С любовью. Тэ

— Привет. Джин поднял голову, отрываясь от телефона, и выжидающе уставился на Миён, что робко застыла возле его стола. Он молчал, но вовсе не потому, что злился на неё. На неё вообще никто не злился, кроме неё самой, пожалуй. Хотя она и не очень хорошо понимала, почему именно. Однако она держалась. Потому что держался Чон. Не могла позволить себе ломать своими капризами его ещё сильнее. Но невесомая неловкость плотно отгородила её стеной и от Чона и от его друзей. От этого на сердце было всегда тяжело и тоскливо. — Я не хотела тебя беспокоить, просто была рядом и может… ты бы выпил со мной кофе? Джин вздохнул и улыбнулся ей, убирая телефон в карман. — Пойдём, я с самого утра без перерыва, — он поднялся со своего места, но на пол пути затормозил. — Подожди меня снаружи, я на пять минут. Миён кивнула и вышла из участка. Внизу, на дорожке у входа она случайно столкнулась с человеком, извинилась, выронив из рук стаканчик с кофе, тихо выругалась. — Всё нормально? — парень заглянул ей в лицо, и она кивнула в ответ. Ей показалось, что она где-то его уже видела, но отмахнулась от этой мысли. Однако, уже отойдя на некоторое расстояние, Миён услышала, как её окликнули. Она обернулась и её осенило, ведь этого парня она видела с Чоном. Совсем немного, той ночью на улице. Поэтому в её памяти отложился лишь образ, но теперь она была совершенно уверена, что это он. Он быстро спустился со ступенек, вежливо поклонился Миён одной головой, и она смогла его рассмотреть. Очень красивый и очень одинокий омега. Это на раз читалось в его глазах. При свете дня он казался ещё красивее, чем тогда ночью в переулке. Волосы сияли на солнце, небрежно падая ему на лицо, и он привычными движениями сдувал их в сторону. Что же общего у этого явно не местного нежного создания и Чон Чонгука. Ещё одна неудавшаяся в прошлом любовь? Но Миён ни о чём таком не знала. А они с Чоном были в своё время очень близки. — Вы простите, но мне кажется, я вас знаю, — он слабо улыбнулся. — Я Мин Юнги, вашего имени я не знаю, но уверен, что видел вас с местным полицейским, — он кивнул на здание участка за своей спиной. — Вы ведь с ним хорошо знакомы? У меня сложилось впечатление, что вы хорошо знакомы… Я… — он запнулся, слегка зависнув в своих размышлениях. — Вы извините, что я такой настырный. Просто… — Ничего, — Миён перебила его, улыбнувшись и слегка разряжая обстановку. — Я знакома с Чоном. А откуда с ним знакомы вы? — Мы почти не знакомы, — признался Юнги. — Просто он может мне помочь. Но, очевидно, не хочет. — О… — Миён сокрушённо наклонила голову. — Чона в городе нет. И, наверное, в ближайшее время он тут не появится. — Почему? — Юнги заинтересованно приподнял бровь. Миён помялась, не зная, есть ли у неё право делиться личными подробностями чужой жизни, но, завидев в дверях Джина, активно жестикулирующего в разговоре с каким-то парнем, она торопливо заговорила: — У Чона теперь есть истинный. Он в больнице, и Чон о нём заботится. Я пойду, — она махнула Джину рукой, когда тот принялся выискивать её взглядом, и направилась ему навстречу. Но Юнги ухватил её за руку. — Помогите мне с ним встретиться. Пожалуйста, — он держал её руку крепко, стиснув со всей силы запястье, и Миён растерялась, заметив в его глазах отчаяние, которое внезапно показалось ей таким знакомым. Она тут же бросила быстрый взгляд на Джина, который уже направлялся ей навстречу, а когда повернулась обратно к Юнги, заметила, что он тоже на него смотрит с некоторой опаской. — Слушай, я ведь о тебе ничего не знаю. Позвони мне, — она всунула Юнги в руку рабочую визитку и коротко попрощалась, сдержанно кивнув головой. С Джином они тихо пили кофе в парке, рассматривая прохожих и болтая обо всяком, лишь бы не затрагивать ту тему, от упоминания которой внутри всё сжималось. Но кто-то ведь должен был, поэтому Джин спросил, кивая на забинтованную ногу Миён: — Болит? Та в ответ горько улыбнулась, не поднимая взгляда на приятеля, и пожала плечами: — Когда забываю, болит не так сильно. Плохо только… что забываю я об этом очень редко. Странно… — она запрокинула голову и подняла взгляд к небу. Волосы соскользнули с её плеч и ровными прядями накрыли спину. — Я ведь должна помнить тот момент, ведь всё случилось у меня на глазах. Я должна хорошо помнить, но помню лишь, как он держал меня за руку. Лица его не помню, только руку. Он… винит меня, да? Миён резко обернулась, заглядывая Джину в глаза, а тот не сразу сообразил, что последний вопрос относится к Чону, поэтому некоторое время тормозил, уставившись в ответ ей в глаза. И Миён расценила это, как «да». Устало вздохнула, ковыряя ногтем шов на картонном стаканчике из-под кофе, и тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение того солнечного дня, от которого остались лишь холод в сердце и невысказанные сожаления. — Я бы и сама себя винила. Ведь, получается, что я виновата. — Не думаю, что Чон так считает, — попытался переубедить её Джин. Но вина — штука такая, от которой приободрениями не избавиться. — Но ты этого не узнаешь, пока с ним не поговоришь. Миён всплеснула