Breathe Again

      — ...а когда я спросила — почему, она ответила, что не знает; но умирать так страшно. Мне подумалось... Эй, Томми, ты там слушаешь?              Нет, Томми не слушает. Альфи почти поканчивает с первой главой на сегодня, когда оказывается вынужден с этим столкнуться. В течение всего этого времени Томми пялился на один и тот же угол гостиной глазами стеклянными и рассеянными, устремленными на множество миль отсюда. Или на что-то, чего тут нет. Альфи кладет книгу на колени корешком вверх и разглядывает его. Ожидает момента, когда тот заметит его взгляд, хоть и знает, что это тщетно. Смотрит на Томми, на угол, а потом обратно.              — Что ты видишь, а, Томми? — наконец спрашивает он.              Томми не реагирует. День был паршивый, потому неудивительно. Такие у него бывают. Что ж, изначально были паршивые дни и дни их паршивее. Но сейчас появилось нечто, что назвать хорошими днями Альфи, возможно, постесняется, но по крайней мере посчитает... не ужасными. Вчера был один из таких дней. Несмотря на дождь, все еще нависающий над ними густыми серыми тучами с начала недели, он повел Томми на прогулку, и глаза его казались немного более яркими, живыми. На ужине он даже поковырял маленькую яблочную дольку, которую Эстер положила ему, и, хоть он так ее и не съел, даже малейшее внимание к твердой пище является шагом в верном направлении, во всяком случае, если верить Эстер. А потом он уснул в постели, после чего перекочевал обратно в гостиную. Вот — вот что представляет собой «не ужасный день», и, учитывая все, положение дел это поистине печальное.              Сегодняшний день, однако, не из хороших. На завтрак Томми съел всю чайную ложку меда, а после Эстер отвела Альфи в сторонку и сказала, что опять обнаружила его бродящим по коридору средь ночи, и потому спал он, должно быть, тоже плохо. Конечно, спокойно он не спит никогда. Как он может? До сих пор каждое утро Альфи находит его в гостиной, но что ни говори о качестве его мебели, а кресло годится, только чтобы немного подремать. Иногда он выходит в гостиную даже до того, как спать идет сам Альфи. Но по крайней мере спит он больше, чем в те первые ужасные дни, когда он лежал в постели и не подавал признаков жизни.              Но сегодня он далеко-далеко.              Он все таращится на угол, совсем не замечая слов Альфи, и Альфи едва не протягивает руку, чтобы положить ладонь ему на плечо. Прикосновения всегда работают. Но по какой-то причине он ловит себя на том, что колеблется. Возможно, потому, что на днях он пересек черту, схватив его за руку... Он тыкает его книгой в плечо, задаваясь вопросом, как сильно придется толкнуть, чтобы Томми наконец-то обратил на него внимание. Как оказывается, довольно сильно. Томми наконец-то поворачивается и встречается с ним глазами, их голубая поверхность странно тусклая. Альфи откладывает книгу и затягивается трубкой.              — Что ты видишь? — повторяет он и кивает в сторону угла. — Потому что я уверен, что не просто книги, какой бы интересной ни была моя коллекция.              Томми медленно моргает, глядя на него. Альфи берет упаковку сигарет со стола и выуживает одну. Когда он поднимает ее, Томми следит за ней глазами, а затем наконец тянется за ней слегка подрагивающими пальцами.              Как только она оказывается между его губ, Альфи зажигает ее.              После первой затяжки Томми наконец отвечает:              — Ничего.              — Ага, видишь ли, Томми, я мог бы поверить в это. Что ты просто затерялся в своей голове, ведь я знаю, что время от времени ты имеешь тенденцию отправляться в нее на прогулки. Но не думай, что я забыл весь этот случай с вороной.              — Гнезда, — говорит Томми и кивает самому себе. Как будто в этом есть какой-то чертов смысл.              — Да, да, конечно, но помнишь ли ты то, что я тебе сказал?              Он хмурит лоб, и Альфи стискивает зубы, после чего как можно спокойнее добавляет:              — Про ворона?              