Breathe Again

      — ...И, судя по всему, глава компании — Майкл Грей. Похоже, Шелби ушел с этой должности. Говорят, впрочем, он все еще будет в какой-то мере задействован, когда вернется, — заканчивает Олли довольно длинный, но почему-то все равно бесполезный отчет о состоянии дел в Бирмингеме. Ну, по большей части бесполезный.              — Из своего, как там было... продолжительного отпуска? — кряхтит Альфи.              Олли хмыкает, а после затихает.              Альфи ждет.              — Так это все, значит? — наконец спрашивает он.              Молчание. Он почти слышит, как Олли озадаченно хмурится.              — А должно... должно еще что-то быть, Мистер Соломонс?              — Нет, это... держи ухо востро, ладно?              К счастью, Олли уже научился не задавать ему вопросы. Ну, по большей части. Не спрашивая, откуда вдруг взялся интерес к каждому шагу семьи Шелби, тот обещает поступить, как сказано.              Когда Альфи вешает трубку, ему приходится на минуту посидеть в кабинете, чтобы все переварить. Понять, что делать с этой информацией. Но когда он в конечном итоге идет искать Томми, решение что делать к нему пока не приходит.       

***

             Зная, что Эстер на кухне, он следует чутью и обнаруживает там их обоих: Эстер моет посуду, а Томми сидит за столом со своим одеялом на коленях и со стоящей перед ним кружкой чая. Без еды, ну конечно, мать его. Но теперь эту работу он оставляет Эстер... на самом-то деле все, лишь бы спасти его от повторения вчерашнего представления. И, да, вероятно, справился он с этим не самым лучшим образом, но что от него можно было ожидать? Что он будет стоять там и держать Томми волосы, пока тот выблевывает ничтожную порцию еды, которую ему удалось съесть? Тут он проводит линию. И Эстер правда кажется куда более способной в этой области, поэтому, пожалуй, повесить проблему с едой на нее — к лучшему. И чайную ложку меда рядом с кружкой чая положила, должно быть, Эстер. Он понятия не имеет, чего она пытается этим добиться, но, опять же, больше это не его проблема.              Вместо этого он заходит в поле зрения Томми, чтобы привлечь его внимание.       — Итак, погулять хочешь, а? Для прогулки сейчас самое время, пока мы не потеряли последний лучик дневного света, если можно его так назвать, учитывая, что сегодня явная нехватка солнца.              Томми кивает, и Альфи поднимает обе брови, вынуждая того прочистить горло и собраться с силами, чтобы сказать тихо:              — Да.              Альфи одобрительно кивает и махает рукой в сторону ложки.              — Ну давай уже, попробуй проглотить это и пошли.              Что случилось с тем, чтобы не лезть во что-либо, связанное с едой?              Томми подозрительно смеряет ложку взглядом.              К счастью, Эстер вмешивается.              — Тебе будет полезно, Томми, — говорит она и оглядывается от раковины через плечо, ободряюще улыбаясь. Она обращается с ним так, как будто он сделан из стекла. И может, так и есть. — Мед просто растает у тебя во рту, ты почти ничего не почувствуешь.              Томми поднимает ложку, и, должно быть, кто-то свыше точит на Альфи зуб, ведь тот высовывает язык и нерешительно облизывает ее, после чего, по-видимому, решает, что есть можно, и полностью кладет ее в рот. И как же Альфи полагается смотреть на эти губы и не поддаваться запутанным чувствам, как его животу полагается не наполняться жаром и не сворачиваться тугим узлом?              А потом Томми вытаскивает ложку, и его язык выскакивает и проводит по нижней губе.              Альфи отворачивается и уходит, рявкая Томми приказ поторапливаться.       