руками, словно бы Джин высказал совершенно абсурдную мысль. — Да как же я теперь… могу с ним говорить… — минуту поразмышляв, она нахмурила брови и призналась: — Я боюсь. Боюсь взглянуть ему в глаза и увидеть там категоричное «нет». Если до этого момента у меня шанс был, то теперь ведь нет. Я это знаю. Но пока он не сказал этого вслух… — Он тебе сказал это множество раз. С тех пор ничего не изменилось, — Джин был поражён, что она умудрилась в такой ситуации свести разговор к отношениям. Ведь казалось бы… — Миён, даже если бы его не нашли вовсе… Чон бы к тебе не вернулся. Миён в ответ стрельнула коротким взглядом, в котором отчётливо читалась неприятная смесь гнева, боли и разочарования. И надежды. — Ведь… — она вся напряглась, как натянутая струна, выпрямилась и вздёрнула голову. — Я чувствую вину. Я виновата. Но неужели кто-то думает, что это всё, что я должна чувствовать? Или, — она резко поднялась и сверху вниз уставилась на Джина, — то, что я чувствую к Чону должно умереть, угаснуть в этой вине? Он был неправ. Он уверен, что я сама себе лгу, и на самом деле во мне нет никакой любви к нему. Но что это тогда, если не она?! Что это за чувство, которое не убить даже виной?! — Зависть? — тихо ответил Джин, вопросительно глядя в ответ ей прямо в лицо. — Гнев, боль, страх. Да много чего, Миён. — Он это сделал… — она ненадолго замолчала, видимо, борясь внутри сама с собой. — Он спас меня, чтобы показать насколько он лучше меня? Чтобы Чон наверняка поверил, что они друг для друга созданы, ведь он такой благородный… — Я не очень хорошо знаю этого парня, не понимаю, почему ты задаёшь этот вопрос мне. А если ты так уверена, что Ким Тэхён плохой, корыстный парень, то почему бы тебе не обсудить это с Чоном? Вместо того, чтобы искать поддержки на стороне, — Джин тоже поднялся и слегка наклонился к ней, особо выделяя словами фразу: — Моей стороне. Джин бросил свой стаканчик в урну и, сокрушённо покачав головой, направился обратно в сторону участка. У него в голове не укладывалось, каким образом напуганная произошедшим Миён, терзаемая чувством вины, превращается за секунду в злостную мегеру, для которой не существует границ, и которая не подчиняется логике. Будто бы внутри неё постоянно борется две Миён — одна та, которая мечтает, пусть и втайне, скорее избавиться от всех уз прошлого, а вторая та, для которой свет клином сошёлся на Чон Чонгуке. Сама же Миён, оставшись в одиночестве под густыми ветвями парковых лип, только проводила взглядом уходящего Джина. Разговора снова не получилось. Может быть, она бы и не хотела пользоваться ситуацией, но всё же надеялась, что в этот раз получит немного поддержки. Она ошиблась.

💓💓💓

Юнги, присев на краешек фонтана, в центре которого красовалась огромная ящерица, вертел в руках визитку Миён. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел протянутые к нему руки, и ему до боли в сердце хотелось протянуть руки в ответ и прикоснуться к ладоням, которые он так хорошо помнил и знал. Он скучал. Скучал каждый день. И он ни разу не сомневался, что человек, которого он любил даже после смерти, не был подонком. Не поверил он и Джину. Или быть может… не хотел и боялся поверить? Очень часто он думал, воображал себе того человека, кто вырвал из его рук такое близкое счастье. Он представлял себе чудовище в облике человека, с глазами зверя, дыханием дракона, уродливой душой. Он представлял ублюдка, подонка, и даже мысли не допускал, что по ту сторону прицела мог бы быть простой парень, для которого совершённое обернулось так же ужасным испытанием. Всегда, до смерти своего альфы, Мин Юнги видел смысл своего существования в любви. Любви к нему, и ответной любви. И никогда в жизни он не мог бы подумать, что эта любовь ненастоящая, или же, что ещё более странно, трансформируется в нечто иное. Страшное и необъяснимое. Нечто, что напоминает жажду в бескрайней пустыни, и ничем её не утолить, даже когда добрался до оазиса, палящее солнце всё равно преследует, во рту пересыхает, и внутри что-то мерзко скребёт, просит его накормить и напоить. Какой-то монстр поселился внутри, и уже не понятно, кто чудовище, тот, кого ты так отчаянно ищешь, или ты сам. Одно Мин Юнги знал наверняка — пока он не увидит этого человека, покоя ему не будет. Быть может, он его прикончит собственными руками, а быть может рухнет на колени и будет умолять, чтобы тот дал ему ответ: за что?! Не важно, что это будет, важно, что это принесёт облегчение. Потому что прямо сейчас жизнь больше походит на ад. Так думал Юнги, сидя на краю фонтана и рассматривая искусственных рыбок на его дне. Крутил в руке визитку Миён, вспоминая её лицо. В момент встречи он не заметил в ней ничего, что могло бы насторожить хоть кого-нибудь, обычная девушка, которую легко забыть, стоит ей исчезнуть из поля зрения. Но он не знал, что даже Джин, который знал её ни один год, удивлялся тем метаморфозам, что порой с ней происходили буквально на глазах, стоило лишь немного углубиться в разговор о Чон Чонгуке. И Юнги, конечно же не подозревал, что он сам и Миён для Тэ — одинаково несчастье.

