышала все.       — Прекратите причитать, как рыночные торговки! — прикрикнул Клод на гвардейцев. — Виконт жив, и его жизнь теперь в ваших руках и покровительстве Небес.       — Да, мэтр… но как же… кровь не уймем никак…       — Слушайте меня, — архидиакон оборвал его на полуслове. — Перевяжите рану туго, как только сможете, а потом поднимите его и закрепите в седле перед собой или на носилках между двумя лошадьми. Мы не можем терять ни минуты.       Изабелла восхитилась тем, как легко он отдает приказы.       — Вы четверо — в авангард, — продолжил Клод. — Проверьте дорогу на четверть лиги вперед. Вы — соберите оружие и все личные вещи виконта. Ничего не должно быть оставлено в пыли на радость стервятникам. Сложите все в карету или приторочьте к седлам так, чтобы я видел.       Отлично, подумала Изабелла, теперь, если он будет касаться сумок или перекладывать их, это не вызовет подозрений.       — Я поеду рядом с виконтом, — отчеканил Клод. — Мадам Изабелла останется в карете под охраной двоих лучших людей. Вперед!       Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза, лишь сейчас ощущая, как по телу проходит дрожь запоздалого страха.       Стены вдруг стали словно медленно сдвигаться, мерный топот копыт и скрип колес превратились в невыносимый набат, каждый шорох гравия отдавался в голове острой вспышкой боли, бархат сидений показался холодным и скользким, руки — чужими и будто восковыми.       Изабеллу охватил ледяной ужас, сковывая все ее существо.       Она могла погибнуть. Прямо здесь. Если бы не Клод… ее бы убили… и совсем рядом с ней умирали… убивали… этот запах…       Карета будто падала в бездонный колодец. Изабеллу обдало волной липкого холода, и она попыталась схватиться за подлокотник, но пальцы стали тяжелыми, как свинец. Перед глазами поплыли темные круги, в которых то и дело вспыхивало лицо Клода с каплями чужой крови на щеке.       Ничего не закончилось… Ничего не закончилось…       Она сходила с ума?       Изабеллу затрясло. Она хотела закричать, но с губ не слетело ни звука.       Она не может сойти с ума, не может, не может…       …но она могла погибнуть…       Вдруг дверца распахнулась.       — Мадам?       Голос Клода показался единственным реально существующим, как и его силуэт в дверном проеме. Изабелла чуть не бросилась к нему в объятия, но чудом вспомнила — нельзя, не здесь.       — Выходите, — сказал Клод. — Уже можно.       Она попыталась грациозно подняться, но стоило опереться на порожек, как голова пошла кругом, колени подогнулись, и, не удержав равновесия, Изабелла упала ему на грудь.       Клод тут же крепко прижал ее к себе, и мир перестал вращаться. Колодец исчез. Набат в ушах сменился его голосом.       — Тише… — шепот коснулся виска. — Вы живы. Вы в безопасности. Слышите меня?       Изабелла всхлипнула — она совершенно не собиралась плакать, но это получилось само собой.       — Плачьте, — тихо приказал Клод. — Смойте этот страх. Господь видит ваше потрясение и не осудит за слабость.       Тогда она наконец-то по-настоящему расплакалась — не из-за Гастона, но и из-за него тоже. Из-за всего сразу. Из-за Лувра, из-за Жана, из-за Клода, из-за кардинала и матери, из-за Флёр-де-Лис и принцессы Анны, из-за Квазимодо и Луи Орлеанского с его Беатрис, из-за всех пережитых за полгода потрясений и потрясений грядущих… Она плакала, и Клод медленно поглаживал ее по спине, как успокаивают испуганное дитя.       — Это лишь естественная реакция животной души, anima belluina, на внезапную угрозу, — монотонно заговорил он. — Врачи античности, как Гален, объясняли это движением жизненных духов. Схоласты называют это состояние аффектом души. Святой Фома писал, что страх — это страдание от предчувствия зла, которое превосходит наши силы… Подумайте о чем-то… красивом. Тот мастер, кажется, мессер Джотто… Как удивительно он изобразил триумф добродетели в Падуе, поместив святого Стефана в центр композиции на золотом фоне, используя исключительно византийскую технику плоскостного письма…       Изабелла моргнула.       — Не Стефана… Там цикл посвящен святому Франциску и Марии… И Джотто… он ведь тем и велик, что первым ушел от плоскости. Он придал фигурам объем и сделал их людьми из плоти и крови, а не тенями.       — Неужели? Значит, я ошибаюсь? Мне казалось, его фигуры лишены веса и парят, как на иконах старых мастеров.       — Нет, — Изабелла выпрямилась, наконец посмотрев ему в глаза. — Вы путаете его с греками.       — Вот вы и успокоились, — Клод протянул ей свой чистый платок. — Вытрите лицо.       Так он специально?       Мир вернулся обратно, как вспышка. Они стояли на обочине широкого почтового тракта — лес остался позади темной полосой на горизонте. Вокруг расстилались пологие холмы Лимузена, покрытые зеленью, которая в сгущающихся сумерках казалась почти черной. У края земли теплилась узкая полоска ядовито-оранжевого заката. Ветер пах мокрой травой и водами Вьенны. На вершине холма виднелся собора Сент-Этьен. У подножия холма мерцали первые редкие огни, и гвардейцы Рауля зажигали факелы, озаряя сумерки рыжим светом.       — Спасибо, — сказала Изабелла, вытирая платком остатки слез.       Пока никто не видел, Клод кончиками пальцев коснулся ее виска, заправив выбившуюся прядь волос за ухо.       — Сияйте снова, Мадонна… Тьма не посмеет коснуться вас, пока я рядом.