***

             Когда они оказываются на улице, некоторое время он изо всех сил старается сосредоточиться абсолютно на всем, кроме Томми, делая наблюдения о деревьях и погоде и рассказывая ему полностью выдуманную историю о том, как достаточно большая группа ворон технически смогла бы пронести живого оленя по воздуху.              Томми курит и кажется нехарактерно сосредоточенным, не сводя глаз с Альфи и слушая с чем-то, что может быть почти сродни настоящему интересу. Это заставляет Альфи посчитать, что сейчас самое подходящее время затеять разговор о телефонном звонке. Он не совсем уверен, с какой целью. Или, скорее, он бы предпочел не признаваться в упомянутой цели самому себе; это некий поселившийся в нем импульс, который просто не может перестать ковырять и тыкать хрупкую психику Томми и смотреть, что произойдет...              — Так вот, был у меня до этого интересный телефонный разговор, — говорит он, как только Томми докуривает первую сигарету. — Перекинулся парой слов о ситуации в Бирмингеме с надежным источником. И ты, дружок, хочешь — верь, хочешь — нет, по-видимому, находишься в продолжительном отпуске. — Он оглядывается на Томми, чтобы оценить реакцию. Томми перемещает взгляд на землю, засовывая одну из рук в карман, а другой начинает теребить пуговицы на пальто.              — По крайней мере такова официальная версия. Все в полном порядке, ты всего лишь взял небольшой заслуженный отпуск. Между тем как всем правит этот твой кузен.              Томми вылавливает еще одну сигарету и зажигалку.              — Да, похоже, у них все просто замечательно, насколько я слышал, — говорит Альфи. Когда Томми закуривает сигарету, рука его чуть-чуть подрагивает. — И, ладно, если честно, я нахожу это немного странным, так? Я могу понять необходимость сохранять видимость, но... мне кажется, знай бы еще люди, им бы больше повезло с тем, чтобы найти тебя, знаешь? Будь бы вовлечена полиция, например. Какими бы они ни были некомпетентными, все равно можно подумать, что они бы жаждали воспользоваться всеми доступными средствами.              Кажется, когда Томми выдыхает в очередной раз, сам дым дрожит в воздухе. И почему-то это кажется победой: наконец-то увидеть, как Томми реагирует на что-то, на что угодно, кроме своих мыслей, и вороньих чучел, и невидимых, мать их, голосов.              — И, в смысле, они же не знают, да? — продолжает Альфи. — Они понятия не имеют о том, что ты со мной здесь, вне опасности, по большей части. Нет, насколько им известно, тебя могли... похитить. Или ты можешь валяться мертвым где-нибудь в канаве. Так что, по правде, я думаю, у них в приоритете было бы найти тебя, а не, да, сохранять видимость. Но тут наши взгляды явно расходятся. — Ему приходится остановиться подышать: чувствует, как начинает заводиться. — Ведь на самом деле со стороны это выглядит так, как будто они вообще тебя не ищут. — Он ковыряет и тыкает, почему-то ничего не может с собой поделать... — Должно быть, ты правда их чем-то взбесил, ведь, если посмотреть с этого угла, тебя как будто никогда даже не существовало.              ...Ковыряет и разрывает остатки его разума, как будто шарит среди кусочков в поисках чего-то, чего-то от старого Томми, спрятанного где-то там, чего-то, что заставит его возразить. Всегда раньше кусался, когда дело касалось его семьи.              Раньше.              Теперь же он только держит взгляд твердо устремленным на землю и втягивает больше дыма, делая дрожащий выдох. Робкий, смиренный, и даже не смотрит ему в глаза... И это так, да? Эта хрупкая растерянность, как будто он сделан из тонкого-претонкого стекла, которое вот-вот разлетится вдребезги, порождающая странные, непрошенные чувства... И как, как может быть так, что никто из его гребаной семьи его не ищет? Что у него никого нет, что все это вдруг свалилось на плечи Альфи?              — Ну же, Томми? Что изменилось? — выплевывает он грубее, чем намеревался. — Когда одному из вас что-либо угрожало, в твоей семье всегда вели себя, как... бешеные псины. Но вот ты здесь, за много миль от дома, а они между тем продолжают жить как ни в чем не бывало. Не говори, что ни чуточку не больно.              