FLASHBACK

Чон устало привалился к двери фургона. Ему казалось, что время тянется непозволительно медленно и любая секунда, длиной в целую вечность, вот-вот станет последней в его жизни. Потому что будет последней секундой жизни Тэ. Пережить эту смерть Чон точно вряд ли бы смог. Они искали весь день и уже темнота опустилась на крутые холмы, каскадами спускающиеся к воде. Самое плохое, что могло бы произойти, Чон даже озвучивать не хотел. Не мог представить, что Тэ упал в воду. Это значило бы только смерть, а тело бы уже унесло далеко. Об этом Чон себе запретил даже думать, не то, чтобы говорить. Хоть вероятность того, что Тэ мог бы долететь до воды, была мала, спасатели всё равно обыскивали крутой берег. А плохо было то, что весь отвесный берег вниз ближе к реке порос кустарниками и деревьями, что значительно осложняло поиски. Но Чон искал. До самой ночи. А дальше искать было бесполезно, ночью на таком крутом спуске только ещё кого-нибудь не досчитались бы. Слишком опасно. Бросать поиск Чон отказывался категорично, до тех пор, пока ему не пригрозили вовсе запретить участвовать. Нехотя он поднялся наверх, где ждали машины спасателей и тихо закурил, пристроившись вдали от людского скопления. Уставшие глаза щипало от пыли и сигаретного дыма. Как ни странно, истерики не ощущалось. Даже наоборот, сердце билось ровно, словно Чон столкнулся не с трагедией, а с небольшим препятствием, которое влёгкую можно перешагнуть. А стоило закрыть глаза, как в голове моментально всплывал образ: вот он идёт по дорожке, мысли лёгкие, почти невесомые, жизнь налаживается, вот он сворачивает на тропе, и прямо перед ним, посреди дороги — Миён. Она сидит прямо на дороге, нога кровоточит, руки и одежда грязные, и она закрывает ладонями лицо, будто столкнулась с настоящим ужасом во плоти, и как-то неестественно дрожит, не издавая ни единого звука. Чон подходит ближе, осторожно трясёт её за плечо, и она поднимает голову. Взгляд — словно она спит наяву, глаза широко распахнуты, а в них пустота, до ужаса, кошмара, почти осязаемая. Приоткрытый рот слегка дрожит, и не сразу Чон понимает, что она что-то говорит. Он наклоняется поближе, стараясь разобрать слова, но она только повторяет: «Он внизу. Он внизу». До конца ещё Чону не понятно, что случилось, и почему она тут в таком виде, и почему рядом нет Тэ. Но противные, липкие мурашки бегут по всему телу, от затылка по плечам и спине, собираясь под рёбрами, где внезапно сердце заходится в припадке. Медленно, как ползущая змея на охоте, приходит осознание. Чон поворачивает голову и, застыв на месте, безжизненным взглядом пялится на свежий обвал. И не может двинуться, парализованный страхом, будто перед ним чудовище с тринадцатью головами. И стоит лишь пошевелить пальцами, стискивая сильнее плечо Миён, как оцепенение сходит, и он бросается к самому краю. А Миён кричит позади: «Ты упадёшь! Чонгуки, ты тоже упадёшь! Не надо! Прошу, умоляю не надо! Не бросай меня!!!». Она кричит так надрывно, так отчаянно, что её голос вибрирует где-то в барабанных перепонках, а глаза отчего-то плохо видят. И не сразу Чон понимает, что наворачиваются крутые, крупные слёзы ужаса. Он смотрит вниз, но ничего не видно, даже когда он вытирает слёзы грязной ладонью, оставляя на лице чёрные разводы, всё равно видно лишь земляные торчащие выступы обрыва, да редкие кусты, разрастающиеся пышнее ближе к воде. А в голове застыл режущий, будто лезвием, крик Миён, и Чон уже не понимает, замолчала ли она, или продолжает кричать. Руки трясутся и до одури хочется прыгнуть вниз, следом за Тэ. Желание настолько сильное, что жжётся где-то под кожей, подталкивая: «Прыгай. Прыгай». Реальность тонет в этих голосах, своём собственном внутреннем, и Миён, которая кричит где-то на периферии. На землю Чонгук вернулся только тогда, когда среди всего этого чудовищного кошмара, накатившего и накрывшего волной так оглушающе, он услышал голос госпожи Ма. И теперь он совершенно не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Тем более не мог даже вообразить, что больше никогда не увидит ослепляющей своей прямотой улыбки, и не услышит саркастичного «офицер Чон». Грязная и влажная от пота футболка всё ещё хранила пряный запах горячего рома и корицы с гвоздикой, сладко-горький Ким Тэхён. Тэхён, чьи волосы так любит трепать ветер, и чьё светлое лицо так любит покрывать загаром солнце. Он не может исчезнуть, потому что сердце Чона бьётся ровно, а