Томми медленно кивает:              — Чучело.              — Да, да, именно, — вздыхает Альфи. По-видимому, назад к ответам из одного слова. — И я знаю, это было давно, но ты точно думал, что он настоящий. И я пришел к выводу, это значит, ты видишь вещи, которых нет.              Томми смотрит себе на колени, рука его подрагивает, когда он отводит сигарету ото рта и выдыхает дым:              — Нет.              Альфи фыркает:              — Да, еще как видишь. И теперь я задаюсь вопросом, что такого в этом угле невероятно занимательного, что проведением времени средь живущих ты утрудить себя не можешь.              Томми опять трясет головой, давая сигарете упасть в пепельницу. На самом деле трясется он весь, лоб блестит в холодном поту, а глаза расширяются. На этот раз — на этот раз — Альфи улавливает признаки до того, как успевает все испортить. Он мог продолжить давить. Чувствует тягу, похожую на зуд, который отчаянно хочется почесать. Хочет вскрыть голову Томми и заглянуть внутрь. Он может, вот в чем дело, и обладание такой силой ужасает. Знать, на какие кнопки нажать, чтобы спровоцировать его реакцию, отличную от затуманенных взглядов и отрывистых однословных предложений. Но стоит ли платить за это, отрывая окровавленные пальцы Томми от головы и прижимая его к земле, когда дышит он так резко, что кажется, будто легкие его могут отказать?              — Ну ладно. Как скажешь, приятель, — говорит он и пожимает плечами, еще раз затягиваясь дымом и вновь открывая книгу. Краем глаза он видит, что Томми совсем немного расслабляется. Его глаза по-прежнему мутные, остекленевшие.              Тот очень тщательно избегает смотреть на угол.              Альфи водружает очки обратно на нос и начинает искать нужную страницу в книге. Но присутствие Томми столь нервирующе тревожное и напряженное, что он никак не может сосредоточиться, поэтому сдается и закрывает книгу, осматривая комнату в поиске идей. Решений. Его взгляд падает на коробку, стоящую в книжном шкафу напротив.              — Играл когда-нибудь в шахматы, а, Томми?              Ему вновь приходится ткнуть в него книгой, чтобы привлечь его внимание, и Томми качает головой.              Сегодня он не утруждается надоедать ему насчет того, чтобы говорить.              — Хотел бы попробовать? Мне кажется, тебе бы очень понравилось. — Он подходит к полке, снимает коробку и вытирает тонкий слой пыли, перед тем как поставить доску на стол перед креслами, раскладывает ее и являет взору маленькие деревянные фигурки. — Вот видишь, эти фигурки — все они ходят по-разному, ясно? И цель в том, чтобы передвигать их на самый умный лад. Перехитрить противника.              Когда Альфи поднимает фигурки и расставляет их по правильным позициям, Томми не сводит с них глаз. Он быстро объясняет, как им разрешено ходить, надеясь удержать внимание Томми достаточно долго для того, чтобы усвоилась хоть какая-то информация. Затем он перемещает одну из своих пешек на два шага вперед.              Томми глядит на доску. Альфи ждет.              По прошествии нескольких минут, в течение которых он израсходовал все свое терпение, Альфи напоминает ему, как ходят пешки. Сначала два шага, а потом только один. Можно начать и с простого. Томми, похоже, его даже не слышит. Наконец тот берет, как ни странно, фигурку коня и, не спуская с нее глаз, поднимает с доски. Он подтягивает колени к груди и просто сидит, глядя вниз на маленькую замысловато вырезанную лошадиную голову. Его взгляд соскальзывает к углу, и он прижимает шахматную фигурку к груди.              Альфи дает ему минуту.              Затем еще одну.              — Что ж, Томми, — наконец говорит он. — Фигурки должны быть на гребаной доске, не так ли? Но, просто чтобы тут тебе помочь, на твоем месте я бы взял ее и поставил вот сюда, видишь, на g3, ага?              Томми выглядит очень удрученным, и этого взгляда Альфи достаточно, чтобы отказаться от всей затеи.              — Знаешь-ка что, может, немного повременим с этим? — говорит он и поднимает доску. — Давай просто... положим это вон туда, а, и ты можешь... Ну, поставить фигурку на место, когда захочешь, ладно? — Он ставит доску на комод, отталкивая в сторону лампу и вазу, о покупке которой не помнит, до тех пор, пока они не балансируют опасно на краю.              — Это очень непонятная игра, так что лучше не торопиться, — говорит он. Попытка успокоения, которую сам он не понимает. — Да мы и не то чтобы торопимся.              У Томми белеют костяшки.              Альфи думает протянуть руку. Попытаться ослабить его судорожную хватку на шахматной фигурке, прежде чем та расщепится и порежет ему ладонь...              Вместо этого со вздохом и хрустом суставов он садится обратно в кресло, давая тишине наполнить комнату.              К счастью, мгновением позднее приходит Эстер и привносит в ситуацию легкомысленность, держа в руках поднос с чайными чашками и газетой. Она мягко пытается уговорить Томми съесть больше меда, но в конце концов оставляет ложку на блюдце и бросает на Альфи взгляд, который ясно указывает, что попозже попробовать стоит ему. Но, если честно, ему пока достаточно. Вместо этого он поднимает и перелистывает газету, радуясь возможности отвлечься от Томми и того, как он начинает слегка подрагивать, свернувшись в себя с глазами по-прежнему широкими.              На центральной складке он обнаруживает знакомое лицо, светлые глаза которого таращатся на него в ответ, почему-то выглядя голубыми, несмотря на отсутствие цвета фотографий. «О Томасе Шелби по-прежнему ничего. Член парламента проводит отпуск в тайном месте, пока...» Он пробегается взглядом по всей статье, но она содержит разочаровывающее отсутствие новой информации и на самом-то деле может быть сведена к заголовку следующему: по словам его семьи, Томми находится в отпуске, чтобы отдохнуть, но никто не удосуживается подтвердить, где именно. Ходят слухи о сокрытии болезни, но ничего конкретного. В общем, статья эта совершенно бесполезна. Он всматривается в фотографию. Она относительно недавняя. Он узнает прическу, сквозь трещины в этом стальном взгляде просачивается намек на изнеможение. И все же пропасть между ней и человеком, что сидит сейчас рядом с ним, чересчур уж велика. Трещины заполонили собой все. Он быстро перелистывает страницы, пока не попадает на кроссворд.              Краем глаза он замечает, что Томми начал слегка раскачиваться вперед и назад, и холодный, тяжеленный, мать его, камень у него в нутре вновь дает о себе знать. Уже начинает казаться чем-то неприятно привычным.              — Кроссворды поистине самое ненужное изобретение, — говорит он. — Они явно предназначены для людей, у которых слишком много свободного времени. Забавно вдруг стать одним из таких людей, тебе не кажется? Послушай-ка: «профессия, из-за которой часто лечат спину». Так это переплетчик, да? — Он хватает со стола карандаш и вписывает буквы. — А это вот, так, это кое-что для тебя: «аллюр лошади», шесть букв. Видишь, вот... — Он сует газету перед лицом Томми, и тот наконец моргает, смотря вниз. — Почему бы тебе не поразмышлять над этим, а?              Он прислоняется к подлокотнику и кладет газету на стол перед ними обоими, пожалуй, вторгаясь в личное пространство Томми, и принимается вслух рассуждать о том, является ли нелетающая птица страусом или казуаром:              — А может, думаю, это курица...              Несколько слов спустя Томми меняет позу, в которой сидел, и наклоняется к его креслу, облокачиваясь на подлокотник. Пожалуй, это слишком близко для спокойствия, но, к черту, Томми наконец-то перестал раскачиваться назад и вперед, Альфи всего лишь ценит тишину и покой, ведь так? Едва ли он виноват в том, что хочет это сохранить.              Он разгадывает весь кроссворд, ведя непрекращающийся монолог. К концу Томми до сих пор не сказал ни слова, но зато перестал дрожать. И по произнесении заключительного слова знакомые костлявые пальцы вновь вцепляются в рукав Альфи, а шахматная фигурка лежит позабытая у него на коленях.              Слабое утешение.       

