Мадонна архидиакона Фролло

это мельница судеб над темной водою

спокойно скрипит жерновами в ночи

все исполнится вскоре, как должно —

а как же иначе?

♫ Йовин — Шекспир

сентябрь 1483 года

      Король умер и вся Франция превратилась в нечто среднее между встревоженным ульем и замершим в ожидании залом суда.       Париж гудел, торговцы запирали лавки, опасаясь погромов, по улицам ползли разнообразные слухи — что король перед смертью проклял Францию, что англичане уже высадились в Кале, и что дофин — подменыш.       Анна де Божё заперлась в Лувре, подписывая приказы об арестах тех, кто был упомянут в договоре с Бретанью. Пьер взял на себя командование гвардией и верными короне отрядами, проверяя посты вокруг Парижа.       Луи Орлеанский оставался в своих покоях под усиленной охраной, ожидая решения своей судьбы. Его единственной надеждой оставалось то, что Генеральные штаты оспорят право Анны на регентство, но пока она контролировала Лувр, он был ее заложником.       Маленький Карл оставался в Амбуазе — принцесса намеренно не спешила везти его в столицу.       Только Жан сохранял ледяное спокойствие в этом хаосе, и пока Анна зачищала ряды оппозиции, практически не покидал Лувр. следя за состоянием принцессы. Она была на грани истощения, и Жан лично готовил ей травяные настои, и приносил ей слухи из города, намеренно преувеличивая опасность со стороны южных баронов.       По ночам в своей лаборатории он дописывал дневник, запечатывал копии документов о происхождении Квазимодо и заказах на яды, передавая их доверенным людям, и через подставных лиц продолжал координировать своих наемников вокруг Монсегюра.       Еще немного, и все должно было решиться. Спешить не стоило — Анна находилась на грани срыва и была непредсказуемой, и, кроме того, ему было нужно, чтобы она официально вступила в права регента — тогда ее подпись на дарственных актах обрела бы полную юридическую силу.       Еще немного…

***

      — Пьер говорит, что нужно сорок карет, — глухо произнесла Анна, перебирая разложенные на столе образцы черного бархата. — И чтобы на каждой были гербы Валуа и Бурбонов. Он хочет, чтобы дорога до Клери выглядела как триумфальное шествие, а не как похороны.       — Его светлость прав, мадам, — Жан чуть склонил голову. — Но я бы советовал добавить больше воска. Факелы должны гореть даже днем. Дым создаст завесу, за которой ваши уставшие глаза будут скрыты от любопытных.       Анна наконец подняла на него усталый взгляд.       — Вы составили список того, что нужно отправить в Амбуаз?       — Да, мадам. Успокоительные сборы, чистый мед и теплую одежду. Мальчик слаб, а ночи в Турени становятся холодными.       Принцесса оттолкнула от себя куски ткани и подошла к окну.       — Отец всегда боялся, что его похоронят не там. Он так детально расписывал это место в Клери… Как вы считаете, повар успеет подготовить поминальный обед на триста персон в Орлеане? Пьер ворчит, что провизии не хватит.       — Я лично прослежу за этим, мадам, — Жан склонил голову. — У его светлости и без того много забот с гвардией. Позвольте мне взять на себя эти хлопоты.       Впервые за последние дни на лице Анна появилась тень улыбки.       — Вы незаменимы, кузен. Иногда мне кажется, что вы единственный, кто не ждет от этой смерти выгоды.       — Я просто служу короне, мадам, — Жан не изменился в лице. — В меру своих скромных сил.       Еще раз поклонившись, он бесшумно вышел из кабинета.       Уже скоро можно было выложить карты на стол — Анна начала ему доверять. Она принимала его настои и поручала ему личные дела, она начала улыбаться — значит, начала уставать и расслабляться, она обсуждала кареты, бархат и поминальные обеды — значит, уже считала себя полноценной хозяйкой положения и ее подпись скоро станет легитимной.       Нужно было подождать еще день, чтобы она окончательно увязла в траурных хлопотах, и тогда…