значит — он где-то жив. Его просто нужно отыскать. Он ждёт, когда Чон его отыщет. Спал Чонгук очень плохо. Сперва он подумал, что уснуть вовсе не сможет, но настрадавшееся за весь день тело, обожжённое солнцем и израненное камнями, требовало отдыха. Потому Чон отключился прямо на заднем сидении фургончика. Ночь выдалась чуть прохладная, поэтому ветерок, забредавший в приоткрытое окно, приятно остужал горячую кожу. Перед самым пробуждением, Чону приснился сон. То, что это сон, он понял не сразу. Всё выглядело, чувствовалось и даже пахло очень реалистично. Ему снился Тэ на сцене, и Чон слышал его волшебный голос, словно шелест листьев на ветру, глубокий и мелодичный, мягкий, ласкающий изнутри голос: «Я представляю твоё лицо… Скажи мне «Привет!» И тогда плохие времена Потеряют для меня значение… Ведь рядом будешь ты…» Чон слушал, и становилось так тепло, словно этими словами Тэ осторожно касается губами самого его сердца и тихонько дышит, согревая его своим дыханием. Весь мир переставал существовать, когда Тэ ласкал своими прекрасными губами слова, которые мёдом оседали в груди, растекаясь по всему телу. Прикрывая глаза, Чон ловил вдохами каждое его слово, а когда снова смотрел на сцену, то видел, как яркий свет софитов с ног до головы освещает такую знакомую, родную фигуру в лёгкой, прозрачной рубашке, и видно, как Тэ двигается, легко и плавно, так же, как в их первую встречу в баре. Только это уже был не бар в курортном городе, а настоящая сцена, и их разделяла взволнованная толпа, так же жадно поглощающая каждое слово, каждое движение. Но Чон знал, что Тэ видит только его, и слова влюблённости тоже только для него, он знал, потому что они связаны, и чувствуют друг друга, где бы они не оказались, и что бы с ними не происходило. Чону хотелось прикоснуться к нему, скорее обхватить руками стройную шею, забраться пальцами в густые, непослушные локоны и долго-долго вдыхать густой запах его тела, так поовокационно окутывающий облаком с ног до головы. Но голос звучал, образ оставался на месте, и толпа не рассеивалась, и Чону начало казаться, что он стоит на месте целую вечность. Захотелось сорваться, влезть в плотно сомкнувшуюся, чужую и неприятную толпу, лишь бы добраться до него. Только ноги отчего-то не слушались, словно налитые свинцом не двигались, приковав его к полу. И откуда-то сзади, совсем близко раздался совсем знакомый голос. «Ведь я же люблю тебя, Чонгуки. Чем моя любовь хуже твоей? У нас ещё есть шанс» — невидимая Миён говорила в самое ухо, повторяя одно и то же, и Чонгук зажмурился, крепко смыкая веки, стараясь прогнать наваждение. А когда открыл глаза, внезапно обнаружил, что стоит совершенно один посреди огромного концертного зала. И ни толпы, ни Тэ на сцене в окутывающие свете софитов — не было. Исчезли, словно и вовсе не существовали. Он осмотрелся и громко закричал: «Ким Тэхён! Я тебя найду!», а в ответ эхо раскатом грома покатилось по одинокому пространству, отскакивая от стен, будто свинцовые шарики. И застыло где-то высоко под самым потолком. Тишина сводила с ума своей тяжестью, и Чону показалось, что она живая, опёрлась руками ему на плечи и давит изо всех сил, пригибая к земле. Собрав все силы, что оставались, Чон резко развернулся, сбрасывая с себя чудовищную хватку, а позади себя увидел Тэ. Ему показалось, что это Тэ, кто-то очень похожий на Тэ. Но глаза, губы, нос — всё казалось чужим, будто не живым, как маска или манекен. «Ты не Тэ… Зачем обманываешь меня?» — тихо спросил Чонгук. А нечто внезапно бросилось на него и вцепилось ногтями в плечи. Чон, как заворожённый, впился взглядом в лицо напротив. Холодное и пустое, так похожее на Тэ, но это точно не Тэ. «Ты его не найдёшь» — прошипело нечто, раскрыло свою клыкастую пасть, и Чон, ощутив мерзкий, ледяной запах смерти, закрыл глаза, про себя повторяя: «Я найду. Найду. Найду». — Я найду, Тэ… — Чонгук на выдохе резко подскочил и принялся осматриваться, в поисках ненастоящего Тэхёна. Но вокруг лишь предрассветная тишина мурлыкала доносящимися издалека всплесками волн. Чонгук сел, немного потупил, упираясь взглядом в пол. Открыл дверь фургона и закурил, свесив вниз ноги. Остатки ночного кошмара ещё блуждали где-то на задворках сознания, но Чон быстро прогнал наваждение. Страх, который засел так глубоко, что сам Чонгук в него не верил, всё-таки существовал. Однако доверять ему Чон отказывался. Он глубоко вдохнул, набирая воздух в лёгкие, и