***

      — Об этом не может быть и речи, сэр, — говорит Эстер. Не может быть и речи. Что такого он сделал, что его собственный персонал считает, будто имеет право использовать подобный тон? И вот она смотрит на него, возмущенная. Как если бы он попросил ее, черт возьми... придушить Томми подушкой, а не всего лишь перенять на себя обязанность рассказывать истории перед сном. Ему нужно побыть одному, вот и все. Это разумный запрос, мать его. День был утомительный, проведенный в попытках удержать Томми от края, предоставляя бесконечные часы развлечений любыми доступными ему способами. А именно решая кроссворд каждой старой газеты в доме, когда чтения оказалось недостаточно.              Так что, да, день был чертовски тяжелый, и он очень устал и хочет побыть один. Но Эстер это гребаная кирпичная стена.              — Я правда извиняюсь, сэр, но если нам наконец удалось найти то, от чего он чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы заснуть, то мы будем этого придерживаться, — говорит она и подбоченивается.              — Да нормально ему будет, если читать будешь ты. Он ж тебя обожает. Постоянно ходит за тобой по дому, как потерянный щенок...              — Ему нужен режим, сэр, — говорит Эстер, в тон прокрадывается резкость. — Я не стану его этого лишать.              И на этом все. Ведь, разумеется, он знает, что она права.              Как только Альфи заходит в спальню, Томми выходит из ванной комнаты, его волосы мокрые, а под щетиной розовеют щеки. Эстер снабдила его пижамой Альфи — надеваемой редко, так как обычно он спит просто в штанах, потому что ему становится ужасно жарко и для этого есть одеяла — и Альфи улыбнулся бы в ответ на зрелище, будь он в настроении получше. Отсутствие объема его плеч заставляет и так уже слегка длинноватые рукава спадать с рук, и, можно подумать, он устанет видеть Томми во всевозможных слишком больших предметах одежды, но нет.              И это трогает его сердце, ни черта поделать с этим он не может. Может он, однако, отрицать это до последнего дыхания.              Томми поглядывает на него с опаской, забираясь в постель и прячась под покрывалами, наваливая свое одеяло на остальные и, как обычно, натягивая его до носа.              — Ну, думаю, сегодня мы возьмем перерыв от «Грозового перевала» — Эмма тут весьма сплоховала, если спросишь меня — и попробуем что-нибудь другое, — говорит Альфи и плюхается на свою половину кровати.              Томми поворачивается на бок и сворачивается под одеялами, наблюдая за ним почти выжидательно.              Ему приходится воспротивиться инстинкту погладить его волосы, инстинкту странному. Вместо этого он постукивает по обложке книги.              — Вот это, видишь, это Шерлок Холмс. Читал когда-нибудь? Нет, полагаю, что нет. Но тебе может понравиться. Загадки, дружба и беззаботное веселье.              Альфи запихивает подушку за спину, устраивает очки на носу и начинает читать. На сей раз Томми, кажется, слушает.              По прошествии двух лишь глав тот засыпает. По какой-то Божьей милости. И, хоть Альфи весь день и жаждал времени наедине с собой, он обнаруживает себя медлящим. Матрас под ним мягок, и звук медленного, ровного дыхания Томми утягивает его в сонное оцепенение. Тяжелыми веками он моргает. Волосы у Томми упали на лицо. Они довольно длинные, там, на макушке, слегка завиваются на концах. Альфи хотелось бы сохранить его таким. В покое. В безопасности. Далеко-далеко от всего того, что мучает его, когда он не спит. В своем оцепеневшем состоянии ему сложнее удерживать подобные мысли, те так и проносятся у него в голове. Как мысль прыгнуть с высокого моста, лишь потому что по нему проходишь. Мысль о том, чтобы протянуть руку и пригладить эти темные кудри назад со лба Томми...              Томми спит, сложив руки под подбородком. И весь свернувшись так, как любит сидеть.              Иметь странные мысли никому не запрещено. Бог свидетель, на его долю выпало немало.              Необязательно это должно что-либо значить.       