***

      После женитьбы на Флёр-де-Лис Жан поселился с ней в принадлежащему теперь ему особняке де Гонделорье неподалеку от церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Щит с лилиями на фасаде теперь делил место с тремя перевязями рода де Леви. Во дворе пахло сушеной лавандой, которую слуги жгли в жаровнях, чтобы отогнать дурные миазмы смерти, витающие над городом.       Флёр-де-Лис ждала его в малой гостиной, и, как только он вошел, поднялась навстречу.       — Наконец-то! Я думала, принцесса не отпустит тебя до самого рассвета!       Жан бережно взял ее руки в свои.       — Анна доверила мне надзор за подготовкой аптекарских фургонов для кортежа. Это скучная, но необходимая работа. Как ты?       — Матушка распорядилась уложить последние сундуки. Принцесса требует, чтобы все было безупречно… — она внимательно посмотрела на него. — Ты кажешься таким спокойным. Неужели тебе совсем не страшно? Говорят, люди принца Орлеанского могут попытаться отбить его по пути в Клери.       — Луи сейчас больше занят своими молитвами, чем планами побега, а Пьер выставил такую охрану, что даже мышь не проскочит через заставы без пропуска, — успокаивающе проговорил Жан. — Все будет в порядке, дорогая.       И без того огромные глаза Флёр-де-Лис казались еще больше на бледном лице. Она боялась за него, хотя даже не знала, чего бояться, она искренне привязалась к нему, и Жан думал, что, похоже… тоже чувствует к ней нечто большее, чем уважение, и в любом случае она должна была знать хотя бы часть того, что он задумал.       Говорить всего он бы не стал, но совсем немного…       — Флёр, — он заключил ее лицо в ладони. — Послушай меня. Я обещал тебе поместье под Парижем… и оно у нас будет, но не в Сен-Дени. Мы будем жить на Юге.       — На Юге? — изумленно переспросила она. — Жан, о чем ты? Ты хочешь, чтобы я бросила двор? Чтобы я оставила Анну сейчас, когда она становится регентом? Мы только что поженились, мы обустроили этот дом… Матушка надеялась, что ты получишь место при совете…       — Мы будем жить на Юге, — твердо повторил Жан. — В Мирпуа.       Глаза Флёр-де-Лис распахнулись еще шире.       — В Мирпуа?.. Но это же земли…       — Земли де Фуа? — усмехнулся Жан. — Пока что — да. Но скоро ветер с Пиренеев выметет это имя из Лангедока, как сухую листву и само упоминание их рода будет звучать как признание в государственной измене.       — В измене? — Флёр-де-Лис вздрогнула. — Ты хочешь… ты собираешься с ними воевать? Но Белла же замужем за Гастоном…       — Замужем, — Жан горько скривил губы. — Пока замужем… но это временно. Белла — Бурбон по крови отца, и кардинал не позволит, чтобы его дочь была привязана к изгнаннику. Ее брак аннулируют.       — Боже, — Флёр-де-Лис смотрела на него с настоящим ужасом. — Она же любит его!       Жан чуть не рассмеялся.       — Она? Его? Флёр, милая, она ненавидит род Фуа так же сильно, как все Леви. Она ненавидит его запах, его заносчивость и саму его кровь. Если бы Белла могла убить его взглядом, Гастон не прожил бы и дня после венчания… и если ты думаешь, что она его любит, это значит лишь то, что она хорошо сыграла свою роль.       — И она не пострадает?       — Ни она, ни ты, — Жан отвел прядь волос за ее ухо. — Обещаю.       — А ты? — прошелестела Флёр-де-Лис.       — А я… — он посерьезнел. — Я рискую всем, но я выживу. И все же… слушай внимательно. Если меня не станет, у тебя будет ровно час, чтобы покинуть этот особняк. В моем кабинете, в нижней части шкафа с атласами, есть двойное дно. Там лежат золото — этой суммы хватит, чтобы купить небольшое княжество в Италии, подорожные грамоты на имя вдовы де Леви и кольцо с печатью моего отца. С этим кольцом ты поедешь в Амбуаз к моему дяде Филиппу. Твоя мать имеет связи, которые старше нынешних интриг Валуа, и я подготовил письмо для нее, в котором признаю, что втянул тебя в опасную игру против твоей воли. Это очистит твое имя перед Анной.       — Замолчи, — Флёр-де-Лис судорожно впилась пальцами в его плечи. — Замолчи. Ты говоришь так, будто уже примерил на себя саван. Думаешь, мне нужен Амбуаз, если тебя не будет рядом? Поклянись, что ты будешь осторожен!       Жан хотел обнять ее и успокоить, но тут во входную дверь трижды ударил молоток. В дверях гостиной появился взволнованный старый слуга.       — Господин… Его высокопреподобие архидиакон Клод Фролло… требует немедленной встречи.       Клод?.. Он же должен быть не здесь… в Лиможе или уже в Каоре… Жан похолодел — если Клод здесь… что с Изабеллой?       Забыв даже про жену, он сорвался с места прежде, чем слуга успел закончить фразу, и Флёр-де-Лис бросилась вслед за ним.       Клод стоял у окна в кабинете — весь покрытый серой дорожной пылью, осунувшийся и с лихорадочным огнем в глазах. За один прыжок Жан приблизился к нему и схватил за воротник.       — Что с моей сестрой?! Ты был с ней! Ты должен был довезти ее до Нарбонна! — он встряхнул его так, что голова архидиакона мотнулась назад.       Клод перехватил его запястья.       — С Изабеллой все в порядке, она в Лиможе под защитой епископа, и она возвращает вам Лангедок!       Замершая у двери Флёр-де-Лис тихо ахнула. Жан изумленно уставился на Клода.       Вынув из потайного кармана сутаны кожаный сверток, архидиакон протянул его другу. Дрожащими руками тот вынул тонкие листы батистового пергамента, исписанные каллиграфическим почерком.       — Это оригиналы, — прошептал Клод, подаваясь вперед. — Письма из Бордо. Подлинная переписка Гастона с англичанами. Золото от кузена из Вестминстера, планы просек к Байонне, имена сообщников…       Жан схватил верхнее письмо.       — «Мой рыцарь Бесконечности»… «флаги с леопардами снова взойдут над Аквитанией»… Господи…       Он чуть не рассмеялся — такое его окатило облегчение.       Еще минуту назад он видел себя смертником, идущим в логово тигрицы с факелом в руках: шантажировать Анну де Божё законнорожденным братом-уродом значило навсегда стать для нее самым ненавистным человеком во Франции, после чего за каждым углом его и Изабеллу поджидал бы кинжал или яд, но эти письма…       Теперь ему не нужно было приставлять нож к горлу принцессы-регента. Ему не нужно было упоминать звонаря, подмену в колыбели и цыганскую кровь. Зачем использовать сомнительную мистику и семейные тайны, когда у него на руках — государственная измена? Положив эти письма на стол Анны, Жан превращался в верного пса короны, в спасителя, который принес ей на блюде голову могущественного южного графа, и она сама захочет вознаградить его.       Она сама отдаст ему земли Фуа, чтобы выжечь заразу английского влияния в Аквитании.       — Изабелла переписала все слово в слово, — с восхищением продолжил архидиакон.       — Моя маленькая Белла, — Жан на мгновение зажмурился. — Она выросла истинной королевой Юга. Клод, ты понимаешь, что она сделала? Она подарила нам Лангедок. Она подарила мне жизнь.       