прислушался к собственному дыханию. «Он где-то жив. Я его найду». Ещё солнце не показалось первыми робкими лучами из-за края земли, подползая с другой части света, когда Чон один спустился вниз, не дожидаясь, когда народ соберётся. Мысль, что он просто будет ждать, пока Тэхён где-то его ждёт, даже им не допускалась. Лезть вниз особого труда не составляло, трудно было перемещаться по хрупким выступам, ощущая, что в любой момент земля может уйти из-под ног и ты рухнешь вниз. Как рухнул Тэ. И было очень страшно даже со страховочным тросом. Думая об этом, Чон со всей силы прикусывал во рту губу, ощущая солоноватый вкус крови. «Наверное, он жутко испугался. Его нужно скорее найти, ему одному очень страшно. И больно…» Чон осторожно пробирался вдоль отвесной стены, минуя острые выступающие камни и редкие торчащие корни деревьев. Отмахивался от витающих в воспоминаниях слов спасателей о том, что мало шансов найти Тэ живым. А если и найдут, повреждения долго ему жить не позволят. И это было очень похоже на правду. Но сердце билось тихо, а значит он где-то жив. В этом Чонгук был уверен. Минут через сорок, или около того, Чонгук решил минуту передохнуть. Солнышко уже резво поднималось из-за горизонта, щекоча уже опалёную вчерашними безжалостными лучами кожу. Закрыв глаза, он немного отдышался. Пыль и грязь забивалась во все отверстия, и в нос и в рот, и застилала шершавой пеленой глаза. Песок хрустел на зубах, стоило приоткрыть рот. Чон поморщился, глотая мерзкое душное облако, а когда обернулся, посмотреть, есть ли куда двигаться дальше, заметил чуть ниже, по правую руку от себя небольшой выступ, напоминающий порог. Растительности на нём не наблюдалось вовсе, да и был он похож больше на каменистый, чем на земляной. Чонгук глянул наверх, примерно прикидывая, мог ли в теории туда свалиться Тэ. Шансов, казалось, маловато, но Чон решил, что достаточной одной лишь призрачной вероятности, и он использует её. До воды оставалось ещё порядком расстояния, и если Тэ там, на выступе, то он вполне может быть жив. Тогда Чон, осторожно опуская трос, крикнул вниз: — Тэ! Слышишь? Ты там? В ответ красноречиво отозвалась тишина. Но Чонгук ей всё равно не верил. А верил он лишь своему сердцу, ударами поторапливающему его спускаться. Ступив на край выступа, Чон попробовал встать на него всем своим весом, проверяя, выдержит ли эта штука взрослого человека. Мелкие камушки повалились вниз, но в целом природная ступенька оказалась довольно устойчивой. А за ней в земляной стене зияла здоровенная дыра. Вот она то как раз запросто могла обвалиться, и тогда Чон уже ощутимо напугался. Если Тэхён там, внутри, в этой норе, в любую минуту способной превратиться в могилу, то его нужно срочно вытащить. Мысленно благодаря вселенную, что Тэ не хрупкая барышня, а вполне себе здоровый мужчина, который способен в случае сложной ситуации о себе позаботиться, Чонгук полез внутрь, освещая стенки тесного углубления фонариком. Тэ он заметил почти сразу. Не заметить его было невозможно. Он лежал на боку, привалившись спиной к стене, и Чон тихонько его позвал. Однако тот не отозвался. Двигаться быстрее Чонгук боялся, поэтому полз осторожно, затаив дыхание. Ладони и шея вспотели от напряжения, и чем ближе он подбирался, тем дальше казался Тэхён. Словно каждый преодолённый сантиметр только отдалял их друг от друга. Но это лишь безумие ожидания играет свои стрёмные шутки с сознанием. Когда Чону наконец удалось коснуться волос Тэ, он снова его тихонько позвал: — Тэхёни, детка. Это я. Слышишь? Давай, очнись. В ответ снова тишина. Тогда Чон, быстрее подобравшись ближе, осторожно положил ладонь ему на лоб — тёплый — и двумя пальцами пощупал пульс. Где-то глубоко под кожей тихо, почти невесомо билась жизнь. Словно остатки эха, доносящиеся после звучного зова. Чон даже не понял, что у него текут слёзы. Не ощущал, как предательская и всегда некстати вода оставляет на грязном лице дорожки. Он слегка обхватил волнистую голову руками, прижимая к себе, и зажмурил глаза. Хотелось кричать изо всех сил, чтобы разбудить эту бедовую голову. Подсвечивая фонарём дрожащими руками, Чон бегло осмотрел Тэ с ног до головы. Тот тихо дышал у него на руках, дышал так слабо, что от страха у Чона замирало сердце. И ещё хуже смотрелись раны на его теле. На торсе, руках, ногах. Рваные, разной степени тяжести, некоторые из них блестели в свете фонаря, продолжая кровоточить, некоторые совсем