Томми качает головой. Конечно, это охренеть как больно. И он должен разозлиться... прийти в ярость.              Он отслеживает шрам пальцами, но Альфи оставляет его в покое. Чертовски влом убирать его руку. И, быть может, он схватит слишком сильно и под его касанием Томми разлетится вдребезги.              — Впрочем, сдается мне, им от тебя уже особо никакой пользы, — говорит он. — В смысле, ты едва ли в состоянии управлять своей чертовой империей.              Томми мотает головой и вынимает сигарету изо рта, рука его трясется до того сильно, что та падает на сырую землю. Его пальцы все еще отслеживают шрам.              — Я знаю, — тихо говорит он. И это ни хрена не тот ответ, которого хочет Альфи. У него учащается пульс, он чувствует, как тот бьется на виске, и выдавливает смешок, который даже для него самого звучит издевательским.              — Вот как вы действуете, а? Изживаете свою полезность, а потом вас выбрасывают? Как скаковую лошадь, сломавшую сраную ногу...              Томми встает как вкопанный и наклоняет голову, слегка почесывая шрам. Альфи останавливается тоже.              — Ничего больше не работает, — шепчет тот и словно съеживается у него на глазах. Альфи хочется растрясти его, намотать его волосы себе на руку и заставить посмотреть наверх, скрутить так сильно, чтобы стало больно и чтобы эта блеклая печаль взамен распалась на страдания, заставить его, сука, что-то почувствовать. Сделать что-то... возможно, бороться, дать отпор. Он не хватает Томми. Однако то, что он делает, почти хуже...              — Да уж, это еще мягко сказано, — фыркает он. — Башка у тебя нормально так по пизде пошла. И, учитывая то состояние, в котором она была раньше, это говорит о многом. Возможно, им показалось, что не такая уж это и большая потеря, а?              Томми вздрагивает, как будто его ударили. Сворачивается в себя.              — Я знаю, — говорит он. — Я знаю, знаю... — Его голос превращается в тихие короткие всхлипы, и он крепко зажмуривает глаза, принимаясь лихорадочно чесать шрам... Альфи подается вперед и хватает его запястье, оттягивая от головы.              — Ладно, черт возьми, Томми... — говорит он, вина нахлынивает так быстро, что подавляет злость. — Черт, успокойся...              Черт, долбаный, долбаный кретин...              — Я могу починить ее, — выдыхает Томми, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Я могу... Обещаю, прошу, я починю ее... Мне только надо... надо вытащить ее и... и...              Как уличный кот, он бросается на Альфи, и Альфи хватает другое его запястье и притягивает их оба к своей груди. Колено вздымается и едва не задевает его пах, и ему приходится побороть инстинкт вмазать Томми за это кулаком по лицу. Вместо этого он берет в одну руку оба костлявых запястья и прижимает их к своей груди, а другой рукой обвивает его спину, притягивая его достаточно близко для того, чтобы лишить шанса на успех. Томми пытается выкрутиться и издает эти ужасные, полусдавленные звуки, которые меньше похожи на человеческие и больше на принадлежащие раненому животному, но Альфи удерживает его.              — На хуй их, — говорит он. — Ни хрена не надо чинить. Они не стоят всего этого.              Еще мгновение Томми отчаянно пытается вырваться, после чего вдруг прекращает и прислоняется лбом к груди Альфи, судорожно втягивая носом воздух. Все его тело трясется.              — На хуй их, — повторяет Альфи, стараясь смягчить голос. — Понял? Ты слышишь?              Томми ничего не говорит, но остается на месте. Его дыхание вырывается на грудь Альфи короткими горячими толчками, а пульс колотится под пальцами, но он наконец успокаивается. Альфи продолжает придерживать рукой его спину, но ослабляет хватку вокруг запястий. Когда Томми придвигается поближе, все еще утыкаясь лицом ему в грудь, холодные пальцы отыскивают его пальто. Прямо тогда кажется, будто единственное, что не дает ему развалиться — это рука, которой Альфи его крепко держит.              Он совсем немного наклоняется. Томми пахнет мылом, дымом и чем-то, присущим... Томми, что он не совсем может определить.              — Что ты с собой натворил, а, Томми? Что во всем этом такого ужасного, что ты не можешь об этом даже думать?              