Флёр-де-Лис громко всхлипнула.       — Я собирался идти к Анне с петлей на шее — и для нее, и для себя, — Жан покачал головой. — Я собирался выложить ей правду о звонаре… Но это было бы танцем на краю бездны. Одно неверное слово — и мы бы закончили на Монфоконе… Но пусть Квазимодо и дальше звонит в свои колокола. Для Анны будет существовать только одна правда: дом де Фуа — это змеиное гнездо, купленное англичанами, а я это гнездо разорил.       — Боже… — Клод едва не рассмеялся. — Я каждую милю думал, что эта тайна убьет ее… но она спасла нас всех! Теперь она вернется в Монсегюр, как законная хозяйка… Господи, я готов был сгнить в застенках, лишь бы она была в безопасности… А теперь… теперь у нее есть будущее.       — Вы любите ее, мэтр? — вдруг спросила до сих пор молчавшая Флёр-де-Лис.       Клод и Жан одновременно обернулись к ней.       — Я… я уверена, больше никто не знает и не понял, — она закусила губку. — Я тоже сомневалась до этого момента… но вы так говорите о ней… и вы всегда так смотрели на нее…       Жан помрачнел.       — Нет, я уверена, что только я поняла, — повторила Флёр-де-Лис. — Только я видела, как вы замирали всякий раз, когда Белла просто поправляла волосы… Как вы искали ее глазами в толпе… Наверное, я поняла это потому, что сама теперь смотрю на мир глазами влюбленной женщины, и, как я уже сказала, окончательно убедилась лишь сейчас.       — Вы правы, мадам, — произнес Клод. — Я люблю ее больше всего на свете.       — Еще не все, — Жан метнулся к столу, схватил перо и начал быстро писать, попутно объясняя, — Если я просто принесу ей письма об английской измене, Анна вспомнит мартовское письмо о подменыше и продолжит искать истинного дофина. Я напишу черновик, который ты или Белла подбросите в бумаги Гастона… Письмо, адресованное английскому двору, где Гастон хвастается, что придумал идеальную ложь о подмене короля, чтобы посеять смуту среди французской знати. Что никакого другого сына у Луи XI никогда не было, и это лишь плод его богатого воображения, подкрепленный фальшивыми свидетельствами кормилицы, которую он подкупил…       Флёр-де-Лис тихо ахнула.       — Она поверит в это, потому что это самое легкое объяснение, — продолжал Жан, посыпая пергамент песком. — Она хочет верить, что она — законная дочь короля. Я подарю ей эту веру, а взамен заберу Лангедок, и она больше не будет искать врага там, где его нет.       Вторые после Бога…       Раньше Клод, как человек Церкви, находил в этом девизе рода де Леви лишь крайнюю степень человеческой гордыни, едва ли не ересь, но глядя на Жана и Изабеллу, понимал, что это их истинная природа. Бог творит миры из пустоты, а они творили новую реальность из хаоса, лжи и пепла. Один за несколько минут переписал историю династии Валуа, другая хладнокровно занесла перо над Книгой Судеб, вычеркивая из нее мужа… они были сотканы из одного полотна, расшитого золотом и залитого кровью.       Старший де Леви выпрямился с тем же царственным достоинством, что и Изабелла совсем недавно, и по спине архидиакона в который раз пробежали мурашки от этой похожести.       — Ты немедленно возвращаешься в Лимож, — отчеканил Жан. — Я добуду подорожную… и через семь дней, когда траурный кортеж достигнет Клери и власть Анны станет законной… мы вернем себе величие, славу и Монсегюр.

