Breathe Again

      Сегодня идет дождь. Он льется крупными каплями, барабанящими по крыше и затмевающими вид на море. Со своего места в кресле Томми наблюдает за тем, как по стеклянной двери стекают ручейки воды. Свист ветра ударяется об оконное стекло, пытается вернуть его назад к той ночи на пляже, к ощущению разбивающихся о него волн, к голосам в ушах...              Вместо ветра он старается слушать книгу. Теперь немного легче. Он не так часто теряет нить повествования, по крайней мере, не когда сосредотачивается. Но больше всего он ждет, когда Альфи закроет книгу и скажет ему, что они идут на улицу. Ведь они пообедали и прочли две главы: обычно после этого они идут на прогулку. Сейчас Альфи уже на третьей главе, и он ловит себя на том, что начинает волноваться из-за нарушения в распорядке дня, ползущая беспокойность крадется вверх по спине и заставляет сердце тикать быстрее в груди.              Осторожно упорядочивая и складывая достаточно слов вместе, чтобы сформулировать вопрос, он осмеливается на решительный шаг и спрашивает:              — Когда мы пойдем на улицу?              Альфи останавливается и приподнимает обе брови, наблюдая за ним поверх края очков.              — На улицу? — Он морщит лоб и смотрит в сторону стеклянной двери, а затем обратно на него. — Томас, ты, наверно, совсем рехнулся, раз уж думаешь, что я в такую погоду на улицу хоть ногой.              Ох.              Он сказал что-то глупое. У него горят щеки, и он нервно перебирает кромку одеяла, чтобы занять пальцы. Альфи прочищает горло.              — Ну, я это о том, что сейчас не погода для прогулки. Ясно? Вовсе не нужно идти на улицу, если на то нет необходимости.              — Я могу пойти один.              В ответ на это высказывание Альфи лишь издает невразумительный звук.              Он пробует еще раз:              — Я не пойду далеко.              — Черт возьми, Томми, никуда ты не пойдешь, ясно? — срывается Альфи. — И это не обсуждается. О чем, правда, я не верю, что должен тебе говорить. Впрочем, инстинкт самосохранения у тебя же напрочь отсутствует, ведь так?              И на этом все.              Томми натягивает одеяло до самого носа и смотрит на дождь, пытаясь игнорировать тревогу и давление, нарастающие за висками, где собираются нити головной боли.              В какой-то момент Альфи засыпает. Он обнаруживает это, лишь когда легкие похрапывания вытягивают его из тумана собственного разума. Должно быть, он не заметил, что тот перестал читать. Книга лежит у Альфи на груди, и он, вполне возможно, сказал Томми, что пришло время подремать. Не заметить такое он мог.              Альфи выглядит иначе, когда спит. Не совсем моложе; мелкие линии и морщинки никуда не делись. Мягче, может. Как когда улыбается. И он выглядит умиротворенным, руки сложены на животе, а подбородок наклонен вперед. Но шрамы — не есть то, что исчезает лишь потому, что человек спит, и контраст с иначе умиротворенными чертами резок.              — Все, кого ты касаешься, Томми...              Он отрывает глаза и вместо этого смотрит на стеклянные двери. Дождь снаружи по-прежнему льется. Комната кажется необычно затхлой, словно воздух застоялся или закончился. Словно стены стали ближе.              Ему хочется разбудить Альфи.              — Это происходит, когда ты останавливаешься, Томми, когда останавливается все...              Когда тихо и он один...              Он делает медленные вдохи через нос, силясь приказать головной боли улечься. Прижимает ладонь к рубцам шрама.              Если у него будет воздух, будет легче.              Если он продолжит идти.              Обычно Альфи непреклонен в отношении прогулок, даже когда Томми устал и хочет сидеть в кресле и слушать, как он читает.              — Почему всегда он решает? — шепчет слабый голос. Сначала он с трудом понимает его. Он не похож на остальные. Может, это его собственный?              Выйти в коридор и надеть пальто кажется одновременно знакомым и совершенно чуждым, как будто он ребенок, что уходит тайком после отбоя.              — Нельзя все время ходить в конюшню, Том. Ночью нужно спать. Лошади никуда не денутся, когда ты проснешься.              — Сейчас не ночь, — бормочет он в ответ, на секунду поскальзываясь.              Сейчас не ночь, и лошадей нет. Он перекладывает каштан из кармана брюк в пальто, сосредотачивается на гладкой поверхности до тех пор, пока голос матери не стихает вместе со всеми остальными вновь, а потом открывает дверь и выходит на крыльцо.              Стучащий по коже ледяными каплями дождь похож на облегчение, и он глубоко втягивает прохладный воздух в легкие, направляясь к маленькой дорожке, по которой Альфи обычно ведет его. Капли тяжело падают на волосы, стекают вниз по вискам и, кажется, облегчают тамошние зуд и боль.              И все же путь кажется иным без Альфи. Иным, без фонового шума его голоса, без присутствия его крепкого тела рядом с ним. Но он бредет по полю, пока не достигает каштанового дерева, а затем старого дуба с дуплом, в котором ворон не живет. Вороны живут в гнездах, а ворон Альфи теперь живет в закрытом шкафу, но это потому, что он чучело. Альфи на днях сказал ему так, поскольку ему надоело, что Томми о нем спрашивает... Он пытается вспомнить то, что Альфи рассказывал ему во время их прогулок. Он не может вспомнить много, но так ему удается не впасть снова в бездну мыслей и воспоминаний, таящихся под новыми.              Вскоре он достигает развилки пути. Альфи никогда не ходил с ним дальше нее. Он стоит, глядя на поля и серые тучи. Насколько дождь позволяет видеть, там только это: огромные травянистые поля, окутанные дождем и туманом. Капли веют вокруг него, как занавес.              Одиночество всего этого вдруг ошеломляет.              Исчезни бы он, раскройся бы под ногами и проглоти его земля, ничего бы не изменилось и не заметил бы никто. Тем днем на поле это и произошло, грязь уступила и поглотила его, и, может, после этого его и не существовало вовсе? Никто его не ищет. Ему должно стать легче, как сказал Альфи. Если они не ищут, значит, его не заберут, не запрут где-нибудь. Но вместо этого в груди лишь открывается яма. Как будто раскалывает его изнутри, и от боли колени слабеют. Он опирается о ствол дерева и вжимает голову в локти, прислоненные к грубой коре. Это к лучшему, это к лучшему, это то, чего он хотел, разве нет? Просто исчезнуть и раствориться в пустоте...              — Но теперь, когда это случилось, разве тебе не больно?              Влага просачивается на колени сквозь брюки, он сворачивается в себя у подножья дерева, давящий на плечи вес наконец становится непосильным.              Но Альфи сказал...              Альфи сказал...              Они не ищут.              — На хуй их, они не стоят всего этого.              Ветка над ним шуршит. На ней сидит ворон Альфи, наблюдающий за ним любопытными глазами, склонив голову набок. Может, он вырвался из шкафа?              — Это ж чучело, Томми, видишь? Оно не настоящее. — Он громко каркает и хлопает крыльями. Если он заберет его домой, Альфи обрадуется...              Сердце учащенно бьется в груди, и холод пробирается сквозь пальто. Все слишком тяжело. Встать, заставить ноги слушаться, двигаться вообще...              — Лучше тебе остаться здесь и немного отдохнуть.              — Нет, — шепчет он. Не хочет слышать. — Нет, я... Я должен вернуться.              — Почему?              Почему? Потому что он хочет вернуться к Альфи. Альфи разозлится, он разозлился в прошлый раз, ведь он пошел искать... Но почему он это сделал? Это у Томми до сих пор в голове не укладывается. Эстер говорит, что ему не все равно, но, хоть она, кажется, знает многое, в этом она должна ошибаться. Иногда ему удается обмануть себя и думать, что это правда. Когда Альфи пришел в спальню и читал ему, несмотря на то что Томми был раздражающим и с ним было трудно. Или когда он разрешает Томми подержаться за свой рукав. С чего бы ему это делать, если ему все равно?              — Ну, Томми, ты же знаешь, что у тебя непорядок с головой. Просто потому, что ты не понимаешь его причин, не значит, что их нет, — терпеливо объясняет Грейс. — Ладно? Лучше тебе не думать самому.              