Лисье ухо

      Я проснулся от оглушающего грохота. В дверь стучали с такой силой, что на какой-то момент мне показалось, что она не выдержит и слетит с петель. Резко поднявшись, я сел в кровати и ещё какое-то мгновение пытался привести свой не до конца проснувшийся мозг в рабочее состояние. На несколько секунд стук прекратился, и я замер в ожидании, надеясь, что мне всё это не приснилось. Но вскоре в дверь заколотили с новой, какой-то отчаянной силой.       Поколебавшись, я всё-таки встал и вышел в сени, чтобы отпереть дверь. На пороге стоял Пётр. От того человека, с которым я виделся утром не осталось практически ничего. Осунувшийся, побледневший, с залёгшими глубокими морщинами, он будто в один день постарел как минимум лет на десять.       — С Марьяшей беда, — на выдохе произнёс он, спускаясь на две ступеньки ниже.       — Что с ней? — я рассматривал ночного гостя, и от перемены в его внешности к горлу подступило мерзким комком беспокойство.       — Я не… — Он вдруг запнулся на полуслове, сглотнул. — Не знаю, Сев. Ты должен посмотреть.       — Пётр Степанович, если Марьяна больна, её нужно отвезти в больницу. Я заведу машину, — сказав это я и дёрнулся обратно в дом за ключами.       — Нет, Сев, нам нужен не врач. Врач не поможет. Там… — он опять замолчал, и опасливо оглянулся в темноту двора. — С таким только Стефания могла помочь.       Я проследил за направлением его взгляда, прищурился, но так и не смог разглядеть что-либо в темноте. Я вновь посмотрел на старика. До меня медленно доходил смысл сказанного.       — Пётр Степанович, я не могу. Я не моя бабка. Если Марьяна заболела, её нужно показать врачам, а не отпаивать отварами, — я аккуратно подбирал слова, чтобы не быть слишком резким, но в то же время старался сделать свой голос как можно твёрже, — я не смогу ей помочь.       Пётр схватил меня за запястье так крепко, что на секунду мне послышалось, как мои кости под его пальцами хрустнули. В его глазах плескалась паника и отчаяние, и я отчётливо осознал — никакие разумные доводы и аргументы не в силах его переубедить. Он просто не примет отказа, а если я и дальше буду сопротивляться, он силой притащит меня к себе домой.       — Хорошо, — сдался я, — я посмотрю, но потом мы поедем в больницу.       Старик меня уже не слушал. Отпустив мою руку, он спустился с крыльца и замер в ожидании, пока я обуюсь.       Воздух в доме Петра пропитался страхом и отчаянием. Я почувствовал эту липкую холодную атмосферу поверхностью кожи, как только переступил порог. То же самое чувствуешь в палате больницы, когда приходишь навестить умирающего. Мне пару раз приходилось бывать в таких местах, и эти ощущения я не спутал бы ни с чем другим.       На мучнисто-белом лице Анны Михайловны застыл ужас и какая-то обречённость. Она безмолвно всхлипывала стоя у входа в спальню. Несколько раз глубоко вдохнув, я открыл было рот, чтобы попытаться ещё раз озвучить свои доводы в пользу поездки в городскую больницу, но встретившись с бесцветным взглядом женщины тут же передумал.       Подойдя к дверному проёму, я заглянул в комнату. На кровати накрытая тонким одеялом лежала Марьяна. При одном взгляде на неё какая-то невидимая сила отбросила меня на двадцать лет назад.       Восьмилетним пацаном я уже видел похожую картину. Тот вечер был самым обычным. Мы с Бубой занимались своими какими-то детскими делами в комнате, бабушка на кухне возилась с тестом. Услышав шум поспешных шагов на крыльце, бабка наскоро обтёрла от муки руки и вышла во двор навстречу гостю. Соседка сквозь всхлипы что-то сбивчиво говорила бабушке, стоя на крыльце, а та с каждым словом становилась все хмурее. Договорив, женщина бросилась в сторону калитки, и бабушка не снимая фартука метнулась сначала в свою комнату, а затем быстрым шагом направилась в соседский дом.       Мы, подгоняемые любопытством, бесшумно выскользнули из дома и побежали следом. Детским чутьём мы понимали — происходит что-то необычное и жуткое.       Добравшись до соседского двора и отодвинув доску в заборе, мы будто пара заправских партизан, прокрались к дому. В темноте слышался шёпот людей, кто-то тихонько всхлипывал. Подтащив к стене деревянную чурку, которую сосед использовал для колки дров, забравшись на неё и встав на цыпочки, мы заглянули в комнату.       На кровати лежал мужчина. В бледном, сморщенном старике, которому на тот момент было от силы лет сорок, я не сразу узнал соседа. Его лицо сморщилось, покрылось глубокими морщинами, губы сжались в тонкую синюю полоску. Он мне напомнил изюм, который бабушка добавляла в куличи на Пасху.       — Умер, походу, — шепнул Буба мне на ухо, словно прочитав мои мысли.       Зайдя в комнату, бабушка прикрыла дверь и подошла к кровати. Несколько секунд она внимательно смотрела на Александра, затем развернула принесённое ей полотенце и достала пучок можжевельника и полыни, плотно перемотанного ниткой. Я сразу узнал в её руках траву, так как сам скручивал эти пучки всё лето. Порывшись в карманах фартука и достав коробок спичек, она подожгла вязанку, и комната начала заполняться сизым дымом. Бесшумно двигая губами, она двигалась по комнате, проводя дымящимся сухотравьем по углам и стенам. Как только она приблизилась к окну, мы синхронно присели и прижались спиной к стене, затаив дыхание. О том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Не сговариваясь, мы решили, что должны увидеть всё до конца.       Спустя пару минут мы вновь подтянулись к окну, цепляясь пальцами за подоконник. Бабушка сидела на краю кровати и продолжала читать заговор. До слуха доносилось бормотание, голос с каждым разом становился чуть громче, но слов по-прежнему мы не могли разобрать.       Вдруг Александр приоткрыл рот и с хрипом вздохнул. Грудь его задвигалась учащённо. Она вздымалась так, будто он изо всех сил пытался вдохнуть как больше воздуха. Его костлявые пальцы в панике сгребали простынь, а в остекленевшем взгляде метался страх.       Не обращая внимания на больного, бабушка продолжала бормотать, держа в руках дымящийся пучок и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Мужчина выгибался, хрипел, на лбу проступила испарина. Кинув остатки тлеющей травы в глиняную чашку, стоящую на столе возле изголовья кровати, бабка на обрывке тетрадного листа что-то нацарапала карандашом и бросила поверх дымящейся травы. Листок вспыхнул и в этот момент сосед повернул голову в сторону окна и уставился на нас немигающим взглядом. От неожиданности как по команде мы отпрянули от окна и, потеряв равновесие, плюхнулись на землю. Перебирая ногами и руками, мы отползли под кусты смородины и едва успев нырнуть внутрь, увидели, как задёрнулись занавески окна.       Дома, притихшие и ожидающие наказания, мы молча переваривали увиденное. Бабушка вернулась минут через тридцать. Побледневшая, с налипшими от пота на лоб прядями волос и тревожным взглядом, она сказала нам собраться. Погремев чем-то в сенях и переодевшись, она вышла из дома держа в руках заплечный мешок. Во дворе дома друга она недолго о чем-то шепталась с дедом. Приложившись ухом к двери, мы пытались разобрать, что они обсуждают, но до слуха доносились только обрывки фраз. Наконец во дворе хлопнула калитка, скрипнуло крыльцо. Дед Афанасий со вздохом опустился на верхнюю ступеньку, и задумчиво прикурив папиросу, ещё долго смотрел в ту сторону, куда ушла бабушка.       Домой я вернулся к обеду следующего дня. Бабушка вовсю суетилась на кухне с обедом. На её лице не осталось даже намёка на вчерашние события. Взгляд её посветлел, морщины разгладились.       Через пару дней я увидел в соседнем дворе Александра. Вид у него был болезненный, но он был точно живым. Только в глазах осталось какое-то необъяснимое безумие.       Ещё через неделю соседский дом опустел. На вопрос, куда делись наши соседи, нам с Бубой объяснили, что Александр с семьёй переехали в город. В течение года около десятка домов на нашей улице один за другим покидались хозяевами.       Именно в тот период я заметил, как отношение к нашей семье изменились. Начались перешёптывания за спиной, соседки отводили взгляд при встрече с бабушкой, нередко не здоровались. По прошествии нескольких лет воспоминание о том случае постепенно померкли, но ощущение неприязни и какого-то необъяснимого страха исходящего от окружающих нас людей осталось со мной на многие годы.