***

             Альфи просыпается от тонкого душераздирающего воя. С затекшей шеей и тяжелым взглядом он моргает и пытается включить свои сумбурные мозги в работу. Звук кажется столь же неуместным, как и тепло свернутого рядом с ним тела, пока он не осознает, что он не в своей постели и что это тут лежит Томми, дрожащий и издающий эти жуткие звуки. Альфи грубо трясет его.              — Ну же, Томми, перестань.              Томми не перестает, нет, вместо этого все его тело бьется в конвульсиях и он начинает кричать. Эти хриплые совершенно ужасающие, мать их, звуки.              Альфи ударяет его. Сильно. Но делать этого ему не стоило, ведь глаза Томми распахиваются и он, все еще крича, резко поднимается в постели и отползает назад. Альфи едва удается уцепиться за его запястья, прежде чем тот падает на пол, и оттащить обратно на матрас. Прижимает его запястья к груди и сильно стискивает.              — Да еб твою мать, Томми, это всего лишь чертов сон! — Но Томми только продолжает кричать и извиваться, его глаза наполняются слезами, а крики переходят во всхлипы.              — Не дай им забрать меня, я обещаю, обещаю, я буду хорошим, хорошим, не... не дай им...              Альфи держит так крепко, что останутся синяки, но это мало чем помогает, вместо этого Томми давится своими исступленными вдохами и выглядит столь напуганным, что он начинает бояться, что его сердце взорвется в груди, и Альфи отдал бы все что угодно, лишь бы это прекратилось.              Когда Томми выпрыгивает из-под него к краю, он отпускает запястья и падает на матрас, едва успевая обхватить его руками. Одной крепко вокруг этой слишком худой талии и другой вокруг шеи, а потом придавливает его к своей груди и просто держит.              — Все в порядке, Томми, в порядке, — шепчет он, даже когда Томми продолжает кричать со всей малой силой, что осталась у его голоса. — Все хорошо, слышишь меня? Все, черт возьми, хорошо. Ночью всегда становится хуже, верно? Да. Ночи то еще дерьмо, я знаю...              Томми слабо извивается. Всхлипывает. Альфи продолжает держать его.              — Но дело в том, что они заканчиваются, ведь так? Да. Солнце восходит, и оказывается, что темнота всего лишь сыграла с тобой злую шутку.              Томми выдыхает горячие порывы воздуха ему в грудь, а его сердце, кажется, стучит так сильно, что отдается вибрациями в костях Альфи. Однако приходит момент, когда, вместо того чтобы отбиваться, эти руки обвивают его спину и тот льнет к нему крепко, сжимая пальцами ткань все еще надетого на него жилета. И Томми глубже погружает лицо ему в грудь, прижимается сильно-сильно к ней и всхлипывает...              Альфи отпускает его. Подуспокоился уже ведь, да? Но Томми в свою очередь отказывается.              — Пожалуйста, прошу, останься, останься, тебя никогда нет... пожалуйста, не уходи...              Словно по собственной воле руки вновь занимают место вокруг Томми, и он пытается утихомирить его, опуская подборок ему на макушку.              — Да кто уходит, а, Томми?              — Все, — всхлипывает Томми, икота срезает тяжелые вдохи. — Все уходят...              Он не проснулся. Не совсем, ведь он никогда не говорит такие вещи, когда не спит, словно сон и кошмары нечто высвобождают в его голове. Альфи обнимает и покачивает его взад и вперед, как будто утешает малое дитя. За неимением решений получше.              — Ну, не уверен, достаточно ли я хорош, но... я здесь, ладно? — шепчет он и запускает пальцы в темные пряди волос. Это странный инстинкт, но Томми... Томми нуждается в этом и в настоящий момент он готов перепробовать все что угодно. Только дурак откажется от вполне приемлемых вариантов просто из-за глупых принципов. И Томми продолжает хныкать и отрывисто дышать ему в грудь, и его так сильно трясет. Но хоть кричать перестал.              — Все в порядке, а, Томми, — бормочет Альфи. — Знаю, все было... все было плохо, ладно. Не знаю, как именно, правда. Знаю только, что было плохо, а? Но здесь, в Маргейте, даже таким плохим людям, как мы, позволено отдохнуть. Слышишь? Нет никаких стражников у ворот с длинным списком всех проступков твоего прошлого, нет, сюда ты можешь прийти таким, какой ты, мать его, есть. И можешь просто... отдыхать. Сдается мне, для кого-то вроде тебя это проще сказать, чем сделать. Но тебе позволено отдохнуть, понимаешь? И в этом огромная разница.              Медленно дрожь ослабевает. Дыхание Томми успокаивается, а всхлипы утихают до хныканья. Но Альфи не отпускает его. Ему определенно стоит. Но как может он так поступить, когда Томми цепляется за него, будто он единственное, что спасает его от утопления?              Поэтому он продолжает держать его.       