Это правда, но кого ему тогда слушать? Ему нельзя слушать Грейс, ведь она не настоящая, не настоящая, не... Он хочет слушать Альфи, хочет, чтобы Альфи был здесь, просто был здесь, твердый, и теплый, и громкий, он не должен был выходить в одиночку... Если он вернется в дом, все будет хорошо, он не будет один и Альфи заставит голоса замолчать, но он не может пошевелиться...              Он дышит, просто дышит, вдох и выдох, и грязь не настоящая, и голоса не настоящие, он сжимает каштан дрожащими пальцами, приказывает всем остальным голосам замолчать и пытается услышать голос Альфи, представить его руки, представить ощущение, как его держат, приземляют...              — Томми!              Он крепко зажмуривается. Он не может заставить их замолчать самостоятельно.              Они все зовут и зовут, издалека, и он силится распознать, откуда они исходят...              — Томми, да еб твою, сука, мать, невыносимый ты кретин... — Шаги тяжело и неровно подступают по грязной земле. — Эстер, сюда, я нашел его! — Рука хватает под мышку и пытается поднять его. — Давай, вставай... Я не собираюсь пачкать свою одежду.              Но кажется, обернутые вокруг колен руки к ним примерзли, и его так сильно трясет, и он не может сосредоточиться на чем-либо, кроме дыхания...              — Черт, ну давай уже... — Рука — рука Альфи — тянет сильнее, а другая хватает со спины за пальто, и с помощью одной только силы он оказывается поставлен на ноги. Но те не слушаются. Заваливаясь вперед, он утыкается лицом в толстое пальто перед собой, так сильно хочет быть близко, чтобы его держали... Кажется, на мгновение Альфи застывает, после чего хватает его за плечи и держит его на расстоянии вытянутой руки. Томми хватается за лацканы его пальто. Прижимается.              — Каким хреном ты вообще думал? — рявкает Альфи и трясет его, сверля его широко раскрытыми и пронзительно острыми глазами. — Просто, блять... ушел, не сказав никому ни слова! Заставил нас всю округу обыскать. — Он начинает тащить его обратно по дорожке, и Томми с трудом поспевает, пока Альфи продолжает кричать: — Нельзя просто исчезать, когда тебе, нахуй, вздумается! До ручки нас доводишь. Все теперь, небось, простудимся к чертям. И только посмотри на себя, совсем замерз...              — Ах, слава Богу! — Крик раздается первым, а вскоре после него и сама Эстер появляется в дождевом тумане, подбегая к ним с протянутыми руками и выбивающимися из аккуратной косы седыми волосами. Она сжимает лицо Томми в своих ладонях и улыбается. — О боже, ты нас так напугал. Но ты в порядке, все хорошо...              — Ага, ну это ненадолго, покуда мы стоим в этом дожде, — ворчит Альфи и продолжает идти, все еще держа плечо Томми в тисочной хватке. — А хотя бы сказать что-нибудь нельзя было? Как закрою глаза на несколько чертовых секунд, так ты делаешь что-то тупое, а?              — Мистер Соломонс, пожалуйста, успокойтесь... — возражает Эстер и спешит рядом с ними.              — Простите, — говорит Томми, поскольку это единственное, что выходит естественно. Альфи застывает на месте и моргает, глядя на него.              — Ничего страшного, милый, просто мы переживали, — говорит Эстер, и голос ее мягок и добр.              Свободной рукой Альфи почесывает себе затылок. Томми обращает взгляд на землю.              — Мне просто хотелось на улицу. — Твердая хватка вокруг его плеча смягчается.              — Да, что ж, знай бы я, как оно тебе важно, наверно, мы могли бы... зонтик взять или еще чего. Не надо одному уходить тайком, весь мокрый и несчастный... — Альфи замолкает.              Томми смотрит на листья на земле, и на миг расслышать можно лишь постукивание дождя.              — Пойдемте-ка в дом, — наконец решает Эстер и, прежде чем повести их обратно к дому, непоколебимо обнимает его за талию.              Когда они возвращаются, Альфи убегает в бешенстве, бормоча проклятия себе под нос и говоря что-то о необходимости переодеться. Эстер отводит трясущегося и промокшего насквозь Томми в ванную комнату и наполняет ванну. Он слабо возражает, но та не желает слушать, и вскоре он оказывается сидящим в горячей воде, окруженный облаками пузырьков, подтянув колени к груди и обхватив их руками.              Когда раздается стук в дверь, его все еще трясет.              — Томми, ты там живой или тебе удалось утопиться?              До того, как он успевает понять, на какой из вопросов отвечать, Альфи открывает дверь. Глаза его прикрыты рукой, словно ему надо устроить шоу из того факта, что он не смотрит. Почему-то при этом виде уголок его рта дергается, и полуулыбка ощущается так странно, что тотчас исчезает.              — Ну давай, звук какой-нибудь издай-то, а?              — Я в порядке, — говорит он. Альфи фыркает.              — Ага, это самый явный пиздеж, который я когда-либо слышал. — Для ориентирования вытянув перед собой одну руку, он делает шаг в ванную комнату и закрывает за собой дверь. Врезавшись в оставленную там табуретку и громко выругавшись, он усаживается спиной к ванне, опираясь о колени локтями. Он уже переоделся в сухой комплект одежды, примечает Томми, и надел вельветовый жилет, который выглядит столь мягким, что всегда вызывает у него желание потереться о него щекой.              — Ты там как, греешься? — немного погодя спрашивает Альфи. — Или мне помимо всего прочего придется еще возиться с тобой, когда ты схватишь воспаление легких?              — Мне уже тепло, — бормочет Томми.              Альфи хмыкает, и Томми укладывает голову себе на плечо, немного сворачиваясь на боку в ванне. Ему по-прежнему удается уместить колени у груди, поскольку ванна огромна. У Альфи широкая спина. Всегда была. Но сейчас он выглядит больше, как будто такая жизнь заставила его сильнее обосноваться в собственных костях, укоренила и разрастила его. Впрочем, Альфи ведь сказал, что теперь он Бог, потому логично, что он увеличился...              — Ты не спустился к морю, — вдруг говорит Альфи. — Я подумал... Да, что ж, я подумал, что ты такое можешь. Поэтому-то мы и пошли искать. Мне не слишком понравилось бегать под дождем, видишь ли. Но, да, вот, что я подумал.              Тихо посвистывающие трубы это единственное, что заполняет ванную комнату, пока Томми изо всех сил старается придумать какой-нибудь, какой угодно, ответ.              — Понимаешь ли, мне казалось, за такую возможность ты ухватишься, — наконец говорит Альфи. — И она была очень подходящая. При таком шторме достаточно было просто сойти туда вниз и встать в песке. Волны проделали бы основную работу. Так почему ж ты не пошел?              Почему ты не пошел? Это голос Альфи, Альфи спрашивает, но это Грейс, и отец, и Джон, и все они...              — Мне просто хотелось на улицу, — повторяет свою прошлую фразу Томми, слыша дрожь в собственном голосе. Узел вины сворачивается в животе. Сейчас этот импульс кажется эгоистичным. Словно он занял нечто, ему недозволенное. Словно все его существование сводится лишь к этому: заниманию пространства, и воздуха, и внимания, которого он не заслуживает...              — Ты ведь знаешь, что не заслуживаешь ничего из этого. Но все берешь, и берешь...              Но тогда ему хотелось только пойти на улицу, почувствовать дождь на лице и взглянуть на поля.              Теперь же ему хочется вылезти из своей кожи.              — Ладно, ладно, — говорит Альфи. — Что ж, некоторая неспокойность — это же хороший признак. Ты не был создан для жизни взаперти, так ведь, Томми? Не в твоей крови и все такое. Но сделай-ка мне одолжение и в следующий раз, когда пойдешь на улицу один, предупреди Эстер, ладно? Если меня не будет.              — Я больше не уйду.              — Не, я ж не это сказал, так? Просто хочу, чтобы в следующий раз ты сообщил кому-нибудь. И сказал ей, куда идешь, если опять решишь свернуться под каким-нибудь деревом и нам придется идти тебя забирать. С этим ясно? — спрашивает Альфи и слегка поворачивает голову. Их глаза встречаются, а затем взгляд Альфи скользит, рассматривая его так, что заставляет погрузиться чуть поглубже в ванну. Он кивает, надеясь, что Альфи перестанет так на него смотреть.              — Эй, Томми, что мы говорили про использование слов, а?              — Да.              — Хорошо. — Со вздохом Альфи поднимается. — Если ты немного растаял, предлагаю тебе вылезти из ванны. Эстер приготовила ужин.              