несерьёзные, словно царапины. Чуть-чуть присмотревшись, Чон заметил, что нога у Тэ сломана, и это было плохо. Но ещё хуже, что при таком падении он мог получить внутренние травмы, а от них умирают. Прямо так, как сказали спасатели. — Как же ты… как же забрался сюда. Я тебя вытащу, слышишь? Ты только продолжай дышать. Мне нужна помощь, поэтому я позвоню, — Чонгук гладил слипшиеся от грязи и крови волосы, прикасаясь аккуратно, боясь навредить. — Но я никуда не ухожу. Я никогда никуда не уйду. Я люблю тебя, ты меня слышишь, я знаю. Госпожа Ма, стоя позади Чона, гладила его по плечу. И рукой чувствовала, как он дрожит всем телом. Теперь призрачная надежда превратилась в тоскливое ожидание — что же скажут врачи? Смогут ли они привести его в чувство? Что будет дальше? Сможет ли Чон ещё когда-нибудь взглянуть в глубокие, тёмные глаза, наблюдая в них своё отражение и ощущая всем телом и душой взаимность. Так же, как в первый раз, когда они только встретились, толком не понимая, что происходит и почему так тянет друг к другу. Теперь страх стал ощутимее, приобретал очертания и формы, он стал живым, выбрался из тени на свет, имел имя: кома. — Он поправится, — тихо произнесла за спиной госпожа Ма. — Я знаю, — отозвался Чон, провожая взглядом уезжающую машину скорой. — Но что, если всё же нет… Что тогда, а, аджума? Что мне тогда делать? Чонгук говорил и сам не узнавал свой голос. Столько страха в себе самом он не чувствовал никогда. Ему так отчаянно хотелось помощи, что грудь сдавливало от боли. Но в мире существовал только один человек, кто мог бы ему помочь. Это Ким Тэхён. Но он болен и не может открыть глаза. И сердце под рёбрами дрожит в страхе, что он может больше никогда не очнуться. За всеми этими мыслями и чувствами Чон совершенно позабыл о Миён. Чужие страдания попросту до него не доходили, он был занят своими собственными, и не был способен ни воспринимать чужую беду, ни тем более сочувствовать ей. Стоило бы ему быть к ней внимательнее? Пожалуй, ответ мог бы дать только сам Чон Чонгук. Была ли между ними когда-то на самом деле настоящая любовь? Пожалуй, была. Ведь настоящая — вовсе не синоним «вечная» и «истинная». Настоящее имеет свойство заканчиваться. Проходит всё. Всё, что живо, однажды погибнет, так устроен мир. Но пока живое живёт, то хранит внутри некоторое особенное знание, то, что не поддаётся лечению, уничтожению, забвению. Оно живёт, пока жив человек, и его не вытравить, не объяснить, не подчинить, не взять под контроль. Это и есть истинная любовь. Покрытая тайной, тёплой, сладкой тенью. Загадка, которую не хочется разгадывать. Истинную любовь не убить, но можно убить того, кто ей обладает. И тогда вторая половина будет в одиночестве страдать до конца своих дней, испытывая страх, боль, вину, мучаясь от отчаяния. Пока не отправится вслед за своей любовью. Вот что понимал Чонгук, оставаясь посреди дороги, одинокий и потерянный. Машина скорой помощи унеслась прочь, оставив его наедине со своими мыслями, и всё, что он мог, это дожидаться. Занимаясь поисками, его тело всегда было в движении, и оно не ощущало, как сильно болит душа, а теперь Чон стоял, и со всей силы на него обрушилось осознание. Жизнь снова начала уходить из-под ног. С того момента время для Чона почти полностью остановилось. Всё, что он мог, это ждать, и заполнить это ожидание он ничем не мог. Будто в груди образовалось отверстие, и в нём исчезало всё, чего только Чон касался. Потому что ничто не имело значения. Только Тэ, его сомкнутые пушистые ресницы, израненные щёки, к которым Чон прикасался, осторожно дотрагиваясь до маленьких родинок, его пальцы, по прикосновениям которых Чон так болезненно скучал. Приходя в больницу, в первую очередь Чонгук брал Тэ за руку, тихонько сжимал его забинтованную ладонь, поглаживая пальцы, наклонялся, целовал его в висок и тихо шептал на ушко: «Не бойся, я пришёл. Как ты тут? Ждал меня? Просыпайся, я очень скучаю…». Так тянулись день за днём. Чон ночевал возле его кровати, иногда лишь уезжая к хозяйке перекусить и помыться. Бесконечно долгие и очень усталые дни. Одним прохладным не по сезону утром Чон курил, сидя на ступеньках больницы, наблюдая перед собой за молоденьким парнем, который за руку вёл изо всех сил упирающегося пацана. Мальчишка куксился и канючил, явно не разделяя восторга родителя по поводу посещения больницы. Тот же в свою очередь совершенно спокойно просто тянул его за собой, видимо привычный