***

      Запястья коснулись холодные пальцы. От неожиданности я вздрогнул и резко отпрянул назад, ударяясь плечом о дверной косяк. Барахтаясь в обрывках воспоминаний, я так и не пересёк порог комнаты. Повернувшись, я столкнулся с взглядом Анны Михайловны. Во влажных от слёз глазах застыло отчаяние. Я по-прежнему был убеждён, что ничем не смогу им помочь, но их вера в мои способности не оставила мне выбора.       Бросив короткий взгляд на бледное лицо Марьяны, я развернулся и направился в сторону выхода. Сбежав по крыльцу, я заметил, как в проёме кузницы, подсвечиваемой тусклым светом, обрисовалась фигура Фёдора. Чиркнула спичка, и в крохотном пламени, я поймал его пристальный взгляд. Торопливо пройдя мимо и не глядя в его сторону, я постарался не выдать своего напряжения.       Добравшись до дома, не разуваясь, я сразу направился в дальнюю комнату. Дёрнув выдвижной ящик стола с такой силой, что он едва не вылетел с полозьев, достал тетрадь. Листая деформированные страницы, я пробегал глазами по строчкам, записанным убористым почерком.       Пролистав почти две трети, я, наконец наткнулся на то, что мне было нужно. Список трав для окуривания, заговор, последовательность действий — бабушка, будто зная наперёд, расписала всё до мельчайших подробностей. Перевернув страницу, я рассматривала изображение растения. «Лисье ухо», — прочитал я название. Именно за ним тогда ходила бабка на вершину Учура. Его невозможно купить ни в одной аптеке, его невозможно набрать впрок. Свою силу он имеет только в свежем виде, и собрать его нужно на восходе солнца. И только им можно изгнать то, что в одни сутки убивает человека.       Сняв очки, я потёр переносицу и откинулся на спинку стула. Пойти туда, не зная куда, найти то, не зная что — нет, к этому я точно не был готов. Одна только мысль, что мне придётся бродить по тайге в одиночку пугала меня до усрачки.       Вырвав страницу из тетради, я снял с гвоздя пару практически истлевших пучков полыни и можжевельника и, завернув их в полотенце, направился обратно в дом Петра.