***

             Бледный беспощадный утренний свет пронизывает шторы и веки. Альфи зажмуривается покрепче, чтобы от него защититься, но безрезультатно. С головой, полной мокрой ваты, и одеревенелостью всех суставов у него не сразу получается полностью осознать окружающую его обстановку. К нему прижата безошибочная форма маленького тела, а лицо щекочут мягкие волосы. Он слегка приоткрывает глаза, щурясь в темном свете. В своем оцепеневшем состоянии у него уходит некоторое время на то, чтобы собрать все кусочки пазла воедино. Поскольку это довольно странное чувство — просыпаться с Томми Шелби в своих руках.              Первый инстинкт — вытолкнуть его с кровати. Воспротивиться которому каким-то чудом ему удается лишь едва. Черт, черт, это со всех сторон неимоверно плохо. Но он заставляет себя остаться на месте и придумать, что делать.              Он глядит вниз на сжавшуюся в клубок в его объятьях фигуру. Почти ничего не видит, кроме темной копны волос и проблеска бледной щеки. Длинные темные ресницы. И он до сих пор спит. В постели.              Да, каким бы плохим решением это ни было, похоже, что из него вышло нечто хорошее. Это сделал Альфи. Он вытянул Томми из темноты, в которой тот тонул, и теперь он здесь, в его руках, наконец спокойный. И, да, Альфи, возможно, человек дурной с тягой постоянно разбирать его на части, любопытствовать и смотреть, как далеко он сможет зайти, но это? Это... лучше.              Томми слегка меняет позу и издает мягкий тихий звук.              Как можно осторожнее, чтобы не разбудить его, Альфи вытаскивает руку из-под его головы и встает с кровати до того, как Томми успеет проснуться и придать ситуации еще большую неловкость.       

***

             Чуть позже они сидят напротив друг друга за столом: Альфи, уткнувшись носом в газету, и Томми, ковыряя свой завтрак. К счастью, если тот и помнит происшествия прошлой ночи, то не подает виду.              Что ж, Альфи кажется, что он смотрит на него странно, но, разумеется, это может быть плодом его воображения. Он сосредотачивается на газете и оставляет Томми в покое ковырять свою яблочную дольку как привередливая птичка.              И, если Эстер заметила, что Томми всю ночь оставался в его постели, то тоже никак это не комментирует. Однако Альфи абсолютно уверен, что она бросает на него взгляды.              И это он тоже решает проигнорировать.       

***

             Этим вечером, когда садится читать обязательный рассказ перед сном, Альфи предпочитает стул подле кровати Томми, каким бы неудобным тот ни был. И, когда Томми начинает задремывать (всегда можно определить: в попытке не закрывать глаза он начинает моргать и сворачивается под покрывалом поплотнее. Натягивает одеяло до самого носа), он кладет книгу и сопротивляется желанию охнуть, когда встает со стула. Сегодня задерживаться себе не позволяет. Половицы скрипят под его ногами, когда он покидает комнату, поэтому тихий голос он слышит едва.              — Останься.              Он останавливается и смотрит на кровать, где Томми повернулся к нему лицом, в его глазах вспыхивает свет прикроватной лампы.              — Пожалуйста, — шепчет он.              Ему не стоит. Ему правда, правда, мать его, не стоит, вся логика говорит ему «нет». И все же мгновением спустя он садится рядом с Томми на кровать, засовывая подушку себе за голову.              — Придется тогда здесь, — бормочет он. — Потому что от этого гребаного стула у меня спина отваливается.              Издавая тихий вздох, Томми закрывает глаза. Он подумывает взять книгу обратно, но он оставил ее на комоде рядом с дверью и о том, чтобы встать с кровати, не может быть и речи. Поэтому он просто сидит. Томми комочком лежит на боку, и его взгляд натыкается на шрам. Не может остановить себя.              — Почему ты с собой это сделал? — спрашивает он.              Глаза у Томми дергаются, но он не открывает их.              — Все наконец стало невыносимо?              Разумеется, ответа по-прежнему никакого. Почему он должен ожидать его? Почему он утруждает себя тем, чтобы даже спросить? Ну, потому, что Олли до сих пор лажает, когда доходит до выведывания информации о ситуации, а человеку мертвому на дело повлиять непросто. Томми остается единственным источником сведений о том, что именно произошло в перерыве между проваленной попыткой убийства и появлением Томми на пороге Альфи.              