***

      Гастона доставили в епископский покой, примыкающий к собору Сент-Этьен. Изабеллу проводили в небольшую приемную залу для знатных паломников — женщинам вход в личные покои высшего духовенства и монастырские кельи был категорически запрещен, даже если это жена умирающего, и к виконту за закрытую дверь ушел Клод.       Изабелла осталась в одиночестве — точнее, наедине с дорожной сумкой и дорожным сундуком мужа, которые оставили у входа.       Уже абсолютно спокойная, она потянулась к кожаным ремням сумки, и внутри, среди сменного белья и запасных перчаток, нашла деревянный ларец, обитый потертым бархатом. Внутри была связка писем.       Письма, Господи, какая удача…       Она взяла верхнее письмо, и, развернув, быстро пробежала глазами по строчкам. Английский язык, каллиграфический почерк…

«Мой единственный, мой рыцарь Бесконечности.

      Сладость твоего последнего послания из Корбея утешила меня в моем долгом ожидании в Бордо. Ты пишешь, что устал от службы и жаждешь покоя в наших общих землях. Поверь, Вестминстерский сад все так же прекрасен и ждет своего садовника. Мой кузен, чьего совета ты так искал, подтверждает: золото уже начало свой путь к твоему дяде Матье. Пусть он не беспокоится: сделка о «праве на вырубку леса» в долине Адура — лучшая ширма, чтобы скрыть прибытие наших общих друзей из-за моря.       Подготовь просеки, как мы договаривались. Путь к Байонне должен быть чист к началу жатвы. Твой кузен Пьер и виконт де Лотрек уже дали свое «Слово», скрепив его печатями на свитке, что хранится у моего отца. Нам не хватает лишь твоей подписи, чтобы замкнуть круг. Сделай это, мой милый, ради нашей Розы, ради того дня, когда флаги с леопардами снова взойдут над Аквитанией, а ты станешь хозяином всего Юга, свободным от ига парижских тиранов.       Помни о нашем уговоре: тот, кто владеет ключом от Адура, владеет Францией. Спрячь это письмо там, где хранишь мою любовь.

Твоя навсегда, Э.»      

