Мадонна архидиакона Фролло

только в тишине вдруг замкнулся круг — воплотился миф

отступила затхлость и умер тлен

заплясали искры в гранях оконных

дым от свеч застыл между райских роз золотым венцом

…и струился свет от ее волос на его лицо

♫ Канцлер Ги — Мадонна канцлера Ролена

сентябрь 1483 года

      Гастон очнулся на следующий день.       Изабелла не хотела оставлять Клода ни на минуту, но архидиакону нужно было выспаться, а ей — продолжать играть роль заботливой жены, и уже с утра она вернулась к постели виконта. Поддельное письмо о законном дофине лежало в потайном отделении его дорожной сумки, между кожаной подкладкой и дном, рядом с официальными подорожными и списками ополчения Тулузы. Поддельные письма от английской розы — на своем прежнем месте.       Как ей удается сохранять спокойствие — Изабелла не понимала; она сидела ровно и неподвижно, но чувствовала себя так, словно сидит на иголках. Клод с самого рассвета беседовал с епископом в его личной библиотеке. Гвардейцев Гастона она отправила к городским заставам — проверить, все ли тихо на выездах из города. Марта делала вид, что усердно натирает воском дубовые панели в галерее, выходящей на главную дорогу, чтобы подать знак о приближении синих плащей королевской гвардии. Луиза наводила порядок в соседней со спальней приемной — с шумом переставляла флаконы с притираниями и перетряхивала тяжелые портьеры, чтобы заглушать любые случайные звуки из спальни и преграждать путь любому, кто захотел бы войти без разрешения, вежливо спроваживая случайных слуг.       Что Гастон выздоровеет, она поняла еще позавчера поздно вечером. Хрипы исчезли, как и запах гнили и лихорадочного пота, жар спал, вчера днем он на мгновение открыл глаза и осмысленно сжал ее запястье. Рана затянулась, воспаление ушло, он был крепким и должен был оправиться полностью, что и происходило.       Изабелла смотрела на его лицо и чувствовала смутную вину — совсем немного, но… это чувство перед виконтом было уже привычным. Все же он не делал ей ничего дурного, старался быть хорошим мужем и в Нарбонне, она не сомневалась, вправду обустроил бы ей отдельную студию и не вмешивался в ее дела… и в который раз она отгоняла от себя это липкое противное чувство.       Ресницы Гастона дрогнули и Изабелла напряглась, всматриваясь в его лицо. Медленно он открыл глаза, несколько секунд смотрел на балдахин, словно восстанавливая в памяти устройство мира, а затем перевел взгляд на жену.       — Белла… где мы?.. — голос, хоть и охрипший от долгого молчания, прозвучал неожиданно твердо.       — В Лиможе, — ответила она как можно ласковей. — Во дворце епископа. Ты был на пороге смерти, девять дней мы молились о чуде, и Господь, кажется, услышал нас.       Протянув руку, Изабелла осторожно коснулась его лба, убедившись, что жара нет. Гастон перехватил ее ладонь, поднес к губам и ей захотелось отдернуть руку, словно от огня.       — Девять дней… — он прикрыл глаза. — Значит, вытащили… А ты в порядке? Те подонки… они не добрались до тебя? Я помню, как один лез к дверце… я не успел…       — Все хорошо, Гастон, — Изабелла заставила себя улыбнуться. — Я не пострадала.       Гастон облегченно откинулся на подушки, но тут же нахмурился.       — А мэтр Фролло? Я видел его… он стоял у твоей двери… орудовал ножом как заправский наемник. Он жив? Его не задели?       — Он невредим, — Изабелла сомкнула губы. — Он спас меня, и все эти девять дней он молился за тебя.       Гастон искренне улыбнулся.       — Спас тебя… Значит, я его должник. Где он? Я хочу поблагодарить его сам.       — Он здесь, — Изабелла медленно высвободила руку. — Сейчас он с епископом. И… произошло еще кое-что.       Гастон непонимающе моргнул.       — Король Луи умер, — сказала она. — В ту самую ночь, когда на нас напали.       Лицо виконта на миг исказилось в гримасе благоговейного ужаса, и он осенил себя крестным знамением.       — Да упокоит Господь его душу… Франция потеряла великого пастыря. Бедная мадам Анна, какой груз на ее плечах…       Возможно, он даже был искренним, жалея принцессу, но Изабелла заметила, что в его глазах сверкнул хищный блеск, зрачки расширились, а уголки губ на долю секунды дернулись вверх — и тут же он посерьезнел.       — Белла… слушай меня внимательно. Раз король мертв, начнутся обыски, досмотры… таков порядок при смене власти… ты знаешь, что я не был тебе верным мужем…       Изабелла замерла.       — У меня в сумке шкатулка, — продолжил Гастон. — И там… письма. Глупая переписка с женщиной из Бордо. Если их найдут, это бросит тень на мою честь и оскорбит тебя. Я не хочу, чтобы имя виконта Фуа полоскали в грязи из-за мимолетной интрижки.       — Ты хочешь, чтобы я читала письма твоей любовницы? — Изабелла вскинула бровь, пораженная его наглостью.       — Нет-нет, Белла, послушай! — быстро заговорил он. — Она ничего не значит. Пустоцвет, пыль под копытами… Я был с тобой честен с самого начала, я не святой, но это в прошлом. Клянусь, этого больше не повторится. Я просто не хочу, чтобы епископ или кто-то из его окружения сунул нос в мои личные дела… и письма на английском, ты же не понимаешь эту варварскую чушь! Там просто нагромождение нелепых слов, которые тебе ни к чему знать. Просто возьми их, сожги и мы больше никогда не вспомним об этой женщине.       Он правда ей доверял.       Изабелла напомнила себе про Монсегюр, Мирпуа, Жана и Клода, и грациозно поднялась с кресла, подходя к сумке. Вскоре письма, искусно подделанные ею, горели в камине, лишая Гастона последнего шанса на оправдание.       Проводив взглядом последний клочок пергамента, виконт широко заулыбался.       — Вот и все… Вот и молодец, Белла…       В дверь раздался троекратный удар тяжелой рукоятью меча.       — Именем мадам регента и короля Франции! — прогремел голос из коридора. — Откройте!       Улыбка сползла с лица Гастона. Изабелла отошла от камина, и, не дожидаясь приказа или запрета, открыла дверь.       В спальню вошел капитан в синем табарде, коротко кивнув ей. За ним следовали четверо гвардейцев, а за ними — Клод. Гастон побледнел, как полотно.       — Что это значит? Какого дьявола…       — Гастон де Фуа-Грайи, виконт де Нарбонн, — провозгласил капитан, — по приказу мадам регента и именем короля Карла VIII, вы арестованы по обвинению в государственной измене.       — Что?.. — оцепенел он, приоткрыв рот.       — Вы обвиняетесь в тайных сношениях с врагами короны в Вестминстере, — продолжил капитан, не давая ему вставить ни слова. — В подготовке мятежа в Аквитании и в получении английского золота для открытия путей к Байонне. Пьер де Фуа-Грайи, виконт де Кастийон, уже дает показания в цепях. Жан де Фуа-Грайи, граф де Лотрек, объявлен изменником и врагом короны. Его замки будут взяты в осаду до конца седмицы.       Гастон уставился на Изабеллу так, словно увидел призрака — только что она сожгла его письма, и вдруг…       Капитан кивнул гвардейцам:       — Поднимайте его. Аккуратно, нам нужно довезти его живым до башни.       Гвардейцы шагнули к кровати. Один бесцеремонно сгреб в охапку одежду Гастона, другой подхватил виконта под локоть, остальные начали перетряхивать вещи. Изабелла застыла.       — Господин капитан, здесь тайник!       Глаза Гастона расширились еще больше.       Гвардеец извлек на свет сложенный вчетверо лист пергамента.       — Дайте сюда, — капитан выхватил бумагу и его брови поползли вверх. — «Моим друзьям в Вестминстере… ложь о подмене короля…»       В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице испуганно ржет лошадь.       — Нет… — голос виконта сорвался на шепот. — Я этого не писал! Я впервые вижу эту бумагу! Клянусь честью!       — Честью? — Клод шагнул вперед и взял письмо из рук капитана. — Вы пишете здесь, монсеньор, что подкупили кормилицу, чтобы создать призрак иного наследника. Вы хотели посеять смуту, утверждая, что законный король — подменыш?       — Это ложь! — взревел Гастон, дергаясь в руках солдат. — Белла! Скажи им!       — Что мне сказать? — холодно спросила она. — Что ты предал Францию дважды? Ты продал наши земли за английское золото и обещания Вестминстера, но тебе показалось, что этого мало, и ты решил замахнуться на кровь королей?       — О… — сорвалось с его губ. — Как я мог быть таким слепым? Это же ты! Ты и твой проклятый брат! Леви! Вы с самого начала плели эту сеть!       Капитан грубо встряхнул Гастона.       — Попридержите язык, монсеньор! Ваша ярость лишь подтверждает вашу вину! Да, господин Жан де Леви раскрыл измену еще в Париже и за неоценимую услугу короне мадам регент уже распорядилась, чтобы Мирпуа и сопутствующие владения были возвращены тем, чей род веками очищал эти земли от еретической скверны!       Лицо виконта побагровело и он захлебнулся лающим смехом, извиваясь в хватке гвардейцев.       — Очистители?! Посмотрите на них! Посмотрите на эту святую чету! Она блудница! Пока я истекал кровью, пока я спал в лихорадке, она грела постель этому черному ворону! Она спит с архидиаконом!       Гвардейцы на мгновение замешкались, ошеломленные дерзостью обвинения. В комнате повисла тишина.       Изабелла не изменилась в лице. Сочувствие к мужу мгновенно исчезло — будто и не было.       — Замолчите, несчастный! — капитан шагнул к Гастону. — Вы окончательно лишились рассудка! Это оскорбление величества!       Гастон поперхнулся смехом.       — Заткните ему рот и тащите к повозке! — приказал капитан.       Гвардейцы, охваченные тем же праведным негодованием (и страхом перед гневом кардинала), бесцеремонно поволокли виконта к дверям.       Когда за дверью затихли его последние стоны, Клод медленно повернулся к Изабелле, глядя на нее, как на ожившее чудо.       — Вот и все… вот и все, моя королева.       — Все… — эхом повторила она. — Неужели правда…       Его Мадонна из рода Вторых после Бога, потомок маршалов веры с кровью королей — никогда она не сияла так ярко… и вдруг Клода прошила острая игла страха.       Ее предки ели с одной чаши с королями Арагона и вели в бой крестоносцев. В ней течет кровь тех, кто привык повелевать и людьми, и самой историей… А кто он? Сын мелкого дворянина, чей род затерялся в пыли парижских предместий, священник, чья власть держится на пергаментах и тенях собора. Она получила все — свое имя, свои земли, Мирпуа, Монсегюр… Она — Мадонна, взявшая в руки меч и скипетр. Нужен ли карающему ангелу черный ворон, шепчущий на ухо слова измены? Он — ее грех. Самый сладкий, самый глубокий, но все же грех, а Леви привыкли искоренять грех огнем.       Она говорила, что они будут в Лангедоке вместе, но вдруг это была лишь наживка? Вдруг она думала, что только эта безумная надежда заставит его пойти на святотатство? Она использовала его страсть, и если увлеклась им по пути… что ж, богини часто забавляются со смертными, прежде чем вернуться на свой Олимп… Клод не смел злиться — гнев на Изабеллу казался ему кощунством, и если бы она решила отбросить его сейчас, он принял бы это, но мысль об этом причиняла почти физическую боль.       Он уже почти открыл рот, чтобы спросить, найдется ли ему место подле нее, но не успел издать ни звука.       — Клод! — Изабелла порывисто бросилась к нему и схватила за руки. — Ты понимаешь? Мы будем в Мирпуа! Нам больше некого бояться! Я никогда не была там, но так много слышала! Я почти вижу это… старые камни, нагретые солнцем Юга, запах роз… Я все тебе покажу! Каждую тропинку, каждый тайный покой в башне!       Клод почувствовал, как тяжесть соскальзывает с плеч; она не просто не отталкивала его — она тянула его за собой.       — Ты… ты действительно хочешь, чтобы я был там? — хрипло выговорил он, все еще не веря до конца. — Не в тени Собора, не в пыли архивов, а там… под небом Лангедока?       — Ты станешь епископом этих земель, или просто моим советником, — она будто не слышала. — Мы будем там вместе… Я же теперь вдова… почти… скоро буду… Гастона казнят… у меня будут земли… уже есть… я буду свободна…       Клод безмолвно восхитился этой великолепной и поистине божественной беспощадностью, и по его спине пробежал жар. Она была самой Жизнью, вышедшей из тени Смерти, Персефоной, которая возвращается в мир живых, принося с собой весну, Иштар, сошедшей в бездну, чтобы забрать свое и оставить врагов гнить в забвении…       В который уже раз он медленно опустился на колени и прижался лбом к ее рукам.       — В этой спальне или на епископском престоле в твоих землях — я буду принадлежать тебе так же неотвратимо, как тень принадлежит предмету… Приказывай, моя королева.       — Встань, — Изабелла потянула его за руки. — Встань и поцелуй меня.       Ни один приказ он не выполнил бы с большим желанием; поднявшись, Клод обхватил ее лицо ладонями, и накрыл разомкнутые губы с исступлением верующего, который наконец коснулся святыни.       Если бы не поцелуй, Изабелла рассмеялась бы или закричала — новое осознание ударило молнией, проходясь по позвоночнику до кончиков пальцев, и, отстранившись, она зашептала Клоду в губы, не в силах молчать:       — Ты же слышал? Ты слышал, что капитан сказал Гастону? Никто не посмеет нас обвинить! Ни одна живая душа! Это оскорбление величества… оскорбление крови Бурбонов… — она рвано рассмеялась, прижимаясь лбом к его подбородку. — В Мирпуа мы сможем жить вместе… не таясь по углам, не вздрагивая от каждого скрипа половицы! Вдова и ее духовник… почтенная госпожа и ее святой наставник… Кто усомнится в благочестии той, чье имя защищает сам кардинал?       Он резко притянул ее к себе.       — Да… я буду твоей совестью перед миром и твоим самым преданным грешником за закрытыми дверями. Мы создадим свой собственный Рим среди лангедокских скал… Поистине, Господь благоволит тем, кто достаточно смел, чтобы забрать Его власть в свои руки.       — Мы поедем в Мирпуа прямо сейчас! — Изабелла все же не сдержала счастливого смеха. — Я хочу видеть, как солнце встает над Пиренеями! Я хочу проснуться там, где воздух пахнет соснами и свободой!       — Я дам тебе это солнце, — хищно оскалился Клод. — И если небо попытается закрыть его тучами, я прикажу небесам расступиться.       Изабелла не успела ничего ответить — он резко развернул ее к выходу и пошел следом, почти прижимаясь к ней всем телом.       — Луиза! — крикнул он в коридор так властно, что служанка вздрогнула и вытянулась в струнку. — Лошадей! Живо! Виконтесса де Фуа отправляется в родовое поместье под защитой церкви и тот, кто встанет на ее пути — будет проклят до седьмого колена!       Камеристка исчезла так быстро, словно ее сдуло ветром.       Клод прижал Изабеллу к холодному косяку двери и навис над ней черной тенью, жестко обхватив пальцами подбородок.       — Прежде чем солнце Лангедока коснется твоего лица… скажи мне это. Ты говорила это, я помню… Но сейчас, когда ты свободна… скажи это снова. Скажи, что ты любишь меня. Скажи, что я — единственный, кто имеет право входить в твои покои и в твою душу.       В полумраке коридора его лицо казалось хищным. Зрачки расширились, почти затопив светлую радужку, во взгляде смешались фанатичное обожание и властная ярость, резкие скулы казались еще острее, тонкие губы, обычно плотно сжатые, теперь были приоткрыты в жадном ожидании.       — Я тебя нарисую, — прошептала Изабелла.       — Да… — Клод нежно погладил ее по щеке. — Это и есть твое признание в любви.       — Нет, — она мотнула головой, — я тебя люблю и я тебя нарисую! Я серьезно! Тебя и… и себя. Помнишь «Мадонну» ван Эйка, ту, что для бургундского канцлера Ролена? Я сделаю так же, но… иначе. Мы будем вдвоем в открытой лоджии, на самой вершине башни Мирпуа. Позади нас будет весь мир — извилистая река, горы, зубцы далеких городов… Ты будешь сидеть напротив меня в своих тяжелых черных одеждах, будешь смотреть на меня тем же жадным взглядом… а я буду в алом, таком алом, как кровь и вино Лангедока, и в моих руках не будет Младенца… Между нами будет стоять лишь ангел, держащий корону… Это будет «Мадонна архидиакона Фролло». Люди будут смотреть на нее веками и видеть благочестие, но мы с тобой будем знать…       — Мадонна… — Клод прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. — Мадонна, как же я люблю тебя.