Лисье ухо

Вскоре на столе появился пузатый заварник, прикрытый стёганым колпаком, и тазик с дымящимися пирожками.       Пётр Степанович, не переставая улыбаться в седую бороду наблюдал, как мы с Бубой обжигаясь, поглощали свежую выпечку.       — Никак насовсем вернулся, Всеволод, — шумно отхлёбывая чай, спросил Пётр.       — Ещё не знаю, — проглатывая недожёванный кусок, пробубнил я.       — Петро, там, у Севки воротине хана. Ты глянешь потом? — меняя тему разговора, втиснулся с вопросом друг, цепляя жирными пальцами четвёртый по счёту пирожок.       Петр утвердительно кивнул.       — Вы мне скажете, сколько ремонт обойдётся?       В ответ на мой вопрос Петр нахмурился и обиженно глянул на меня.       — Зачем глупости говоришь? Это у вас там, в городе принято за каждую мелочь деньги платить. Мы же со Стефанией всю жизнь соседями были, дружили. Неужто думаешь, что я с тебя деньги буду брать?       Я молча смотрел на него и не находил, что мне на это ответить. Мой вопрос, похоже, действительно оскорбил соседа, поэтому я подавил порыв всё-таки настоять на оплате.       — Ну чего ты пристал? — подошедшая к нам Анна Михайловна легонько стукнула супруга по плечу полотенцем и присела рядом, — дай мальчишкам спокойно поесть.       Петр покосился на женщину и лишь хмыкнул в ответ. К столу подошла девочка, потирая запасные глаза. Забравшись на колени к Петру, она, схватив пирожок тонкой ручкой и, сосредоточенно жуя, рассматривала нашу компанию. Серые глаза под пушистыми ресницами выдавали серьёзность Петра и мягкость Анны Михайловны.       — Марьяшка, — чмокнув в светлую макушку девочку, гордо пояснил Пётр, — сын привёз на пару недель. На следующий год в школу пойдёт.       В дверях кузницы показалась фигура, и я невольно зацепился за неё взглядом. Двухметровый здоровяк с густой чёрной бородой и такого же цвета волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке, снял кожаный фартук и повесил его на угол двери. На скуластом лице покоилось абсолютно бесстрастное выражение. Заметив посторонних, он лишь слегка кивнул в нашу сторону в знак приветствия.       — Это Фёдор, — поймав мой взгляд, пояснил хозяин, — в кузнице работает. Сыновья то в город перебрались, а сам я уже не тяну такой объем работы. Заказов последнее время прибавилось.       Я перевёл взгляд на говорящего.       — Месяц назад сам пришёл наниматься. Будто знал, что помощника ищу.       — И откуда пришёл? — уточнил я, украдкой поглядывая на работника, выносящего из кузницы секции декоративного забора.       — Не знаю, — пожал плечами Петр, — да и Фёдор не настоящее имя, мне кажется. Назвался так, чтобы нам проще было. Я думаю, он из коренных каких-нибудь.       — Почему не спросите у него?       — Глухонемой он, похоже, — при этих словах взгляд Петра сделался слегка сочувствующий, и он тоже посмотрел в сторону кузницы.       — И как же вы с ним общаетесь?       — Он неплохо читает по губам, а когда ему что-то нужно сказать — пишет, — пожал плечами собеседник, приглаживая узловатыми пальцами седые усы.       Я вновь обернулся и по спине пробежался колючий холодок до самых волос. Обычно я избегаю смотреть незнакомым людям в глаза, но этому парню хватило всего пару секунд, чтобы поймать мой взгляд. В по-беличьи раскосых глазах под густыми бровями таилась какая-то тьма, и я в эту тьму провалился. Он будто видел меня насквозь, знал все мои мысли и страхи. В животе от понимания этого неприятно сжалось, я нервно сглотнул и поспешно отвёл глаза.       За забором зашуршали колеса подъезжающей машины. Хлопнули двери. Оборачиваясь на звук, я краем глаза заметил, что Фёдор уже скрылся в помещении кузницы.       Морщины на лице Петра мгновенно сделались глубже, а взгляд твёрдым, когда калитка отворилась, и во двор вошли незнакомые мне люди. Одному из вошедших было слегка за пятьдесят. Он сильно прихрамывал на правую ногу, опираясь на трость. Кисти рук обтянули кожаные перчатки, а глаза скрывались под солнцезащитными очками. Поправив воротник пальто, мужчина скривил тонкие губы в подобие улыбки, от которой несло скорее брезгливостью, чем вежливостью. Следом за мужчиной вошло ещё двое. Анна Михайловна, сжав ладошку Марьяны, поспешно увела её в дом, но я успел заметить, как на лице женщины отразился страх, помешенный на раздражении.       Мы с Бубой тоже засобирались на выход. Проходя мимо незнакомцев, я ощутил неприятное чувство тревоги. Внутренний голос предупреждающе попискивал, чтобы я держался от этих типов на расстоянии. Внутренним голосам я привык доверять, поэтому слегка отшатнулся от троицы, стараясь увеличить дистанцию между нами, и выскользнул за калитку. Чёрный мерседес, припаркованный на обочине, смотрелся инородным тёмным пятном на фоне деревенского пейзажа.       — Заказчики? — спросил я у друга, когда мы свернули на соседнюю улицу и направились в сторону его дома.       — Покупатели, — хмуро ответил Буба и, поймав мой вопросительный взгляд, пояснил: — Хотят, чтобы Петр им дом и кузницу продал. Уже третий раз за месяц приезжают.       — А он?       — Отказывает, конечно. Ни за какие деньги он не согласиться на это.       На хмуром лице друга отчётливо читалось беспокойство.       — Петру угрожают?       — Вроде нет, — друг зло сплюнул себе под ноги и уставился немигающим взглядом в изрезанную сопками линию горизонта, — но настойчивости им не занимать.       Домой я вернулся один с полным ведром картошки и авоськой огурцов и зелени, которую практически насильно впихнул мне друг. Деда его застать не удалось. Неугомонный старик ушёл рыбачить на горную речку и вернуться должен был только через пару дней. Буба остался дома заниматься хозяйством в отсутствие деда, а я отправился домой разбирать брошенные в машине вещи.       Весь вечер я переваривал прожитый день. Тёплый приём Петра и его супруги, колючий взгляд глухонемого работника кузницы и эти покупатели, от вида которых на несколько метров несло липкой тревогой и беспокойством. В деревне всегда с недоверием относились к приезжим городским, но этих типов становилось не просто неуютно. В улыбке хромого было что-то опасное, пугающее, такое, что даже моего жизнерадостного друга заставляло нервничать.       Сняв связку ключей с крючка, я отворил дверь самой маленькой комнаты в доме. Пока я возился с замком, внутри трепыхнулось какое-то детское волнение, которое всегда возникало у меня при входе в эту комнату. Именно здесь бабушка хранила свои сборы, расфасованные в полотняные мешочки, в этой комнате сидя за потёртым столом, записывала в толстые тетради рецепты отваров и зарисовывала растения, делала пометки. Крохотное помещение насквозь пропиталось тем самым духом тайны и мистики, которое будоражило моё детское воображение. Сидя на узком топчане, сбитом из грубых досок и покрытый толстым стёганым одеялом, я завороженно наблюдал за бабушкиной работой, стараясь запомнить каждое действие, каждую мелочь, да так и засыпал под скрип карандаша по бумаги и запахи высушенных трав.       Уезжая, я оставил в этой комнате всё, как есть, лишь выдернул вилку настольной лампы из розетки.       Кожу обдало прохладой, в нос ударил знакомый запах высушенных трав. В этой части дома всегда было прохладней на несколько градусов. Тепло от печки плохо прогревала крохотное помещение, а летом солнечный свет не мог проникнуть сюда из-за отсутствия окон. Подсвечивая фонариком на телефоне, я нащупал розетку и включил настольный свет.       На вбитых в деревянные стены гвоздях висели собранные в пучки травы. Многие из них практически истлели, листья осыпались на пол. Пальцами я слегка помял одну из вязанок и в нос ударил запах полыни. Травяная труха крупными частицами разлетелась и осела на рукавах моей толстовки. Стряхнув её, я пробежался глазами по деревянным полкам и теснившимся на них склянкам, жестянкам с рыжими крапинками ржавчины, пожелтевшим тканевым мешочкам, контейнерам и коробочкам. Шагнув к деревянному лежаку и уцепившись за один край, я с силой потянул его на себя. Лежак натужно скрипнул и сдвинулся с места. Оттащив топчан от стены, и опустившись на колени, я откинул крышку небольшой ниши в полу.       Побитый временем чемодан по-прежнему лежал на своём месте. Затаив дыхание я отщёлкнул застёжки и откинул крышку. Перевязанные джутовой верёвкой стопки тетрадей слегка распухли и деформировались от влаги, но внешне были в порядке. Вытащив одну стопку, я отодвинул стул и уселся за стол.       От вида пожелтевших страниц, я сам того не замечая всё больше погружался в воспоминания. Я видел луг, который начинался от ещё действующей птицефабрики и заканчивался берёзовой рёлкой. Сразу за ней проходила граница леса, где мы собирали те самые можжевеловые ягоды, про которые с тоской вспоминал утром Буба. Лес карабкался вверх по сопкам, туда, где начиналась самая настоящая тайга. Мы никогда не уходили глубоко в чащу леса, хоть я и знал, что бабушка не раз поднималась на самый верх сопки, где собирала особые травы для заговоров, но к этим таинствам меня не подпускали.       Добравшись до последней тетради, я так и не смог перебороть детскую боязливость перед бабушкиным запретом, крепко засевшую на подкорках сознания. Особо не всматриваясь в содержание страниц, я наскоро пролистнул тетрадь и убрал её в выдвижной ящик стола. Найдя состав чайного сбора в предыдущей тетради, я сфотографировал страницу на телефон и отправился спать.