Томми мотает головой, но теперь он спокоен. И когда необходимость в этой позиции исчезает, он болезненно осознает ее чрезмерную близость. Он прочищает горло и толкает Томми, заставляя его, моргая и выглядя ошеломленным, спотыкнуться назад на неустойчивых ногах.              — Ладно. Нам, пожалуй... стоит вернуться к дому, — говорит он, начинает идти обратно по тропинке и, к счастью, слышит за собой пару шагов.              Всю дорогу домой Томми до боли тих. Альфи уже привык к тишине, но эта совсем другая. Неправильная.              — Да я уверен, они ищут, — говорит он, когда наконец становится невыносимо. От тишины или от вины. — Может, и не... Ну, твоей семейке свойственно делать все так, чтобы никто не заметил, не так ли? Наверно, с ума по тебе сходят... В смысле, у тебя же... дети, так? И твоя жена. Да. Я уверен, они ищут. — В горле совсем пересохло, поэтому, перед тем как продолжить, ему приходится сделать паузу и прочистить его. — Но как я понимаю, ты не то чтобы и впрямь хочешь, чтобы тебя нашли, поэтому причин так расстраиваться я не вижу.              Черт, звучит тупорыло даже для него самого.              Томми ничего не говорит.              Альфи ставит крест на разговорах до конца прогулки и не открывает рот до тех пор, пока они наконец снова не оказываются в доме.              — Так, я попрошу Эстер приготовить чай, — говорит он, стряхивая пальто с плеч. — А потом мы узнаем, сделает ли в следующей главе тот напыщенный мужик номер пять наконец-то предложение той дамочке, которая много жалуется...              Он направляется в гостиную и только на полпути обнаруживает, что Томми не следует за ним, а вместо этого сворачивает в сторону гостевой комнаты, куда не ходил по своей воле с тех пор, как четыре дня назад Альфи вытащил его из постели.              — Эй, ты куда?              — Я устал, — тихо говорит Томми, не поднимая глаз, сжимает пальцами край двери. — Я должен поспать.              — Да, да, конечно, но кресло для этого тоже прекрасно годится.              — Я должен оставаться в постели. Врач говорит, мне нужно отдыхать.              Взгляд у него приобрел эту остекленелость, Альфи едва успевает уловить ее перед тем, как тот ускользает в спальню, оставляя его стоять в коридоре с тревожной теснотой в груди.              Он идет расхаживать в гостиную, запихивает табак в трубку и закуривает. В кресле все еще лежит одеяло Томми.              Подступающие шаги слишком уж решительны, чтобы принадлежать Томми, который бредет по дому как котенок, и он едва успевает задуматься о том факте, что он уже в самом деле узнает его шаги, перед тем как голос Эстер прерывает эту мысль.              — Итак, хотели бы вы... — Она замолкает. — Сэр, а где Томми?              Черт. Как раз то, что ему было нужно.              — Спит он. Или, да, ну он в постели, ясно? — Без особой причины он выбирает не оборачиваться. Определенно не для того, чтобы избежать вида неодобрительного взгляда Эстер.              — Он в постели?              Альфи хмыкает.              — Ага, так что если бы ты могла приготовить еще чая, было бы...              Шаги Эстер исчезают в коридоре. Да. Ну разумеется. Он выдыхает дым, отыскивает снаружи облако, в которое впивается взором, и тщетно надеется, что так ему удастся отвлечься от чувства, оседающего в животе тяжелым камнем.              По возвращении Эстер он не придумал никаких хороших оправданий и не занимался ничем, кроме как пристально смотрел на это самое облако.              — Во время прогулки что-то произошло? — спрашивает она.              Альфи прочищает горло и почесывает бороду, наблюдая за тем, как облако сметает порывом ветра.              — Да нет, ничего такого не припоминаю, нет.              Тишина выводит его из себя, поэтому он отворачивается. Эстер хмурит брови. Сердитой не выглядит, только обеспокоенной, чем усугубляет всю ситуацию.              — Ничего необычного?              — В этом ни хрена обычного, — ворчит Альфи, желая, чтобы она пустилась читать ему лекцию, а не выглядела такой обеспокоенной. — Что? Он всегда ведет себя неразумно. Кто ж знает, что его расстроило на этот раз. Может, он просто увидел... воображаемую птицу, которая по какой-то проклятой причине его огорчила.              