к таким концертам. Когда пацан вывернулся и, сердито надув губы отвернулся, усевшись на ступеньки, парень присел возле него на корточки и заглянул в глаза: — Если ты будешь капризничать, то я больше не возьму тебя на выходные к морю. — Возьмёёёшь… — будничным тоном протянул пацан и махнул рукой. На такую простую провокацию его точно было не поймать. Чон усмехнулся, а парень, бросив на него взгляд, улыбнулся. — Окей. Тогда мы сейчас вернёмся, не пойдём к врачу и не будем делать укол. Хорошо? Хочешь, вернёмся? Пацан активно закивал головой, но парень прервал его восторг: — Но тогда я скажу папе, что ты струсил, и тогда он наверняка больше никогда не возьмёт тебя с собой на работу. Как думаешь, захочет ли он брать с собой трусишку? Очевидно, аргумент сработал, потому что пацан поднялся и поплёлся сам ко входу, а парень повернулся к Чону и пожал плечами: — Он очень любит пожарные машины, его отец пожарный. Мой муж то есть… — он так сказал, будто оправдывался. Но Чон улыбнулся ему, ощущая, как приятно смотреть на этих двоих. — У вас счастливая семья, да? Смущённый омега глянул наверх, где деловито в ожидании притопывал ногой мальчишка, и тихо усмехнулся. — Не без сложностей. Но да, думаю, что это лучшая часть моей жизни. Нашей. Жизни. Чонгук почему-то надолго запомнил это мимолётное знакомство. Может быть, потому что эта милая парочка заставила его подсознательно пожелать чего-то такого же простого и лёгкого, может быть, потому что в тот момент его собственный истинный омега не мог быть полностью рядом и сказать ему, хочет ли он когда-нибудь того же. А может и то и другое вместе взятое. Но он точно испытал в то утро тёплую, приятную тоску по тому, о чём не имел ни малейшего понятия, но теперь так хотел бы знать и понимать, как это — иметь собственную семью. Даже пусть она будет с причудами, как его странноватый Ким Тэхён, который, как иногда тихо ему на ухо говорил Чонгук: «Посмотри на себя. Ты опять во что-то вляпался». Мир менялся буквально у Чона на глазах. А если быть точнее, то менялся не мир, а сам Чонгук. И это ему нравилось и не нравилось одновременно.

💓💓💓

Вылезая из машины, Чон издалека заметил знакомый силуэт. Друзей и знакомых он не ждал, вообще видеть никого не хотел, просто не хватало сил делиться своими переживаниями и своей тоской. Случается, когда беда наваливается с таким нажимом, что не хватает сил не то, чтобы бороться, не хватает сил даже вслух озвучивать свою боль. Слишком сильно давит. Но для Джина, пожалуй, Чон был в состоянии найти минутку. Тем более, что тот аж сам приехал. — Как дела, хён? — Чон, хлопнув его по плечу, обнял друга. Хорошо, что Джину вовсе было не обязательно плакаться о своих проблемах, и тот не стал бы вытягивать из него эмоции, которые не предназначены для посторонних и хранятся очень строго внутри, только для себя. Поэтому Чонгук в его присутствии даже расслабился, заметно выдохнул и улыбнулся. — Паршиво выглядишь. Едва нашёл тебя, — Джин сунул в рот сигарету и протянул пачку Чону. — Кофе? — Пожалуй, — согласно кивнул тот. — Если ты тут, значит что-то случилось? — Не то чтобы… — Джин уклончиво помычал, глубоко затянулся и устало выдохнул густое облачко дыма. — Просто подумал о том… что не нужно тебе сейчас больше проблем, чем есть. — Это верно, — усмехнулся Чон. — Одна проблема теперь со мной навечно, — он запрокинул голову, подставляя лицо солнцу, зажмурился и вздохнул. — Я очень надеюсь, что навечно. Ведь иначе… Какой во всём этом смысл? Я хочу, чтобы он остался со мной навечно… — он повернул голову к другу и слабо улыбнулся. Вдвоём они уселись за столик в открытом кафе под огромным деревом, чьи ветви свисали так низко, что листьев можно было касаться руками. Чонгук это место помнил, они тут часто сидели втроём, ещё когда учились в школе. И когда все были живы. С тех пор прошло столько времени и столько событий сделали всех троих другими людьми, что один из них вовсе этих событий не выдержал. А двое остальных выстроили друг между другом жутковатого вида и содержания стену, которая в любой момент готова рухнуть и придавить их обломками. А кафе всё стояло, и кофе в нём по-прежнему варили отличный. Некоторые вещи в мире имеют свойство не меняться. И это прекрасно. — На работе что-то произошло? — Ой, — отмахнулся Джин. — Стал бы я из-за работы сюда тащиться. Сам бы справился. — Тогда что? Джин красноречиво изогнул бровь, не отрывая взгляда от лица друга, и тот, помедлив