      У Изабеллы задрожали руки. Матье, Пьер, Лотрек… какая удача, какая неслыханная удача… не только Гастон… она могла выкосить весь род Фуа под корень, освобождая земли и титулы…       Дверь в дальнем конце залы со скрипом отворилась, и, вздрогнув, она инстинктивно прижала письмо к груди, но это был Клод.       — Ваш муж выживет, — произнес он, остановившись напротив нее. — Лекарь епископа достаточно искусен. Лихорадка еще может прийти, но, Господь, по всей видимости, решил, что земной путь виконта еще не окончен.       — Окончен, — одними губами шепнула Изабелла, протягивая Клоду письмо.       Он подошел к единственной лампаде, горевшей у распятия, развернул тонкий лист, и, прочитав, побледнел еще больше обычного.       — Глупец… Одержимый, ослепленный глупец, — наконец Клод поднял взгляд на Изабеллу. — Я полагал его никчемным, а он… Вы же понимаете, что это значит? Если это письмо попадет к принцессе Анне, его имя будет стерто, земли конфискованы, а род проклят до седьмого колена.       — Именно! — горячо зашептала она. — Именно! И это должно попасть к Анне как можно скорее! Вы отвезете это в Париж!       Клод резко качнул головой, глядя на нее почти с ужасом.       — Я? В Париж? Сейчас? Оставить вас здесь одну? Как только к нему вернется сознание, первое, что он сделает — потянется к своей сумке, обнаружит пропажу писем… он не такой дурак…       — Он ничего не обнаружит, там будут письма! — глаза Изабеллы лихорадочно заблестели. — Каждое! На таком же пергаменте! Там нет печати, нет даже подписи… только почерк… я просто напишу такие же!       — Переписать… — эхом отозвался Клод. — Нет подписи… Это гениально, но это дьявольски опасно. Если вы ошибетесь хоть в одном наклоне пера…       — Вы помните, как я рисовала! Я передаю на бумаге лица и передам шрифт, — уверенно заявила Изабелла.       Вдруг Клод схватил ее за плечи, почти встряхнув.       — Тогда, когда я привезу подлинники Анне, Гастон останется здесь с фальшивкой. Даже если он заподозрит неладное, у него в руках не будет ничего, кроме ваших копий, которые он сам же и сожжет в панике, думая, что заметает следы… уничтожая тем самым последнюю надежду на оправдание!       — Да! Да, Клод, именно так!       Изабелла торжествовала так, что ему казалось — она готова громко рассмеяться, нарушив тишину. До сих пор в нем царапалась противная ревность от того, как она испуганно дрожала и плакала, зарождались неприятные сомнения — не привязана ли она к мужу сильнее, чем он думал, но она настолько искренне радовалась возможности отправить виконта на казнь, что вся ревность растаяла. Очевидно, его Мадонна всего лишь испугалась разбойников и ее слезы не имели лично к Гастону никакого отношения.       — Пергамент… — быстро заговорил Клод, оглядываясь. — У епископа в скриптории есть превосходный батистовый пергамент, такой же тонкий… Я достану его… И чернила… нужно будет смешать их с капелькой охры и сажи, чтобы придать им тот самый оттенок…       — Да, да, да, — у Изабеллы на щеках разгорелся яркий румянец. — И утром… нет, лучше днем. Излишняя поспешность подозрительна…       Она оборвалась на полуслове. В самом напоенном запахом ладана воздухе залы что-то изменилось — словно само время натянулось и лопнуло.       С колокольни Сент-Этьен донесся удар колокола.       Клод замер и медленно повернул голову к окну.       — Le Glas, — прошептал он. — Похоронный звон. Так рыдает только большой колокол Лиможа, когда…       — Боже, — Изабелла прижала ладони к щекам. — Король умер…       Король умер, власть осталась в руках Анны де Божё, а значит…       — Клод! — она выпрямилась так, словно сама в эти секунды получала трон Франции. — Вы выедете этим же утром. Гвардейцы даже не посмеют ничего спросить. Я не могу оставить раненого мужа, но мне необходимо известить моего брата Жана и кузину Анну о случившемся! Вы едете в Париж, чтобы доставить весть о покушении на Гастона и заверить принцессу-регента в незыблемой преданности домов Фуа и Леви… Вам дадут лучших коней. Вам откроют все заставы…       Клод смотрел на нее с восхищенным трепетом.       — Идите за пергаментом, — приказала Изабелла. — Мне нужно успеть заменить эти проклятые листы до того, как Гастон откроет глаза.       — Я буду у ворот Парижа на исходе четвертого дня, — зашептал он. — Я загоню трех лошадей, но к вечеру четверга ваше письмо будет в руках Жана. Четыре дня туда, день на разговор с вашим братом и еще четыре дня на обратный путь с королевским эскортом…       — Через девять дней, — проговорила Изабелла. — Через девять дней мы вернем себе величие, славу и Монсегюр.