Эстер глубокомысленно кивает, хмурясь сильнее.              — Я собираюсь приготовить ему чай, но, возможно, вы пойдете и посидите с ним? Мне кажется, его не стоит оставлять одного.              Она уходит.              К черту все это.              Альфи снова оказывается в кабинете и пристально глядит на телефон.              Один звонок.              Дело в том, что он действительно верит, что семья Томми переживает. Кто бы, черт возьми, не переживал? Не переживать было бы жестоко. Бессердечно. А «бессердечные» — едва ли первое, что приходит в голову, когда он думает о Шелби. Безжалостные, возможно. Высокомерные и охрененно дерзкие. Но не бессердечные.              Но несмотря на звонок Олли, он не приблизился к тому, чтобы соединить промежуток между проваленным покушением на убийство и появлением Томми у него на пороге. Единственные имеющиеся у него фрагменты — разрушенное психическое состояние Томми и шрам. Достаточно ясно, что он пытался навредить себе, да, и весьма в этом преуспел. Даже после телефонного звонка слишком многих фрагментов не хватает. Но Томми не был бы в таком дерьмовом состоянии, будь его семья действительно способна хоть как-то позаботиться о нем.              Впрочем, и сам Альфи явно знатно лажает с тем, чтобы за ним присматривать.              Олли мог бы приехать забрать его. Можно было бы кому-то заплатить, чтобы довезти его, кому-то, о ком Шелби не знают, и доставить Томми на порог его большого особняка. Томми едва в форме противиться. Можно было бы даже повести себя по-джентльменски и удостовериться и в том, чтобы кто-то открыл дверь, проследить, чтобы о Томми позаботились.              И тогда бы он отделался от этой проблемы. Наверно, избежал бы причинения большего вреда. Рассуждая логически, это правильный, мать его, поступок.              Альфи поднимает трубку, прикладывает палец к номеронабирателю и смотрит на него.              Набрав три цифры, он кладет телефонную трубку на место и выходит из кабинета.              И вскоре он оказывается стоящим возле гостевой комнаты, держа в одной руке одеяло Томми, а в другой — книгу. Не постучавшись, он открывает дверь.              Маленький, лежащий посередине кровати комочек остается неподвижен, когда он подходит.              — Подвинься, а? — говорит он и плюхается на матрас, едва не сев на упомянутый комочек. Складывая одеяло, Томми моргает и смотрит на него. Альфи пытается не задерживать взгляд на окруженных краснотой глазах и мокрых ресницах, поскольку не заботится об их значении. Он жестом велит тому пододвинуться.              — Ну же, немного места-то дай, а?              Томми садится прямо, все еще выглядя чуть ли не комично удивленным, и передвигается к самому дальнему краю кровати. Альфи закатывает глаза, начиная строить существенную гору подушек у изголовья.              — Черт, не обязательно... сидеть на полу, да? Я сказал, немного места. Что по обычным меркам было бы где-то здесь. Понимаешь? Вот твоя половина. — Он показывает рукой от середины к краю. Томми до сих пор предпочитает сидеть на самом краю, наблюдая за ним большими настороженными глазами.              Альфи швыряет в него одеяло и откидывается на подушки, щелкая выключателем на лампе, после чего водружает на переносицу очки.              — Итак, где мы там остановились? Где-то на странице... девяностой, по-моему. — Он перелистывает страницы и искоса поглядывает за тем, как Томми заворачивает плечи в одеяла и устраивает спину на подушках, чуть-чуть поближе. — Хм, да, да, вот. Они только прибыли домой после всей этой... каретной катастрофы, да? Помнишь? Очень травмирующее событие, наверно... Посмотрим-ка, как они смогут это пережить.              Он полностью завладевает вниманием Томми, когда начинает читать.              Спустя три страницы Эстер заходит через дверь. От самой кровати Альфи видит, как глаза у нее загораются, но от комментариев она благоразумно воздерживается.              — Вот тебе чаю, — говорит она, обращаясь к Томми. — И немного супа. Я подумала, тебе могло наскучить есть одно и тоже, так что тут лук-порей с картошкой. Но ничего особенного. — Она ставит поднос на прикроватную тумбочку со стороны Томми. — Порой это трудно: новые вкусы, консистенции и прочее. — Она вручает Томми кружку, кивая на поднос. — И немножко меда, кажется, прежде он хорошо улегся.              