Оттого весьма маловероятно, что он когда-либо узнает.              — Вот есть у меня теория, так, и не постесняйся остановить меня, если несогласен, — тихо начинает Альфи. — Тебе пришла эта идея, так, что ты не отвечаешь ни перед кем. Не перед Богом. Даже не перед собой. Но это ж не так, да? Ты твердишь себе это и ведешь себя так, будто это правда, когда на самом деле это чертова ложь. И мне кажется, ты наконец остановился на мгновение и осознал, что по факту перед собой ты, мать его, отвечаешь. Что, возможно, тебе даже... не все равно. И этого веса ты снести не смог.              Томми вздрагивает от слов, как будто те причиняют физическую боль. И Альфи хочется вытащить все страдания, хочется открыть его голову и собрать воедино то, что осталось от его мозга, убрать все плохие части и как-то помочь ему, и это совершенно ужасает.              — Но, думаю, сейчас ты мертв, как и я. И дело в том, что, когда умираешь, ты освобождаешься от всех прошлых грехов. Так что, может, ты мог бы и оставить этот тяжелый камень, который везде с собою тащишь.              Томми качает головой.              — Нет?              — С этим ничего нельзя поделать.              — Вот как? А, Томми? Думаешь, совершил такие ужасные вещи, что достаточной платой не является даже смерть?              Томми молчит.              — Ведь, насколько я понимаю, ты определенно и так уже достаточно пострадал за это, — бормочет он. — Конечно, все, может, и иначе, когда... каешься и просишь прощения у тех, кому причинил боль и все такое, но для таких людей, как ты и я, так уж обстоят дела, не так ли? Думаешь, я тут расхаживаю, каждый день окунаясь в угрызения совести? — В камине напротив кровати мерцают тлеющие угли. Альфи смотрит на них. — Не-е, видишь ли, я смирился с тем фактом, что в свое время наделал кучу нечестивых дел. Однако, умерев и воскресившись, я... ну, сдается мне, зацикливаться на них нет смысла. Да что толку?              Томми начал проводить пальцами вдоль шрама, а он слишком затерялся в своей голове, чтобы заметить.              — Я лишь хотел, чтобы это прекратилось, — шепчет он.              Альфи хмыкает:              — И что, прекратилось?              Томми сворачивается покрепче, напрягаясь. Его пальцы сгибаются, и в этот раз Альфи улавливает признаки до того, как станет слишком поздно, и убирает руку Томми от шрама, вместо этого держит его голову в своей руке. Он прижимает ладонь к шраму и оставляет ее там. Просто позволяет ей лежать на голове Томми, тяжело и уверенно. Парализованный, Томми успокаивается так, какими становятся кролики, когда переворачиваешь их на спину. И здесь, в темноте, почему-то легче видеть яснее. Внезапно все такое, мать его, простое. Томми просто хочет быть рядом.              Неровность шрама чувствуется под ладонью Альфи. Должно быть, охренеть как больно было. Впрочем, предположительно вырвать пулю, засевшую наполовину в черепе, должно быть болезненным опытом, независимо от образования шрама после.              Он представляет, что жар из его ладони просочится между этих неровных краев и как-нибудь починит все сломанные кусочки в голове Томми. А может, он просто ее вскроет и вынет их оттуда? Заставит Томми снова стать тем мелким высокомерным засранцем, что заявился в пекарню Альфи так, будто ею владел, и смотрел на него этими большими голубыми глазами через стол, шевеля умом быстрее, чем горящий двигатель поезда, и, черт возьми... хлопал на него этими длинными ресницами.              Теперь эти длинные ресницы покоятся на его бледных щеках, столь же длинные и темные. Даже если и кажется, что двигатель совсем сгорел.              — Глупый мальчишка, зачем ж тебе нужно было идти и это с собой делать, а? — шепчет он, хоть Томми уже и не мальчишка. — Недостаточно тебе было, когда ты дал тому священнику разбить тебе башку на мелкие куски? Хм? С такой головой, как у тебя, надо быть осторожным.              Томми придвигается чуть поближе до тех пор, пока Альфи не чувствует его дыхание на своей ключице. Ему стоит отодвинуться, да? Встать с кровати, оставить свет включенным и дверь приоткрытой и уйти к себе в комнату. Это был бы верный и правильный поступок.              Но Томми просто хочет быть рядом.              И прошло чертовски много времени с тех пор, как кто-то хотел быть с ним рядом. С тех пор, как кто-то в нем так нуждался. Он не задумывался об этом до настоящего момента.              И поэтому он остается.