***

      Все время, пока отсутствовал Клод, Гастон почти не приходил в сознание.       Их разместили в в восточном крыле епископского дворца, где окна выходили на апсиду собора Сент-Этьен. Епископ Лиможа Жан де Бартон, прекрасно понимая, кем именно является виконтесса де Фуа, назвавшаяся племянницей кардинала Бурбонского, предоставил в ее распоряжение личную молельню и нескольких тихих слуг.       Изабелла почти не покидала покоев. Она лично принимала лекарей, выслушивая их туманные прогнозы о дурных соках и лихорадке, и сама следила за тем, какие снадобья дают ее мужу — Гастон должен был жить ровно столько, сколько нужно Жану, но оставаться достаточно слабым, чтобы не задавать вопросов. Каждое утро она спускалась в молельню, но не молилась, а прокручивала в уме каждое слово, которое вписала в те письма, убеждаясь, что не оставила зацепки, способной погубить Жана, и представляла себе Клода, летящего по дорогам Франции.       Внутри нее все трепетало — и от страха, и от предвкушения. Страх Изабелла себе запрещала, хотя ее все равно иногда накрывала дрожь и воображение рисовало жуткие картинки: брат в сыром каземате Консьержери или с позорной свечой в руках перед порталом Нотр-Дама, Клод, лежащий в кювете со сломанной шеей или в подвалах инквизиции, умирающий с ее именем на устах… Гастон, внезапно открывающий глаза и хватающий ее за горло… она сама в заброшенном аббатстве, медленно теряющая разум…       Этого не будет, повторяла себе Изабелла, но все равно боялась и считала дни, прислушиваясь к каждому шороху и каждому удару колокола: заутреня, прима, терция, секста, нона, вечерня, комплерий…       Девять дней. Она останется здесь, она не будет знать, что с Жаном, но, по крайней мере, через девять дней вернется Клод… а если у Жана все получится, она узнает об этом спустя еще несколько дней. Если же не получится… тоже узнает и им с Клодом придется бежать.       Изабелла верила, что брат в любом случае не умрет, он всегда казался ей бессмертным, но сейчас она впервые по-настоящему боялась за него.       На исходе восьмого дня Гастон еще не пришел в себя.       Колокола Сент-Этьен отзвонили комплерий, и над городом воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом Вьенны. С высоты епископского дворца Лимож казался скопищем неясных теней. Острые шпили церквей и крутые черепичные крыши вонзались в темнеющее небо, где на западе еще догорала узкая полоска багрового заката, похожая на запекшуюся кровь. Внизу в узких лабиринтах улочек квартала Сите один за другим гасли огни, и только редкие факелы на мосту Сен-Марсьяль дрожали в воде, рассыпаясь золотыми искрами.       Не в силах больше сидеть у постели мужа, Изабелла вышла в галерею — здесь, среди каменных изваяний святых, было легче, чем рядом с ним. Святые смотрели на нее не с укоризной, как в Сен-Шапель, а с сочувствием — лик святой Анны был полон тихой печали, святая Магдалина взирала на нее понимающе, святой Марциал — с мягкостью мудрого дедушки, знающего, что на этой земле кровь, любовь и предательство веками сплетались в один узел, и Господь в конечном счете рассудит всех.       Вдруг в глубине двора едва слышно лязгнуло железо — всадник осадил коня у ворот.       Изабелла насторожилась, прислушиваясь к тишине.       — Стоять! — приказал жеребцу голос Клода.       Он… вернулся?       Забыв обо всем, Изабелла метнулась к окну.       Во дворе было почти темно, лишь один факел у ворот бился на ветру, рассыпая рыжие искры, и она увидела черный силуэт, который казался продолжением самой ночи.       Клод почти рухнул из седла и на мгновение замер, припав плечом к взмыленному боку коня, чтобы не упасть. Жеребец под ним мелко дрожал, и эта дрожь, казалось, передавалась и архидиакону. Он был без плаща — видимо, скинул где-то в пути, чтобы не мешал скачке. Сутана казалась белесой от дорожной пыли.       Как же он спешил, что успел на день раньше?.. Может, что-то пошло не так? Может, письма перехвачены, Жан арестован, и Клод примчался, чтобы успеть увести ее до того, как дворец окружат?       Нельзя бежать к нему, сказала себе Изабелла. Неважно, что гвардейцы Гастона не здесь, все равно нельзя. Она не имеет права ни на малейшую ошибку.       