Альфи не особо волнует улыбка, которую Эстер бросает ему, покидая комнату. Она как будто знает или, возможно, видит что-то, чего не знает и не видит он... Из-за того, что тут, разумеется, видеть и знать нечего, так почему же она так смотрит?              Вернуться к книге кажется наиболее безопасным вариантом отложить все эти мысли, и, пока он читает, Томми послушно доедает почти весь суп, а затем без промедления берется за чайную ложку, полную меда, задерживая ее между губ дольше, чем было бы необходимо.              — Не верю, что ты можешь это переварить, — говорит Альфи и старается не слишком пристально смотреть на его губы. — Но кто бы подумал, а? Томми Шелби — сладкоежка. Как колибри.              На это замечание Томми даже фыркает, выглядя чуть ли не возмущенным.              — Да, да, точь-в-точь как колибри, по сути, — продолжает Альфи. — Видишь ли, колибри питаются только нектаром, так ведь, в отношении еды они весьма разборчивы. Тоже совсем крошечные. Всегда в движении. — Образ заставляет его посмеяться. Томми посасывает ложку и смотрит обратно в книгу. — Существует этот миф, что, если колибри перестанет летать, у него остановится сердце, но это, конечно же, чушь, ведь так не смогло бы функционировать ни одно животное.              Томми слегка сощуривает глаза, облизывая ложку напоследок, перед тем как положить ее обратно на поднос. Он устраивает голову на подушке и переворачивается на бок, выжидающе глядя на Альфи.              — Я так понимаю, этот разговор закончен и тебе бы хотелось вернуться к захватывающему повествованию о... дискуссиях на газонах? — Альфи постукивает по обложке книги, но возвращается к чтению, не дожидаясь ответа.              Одной главой позже голова Томми опрокидывается ему на плечо, и не вздрогнуть от неожиданности Альфи удается только на чистом везении. Глаза Томми закрыты, длинные ресницы мягко покоятся на бледных щеках, губы чуть-чуть раскрыты, и ни одна из всех печальных страдальческих складок не изборождает его лицо.              Всякий раз, когда Альфи видит его таким, ему кажется, что, может, не так уж и ужасно он с этим справляется, в конце концов. Хотя бы на несколько коротких мгновений.              Так осторожно, как только может, он закрывает книгу и сползает с кровати. Но, покидая комнату, он оставляет лампу включенной.              Быть наедине с собой странно, поэтому он пользуется этим временем с умом, ненадолго куря, слушая радио и наблюдая за закатом за окном. Сегодня солнца не было, но там, где небо встречается с морем, виднеется проблеск оранжевого.              Знание, что Томми наконец-то крепко спит в подобающей постели, не имеет права приносить ему такое облегчение, ведь, возможно, это значит, что тот проспит всю ночь? Можно только надеяться.              Но едва он успевает закончить эту мысль, как у двери скрипят тихие шаги, и он пытается не вздохнуть вслух.              Томми принес свое одеяло и выглядит настороженным, глаза по-странному вытаращены, а пальцы крепко вцеплены в ткань. Альфи уже научился различать этот взгляд. Он протягивает руку и похлопывает по креслу рядом с собой.              Не говоря ни слова, Томми подбредает и сворачивается клубком в кресле, все еще бегая глазами по комнате.              — Это ж просто радио, — говорит Альфи. — И все.              Ведь он понимает.              Объяснение, похоже, чуть расслабляет Томми, но он все же ловит себя на том, что встает с кресла и идет выключить радио.              Как будто это совершенно нормальный и разумный поступок.              Затем он поднимает книгу и усаживается в кресло.              — Глава двенадцатая, кажется?              А затем он начинает читать. Опять.              Когда он чувствует, как его привычно тянут за рукав, то придвигает руку чуть поближе. Как будто и это тоже совершенно нормальный и разумный поступок.              Томми вновь закрывает глаза, дыхание у него уже выравнивается.              Да. Может, получается у него и хреново, но не всегда.