немного, тяжко вздохнул. — Что она опять сделала? — Не думаю, что она что-то сделала. Но думаю, что она запросто может что-то сделать. Я… — Джин выдержал паузу, пальцам ковыряя краешек салфетки, — видел её с тем парнем. — С тем парнем? Что за парень? — Ты знаешь. Блондин, не местный. — Как… но как они… Как… — Я не слышал, о чём они говорят, они были далеко. Но стояли возле участка. Он часто приходит, ищет тебя. Возможно, так они и встретились. Просто… — Боже, как я устал… — Чонгук, упираясь локтями в стол, уронил голову, закрывая лицо ладонями. — Что же она так отчаянно пытается доказать? — А ты туповат, да, Чони? — Джин рассмеялся, а Чон сердито хмыкнул, стрельнув в него взглядом. Но ничего не сказал, поэтому Джин, прикусив губу, покачал головой: — Она хочет не просто тебя. Она хочет доказать тебе, что кроме неё никто больше этого не достоин. — Не могу понять, почему она так упорно отказывается жить своей жизнью. Она будто проклятие, следует за мной, чтобы не позволить моей жизни внезапно стать лучше… — Винишь её? Чонгук покачал головой, пальцами разминая шею, вытащил из пачки Джина сигарету и сунул в рот, губами перекатывая фильтр. — Нет. Нет… не знаю. Я не знаю, что чувствую к ней. Я понимаю, вот тут, — он пальцем ткнул себе в висок, — что она не причём. Я знаю это. Но где-то внутри, — он положил ладонь себе на грудь, — я начинаю тихо её ненавидеть. Чёрт, хён, клянусь… — Чон умоляюще взглянул другу в глаза. — Я не хочу её ненавидеть. Но она словно нарочно делает для этого всё. Так что же теперь? Что теперь она сделает… — Может, тебе встретиться с этим человеком? — И что я ему скажу? — усмехнулся в ответ Чон. — У меня не было для него никаких ответов тогда, нет их и сейчас. Я не хочу… сделать хуже. Понимаешь? Что, если я сделаю только хуже? Ведь это прошлое Тэ. Имею ли я право им распоряжаться? — Странно, что ты до сих пор задаёшься этим вопросом, — Джин сокрушённо покачал головой, словно ответ должен быть очевиден не только ему. — Он вытащил Миён из могилы. Имел ли он на это право? — Это не одно и то же, — справедливо заметил Чонгук. — Да, но если вы и впрямь истинные, то вам придётся влиять на жизнь друг друга. Особенно, когда один из вас свою жизнь контролировать не может. Он ведь… сейчас ничего не может сделать. Кто же, кроме тебя станет охранять его жизнь? Довод показался Чону разумным, и он молча вздохнул. Решать за других тяжело, даже за себя тяжело, что уж говорить о чужой судьбе. Но ради Тэ Чонгук не мог смалодушничать. Чон никогда не боялся сложностей, но в вопросе отношений он особенно опасался налажать. Ведь такого опыта у него как раз было предостаточно. Дерьмового опыта. В тот же день, оставив Джини у входа в больницу дожидаться в машине, он поднялся в палату к Тэ и присел у его кровати. Ему нравилось наклоняться и прижиматься ухом к его груди, прислушиваясь к биению сердца. Пусть Тэ молчал, пусть не мог обнять его, но он жил и дышал, а значит обязательно однажды откроет глаза, и его губы снова будут шептать признания. Чувственные, искренние, такие глубокие и пропитанные верностью слова любви. Любви истинного омеги к своему альфе. Открытие для них обоих, когда слова приобретают не просто значение. Они приобретают запах, вкус. Тактильные и живые, каждое слово — крепкая связь. Поэтому Чон всегда говорил с Тэ, не смотря на то, что он не отвечал. — Ты хитрый, Ким Тэхён, — он запустил пальцы ему в волосы, поглаживая большим пальцем лоб. — Теперь точно ловко спрятался. Но ничего, — он наклонился, поцеловал его в переносицу, тихонько спускаясь прикосновениями вниз на нос, губами хватая родинку на самом кончике. — Я всё сделаю. Не бойся, не надо больше ничего бояться. Ещё… — Чонгук глубоко вдохнул, собирая всё своё самообладание, — я тебя слышал во сне. Тогда, когда искал тебя. Голос твой я узнаю из тысяч других голосов. И тебя всегда и везде узнаю, — он неспешно целовал родное лицо, чуть загорелое, но всё же по-весеннему нежное. — Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. Но ты… — Чон тихонько усмехнулся, и его смешок лёгким дыханием пробежал по губам Тэ, — постарайся побыстрее. Пожалуйста. Мой родной. Чон напоследок поцеловал его, долго прижимаясь к сладковатым губам. — Я скоро приду. Я… люблю тебя. Не важно, сколько слов сказано любимому человеку, важно, какое значение в них вложено, и сколько чувств они в себе несут. Лишь бы они достигли цели, лишь бы оправдали своё существование.