Как только Альфи покидает комнату, Томми вылазит из ванны. Вода слишком заманчива, слишком опасна. Он вытирается огромным мягким полотенцем, выложенным для него Эстер, и мельком видит себя в зеркале. При виде изможденного бледного лица, которое встречает его за стеклом, он застывает. Фигуру, смотрящую на него в ответ, едва ли можно узнать. Он выглядит... тощим, щеки впалые, а кожа вокруг челюсти туго натянута, подчеркнутая темной тенью щетины. Ключицы, ребра и выступ каждой кости неестественно выпирают. Узнать можно только глаза. Еле-еле. Ведь эта подавленная усталость была в них и раньше. Он мигом отводит взгляд.              Неудивительно, что Альфи на него пялится.              Неудивительно, что все терпеть не могут быть с ним рядом и его касаться...              Но Альфи не возражает...              Грейс жалостливо улыбается ему через зеркало, стоя за его спиной:              — Он терпит, потому что это единственный способ держать тебя более-менее под контролем...              В нем вскипает желание ударить зеркало кулаком и разбить отражение, и он убегает из ванной комнаты. Ему хочется прилечь где-нибудь, свернуться калачиком и от всего этого спрятаться, но в спальне ужасно пусто и холодно, поэтому, чтобы избавиться от вида собственного тела, он быстро надевает выложенную для него Эстер сухую одежду. Она велика, как и остальная, но зато мягкая и теплая. И принадлежит Альфи.              В гостиной тоже пусто, и, захватив свое одеяло с кресла, он быстро переходит в кухню и наконец-то может вновь дышать, когда обнаруживает там Эстер. Она улыбается ему.              — Вот ты где. Немного согрелся, надеюсь? — Она проводит его до стола и ставит перед ним чашку супа. Тогда Альфи заходит на кухню.              — А-а, ну только поглядите на это! Сумел не утопиться и одеться вовремя, а? Невероятно. — Он ухмыляется. У него кривой зуб, который Томми раньше не замечал. Может, его видно, только когда он улыбается вот так?              Потом они едят. Или, скорее, Альфи ест, а Томми пытается.              Глотать сегодня трудно. Он вспоминает тощую фигуру в зеркале и пытается, но горло сводит. Холодный пот выступает на шее, и он ожидает, что Альфи сорвется на него из-за...              Кто-то прижмет его, заставит...              Но Альфи лишь продолжает говорить про обманчивость гусей, из всех возможных вещей. И медленно ему удается съесть почти половину супа. Эстер молча приносит банку меда и сует ему чайную ложку. Это легко. Это всего лишь вкус. Без текстуры, и ему не надо глотать. Сначала он облизывает ложку, чтобы не держать ее сразу во рту полностью — это все еще трудно.              Тогда, на краткий миг, Альфи замолкает, похоже, теряя нить повествования, и смотрит на него этими нечитаемыми глазами, цвет которых, кажется, меняется так же часто, как и его настроение. При таком освещении они выглядят зелеными. Томми поспешно переключает внимание на этикетку на банке меда.              После ужина Альфи заявляет, что им стоит вернуться к книге, и с легкостью он следует за ним в гостиную, где потрескивает теплый камин. Он занимает свое привычное место и плотно заворачивается в одеяло.              Альфи начинает читать, и он старается обращать внимание на слова, но и это сегодня трудно. Словно он вдруг прекрасно осознает, какое у него тело, осознает свое в нем пребывание, ощущает углы всех костей, выступающих из кожи, чувствует, какими слабыми и бесполезными стали все его мышцы, какое он всего лишь иссохшее, пустотелое существо...              Ничем не отличается от головы.              Шрам зудит, и он поднимает руку, чтобы почесать. Но другая рука хватает ее и оттягивает обратно вниз, на подлокотник. Он моргает, глядя на украшенные кольцами пальцы, держащие его собственные. Альфи уже вновь смотрит в книгу, продолжая читать, но не отпускает его руки. Метал колец хладит его пальцы, тепло кожи Альфи резко с ними контрастирует. Задерживая дыхание, он ждет момента, когда рука его отпустит, но тот не наступает. Возможно, это он должен отодвинуться? Но когда теплая кожа Альфи встречается с его собственной, он чувствует себя... настоящим и приземленным. Он не знает почему. Знает он лишь то, что, когда Альфи так за него держится, он может опуститься на подушки, закрыть глаза и просто быть, пускай и ненадолго.