Собрав силы всех предков-маршалов, она медленно спустилась по винтовой лестнице в вестибюль, где была лишь пара сонных лакеев епископа, которые в страхе поспешили за факелами.       Клод выглядел так, будто проскакал сквозь саму преисподнюю. Лицо посерело от пыли дорог Иль-де-Франс и Аквитании, на скулах горел лихорадочный румянец, глаза сияли знакомым темным огнем.       — Мэтр Клод, — произнесла Изабелла ровным голосом. — Ваше рвение делает вам честь. Едва ли многие священники способны на такой подвиг. Проводите архидиакона в личную молельню епископа, — приказала она лакеям. — Принесите туда вина, хлеба и чистой воды. Я сама выслушаю его отчет о поручении кардинала, чтобы не тревожить его преосвященство в столь поздний час.       Молельня была маленькой комнатой с толстыми стенами без лишних дверей, а высокие узкие окна не позволяли подслушать снаружи. Когда за лакеями, оставившими поднос, закрылась дверь, Изабелла бросилась к двери и задвинула тяжелый засов.       Клод стоял, привалившись спиной к стене рядом с изваянием святой Магдалины, и, когда она обернулась, не в силах больше стоять на ногах, упал на колени.       — Ты же на ногах не стоишь, — пролепетала Изабелла, поглаживая его волосы. — Зачем ты так спешил?       Клод прикрыл глаза, подставляя лицо под ее ладони.       — Я столько раз говорил, что я твой… и я правда больше не принадлежу ни себе, ни Богу. Я спешил, потому что не могу быть вдали от тебя.       — Сумасшедший, — она встревоженно покачала головой.       — Да, — прошептал он, не открывая глаз. — Это безумие. Раньше я читал о нем в книгах и считал это болезнью ума, достойной лишь жалости… но теперь, когда я гнал коня сквозь тьму, видя перед собой только твое лицо… я понял, что это и есть то, что люди называют любовью.       Изабелла коротко вскрикнула.       — Боже, Клод, тебе надо воды!       Быстро взяв со столика оставленный слугами кувшин, она наполнила кубок до краев, протянула ему и он жадно припал к воде, закрыв глаза. Изабелла поглаживала его по плечу, стараясь не думать, что если Клод здесь, то Жан уже должен был открыть Анне правду, и тогда прямо сейчас они либо спасены и возвеличены, либо обречены.       — Теперь… — проговорил Клод, допив воду, — через три дня, когда колокола Сент-Этьен будут звонить к вечерне, здесь будет отряд королевской гвардии.       — Или нам придется бежать в Рим, — прошептала Изабелла, обхватив ладонями его лицо.       — Нет, — на лице Клода отразилась счастливая улыбка. — Я был готов к этому — бежать на край света, за Альпы, за море, даже променять сутану на кинжал наемника, если понадобится, чтобы защитить тебя… но ты до сих пор не поняла, что ты сделала? Ты всех нас спасла.       — О… — Изабелла прижала ладошку к губам, осознавая — и, ахнув, осела на пол рядом с Клодом.       — Белла! — он подхватил ее за плечи, испуганно заглядывая в лицо. — Тише, тише, любимая… Тебе нечего больше бояться… Этот кошмар закончился, когда Жан взял в руки твои письма…       Чтобы не всхлипнуть громко, она спрятала лицо в изгибе его шеи.       — Ты победила, любовь моя, — зашептал Клод, качая ее в объятиях. — Ты победила… с Фуа покончено…       — Стой, — вдруг Изабелла отстранилась. — Если так… Жан же уже писал Анне. Я знаю… весной. У нее есть это письмо… — она судорожно схватила Клода за предплечья. — Нам нужно письмо от Гастона! Письмо к англичанам, где он хвастается, что выдумал эту историю с наследником, чтобы свести Анну с ума! Мы должны подбросить ей доказательство, что принц де Валуа — это просто сказка!       Клод смотрел на нее с таким обожанием, что Изабелла на мгновение осеклась.       — Вторые после Бога… — прошептал он, качая головой. — Белла, это невероятно. Жан сказал мне в Париже то же самое. Почти слово в слово! Он уже все написал.       Вынув из-за пазухи кожаный сверток, он протянул его Изабелле.       — Боже, Клод!       Ее глаза сияли так, что ему показалось — на миг это сияние ослепило.       — Мы вернем Мирпуа… нет, мы уже его вернули! — лихорадочно зашептала Белла. — Мы вернули Юг! Мы снова стоим по правую руку от трона!       — Да, — Клод поднес ее руки к губам. — Вы вернули Юг… и ты — его королева.