ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

      август, 1977 год.       Позвонки С5 и С3, ушибы, четыре ребра справа, два слева, потеря крови, странное истощение…возьми кровь, сделай биохимию. Тут смотри. Угу. Зашивать придётся. А синяки, порезы? Не в счёт. Чужие голоса. Один мужской, грубый. Воняет спиртом и табаком. Второй голос моложе, выше, тон сбивчив. Появляется третий женский, тихий и усталый. Женщина…нет, девушка, заговорила снова: — С тем, что не серёзно, я разберусь.       Она картавила и зевала в воротник. Мужчина с прокуренным голосом заминал буквы, держа сигарету в зубах. Бок пронизывала странное чувство. Мелко, отчётливо и с периодической точностью — как леска скользила внутри кожи. Совсем слабо. Как будто этого и не было, что-то просто не позволяло боли ударить в голову. Пушистое и горячее, отвратительное. Оно наполняло грудь синтетической радостью, что дурманила голову подобно запаху горящих покрышек. Обезболивающее. В какой-то бешеной дозе. — Мы ничего не добились, он…он не поддаётся даже легиллименции, мой Лорд.       Боль от Сектумсемпры, полоснувшей по рёбрам, с каждым вздохом становилась всё ярче, острее. Из высоких, заострённых окон мягко лил лунный свет, обволакивая серебряной сединой и бросая чёрные тени на опущенные вниз лица. В некогда бальном зале затянулось молчание. Во мгле расписанных фресками сводов потонула огромная люстра, похожая на паникадило и делающая этот зал подобным до храма, разве что икон не было. А Бог был. У всех один.       И мужчина, и молодой парень, и девушка больше не разговаривали. Осталась тишина и слабое покалывание, когда доктор стал зашивать ещё что-то, ещё где-то… — И это всё? — Он сощурился.       Шевелиться не хотелось. Ещё один вздох и бинт развяжется. Бесчувственное тело рухнуло на мраморный пол. Сквозь прорези маски его лицо, вспухшее, посиневшее и залитое кровью неразборчиво, но она и не смотрела. Ноги откровенно подкашивались, не дышать не получалось. Роули, что докладывал Ему, ломало, крючило и елозило обнажёнными мыслями по убористому паркету легиллименции Тёмного Лорда. Доносчик походил на птичку из сказки: она всё пыталась запеть в страхе, что после её грудь пронзит игла терновника. — Мне кажется, он ничего не знает, мой Лорд, — выпалил тот на одном дыхании. Тёмный Лорд молчал.       Тяжёлый дурман горелого мяса и крови давил на плечи, стискивал рёбра, оседал в лёгких подобно никотину. — Круцио! — вскричала Беллатрисса, и скрюченная тень задрожала, забила ногами, в конвульсиях царапая ногтями пол и неспособная дышать, — Кого ты видел на башне, отвечай! Круцио!       Она расхохоталась. Звонко, переливчато, как маленькая девчонка, когда волшебник обмяк, продолжая трястись. Тёмный Лорд вскинул ладонь. Беллатрисса послушно опустила голову и попятилась назад, подобострастно смотря на него исподлобья. Остальные не двигались, замерев словно статуи из чёрного мрамора. Роули справа от неё не дышал, уж это у него получалось лучше, и когда змеиные глаза остановились на его лице, тот толкнул Гермиону в спину. — Эта знает его, я уверен.       Гермиона вскочила. Поверх рёбер было крепко обмотано что-то целлофановое, следом — явно бинты, и пахло ментоловой мазью. Не успела она понять, что происходит, как с двух сторон её потянули за плечи обратно на кушетку. Затылок прошиб электрический импульс. Она попыталась вздохнуть, но повязка сильно стягивала грудную клетку.       Дышать не получалось. Совсем. Кажется, воздух сжимался и превращался в колючие спицы с каждым вздохом. Спицы впивались в лёгкие, голова кружилась от агонии, к горлу подступала тошнота.       Легиллименция ощущалась словно скрежет острия ножа по металлу, до дрожи и кома в горле. Затылок прошибло холодом, перед глазами всплыли далёкие образы, похожие на сон. Сон, который невозможно вспомнить по пробуждению. В том сне была газета и чёрный кофе в синей кружке. Нет, красной. Красной кружке с надписью «любимому папе».       Сон оборвался падением в никуда. На дне глубокой пропасти медленно растекалось машинное масло. Ничего. Усталый взгляд, аллюминевые запонки, стрелка часов у пометки «апасма…смаре…». Никак не вспомнить, буквы плыли. Стрелка часов не у цифры, почему? Воспоминания стали чётче, весомее, сделались мягкими и тяжёлыми как перьевая подушка. «Смертельная опасность» — да, вот так.       Тёмная, грузная тень подскочила, нависла над ней. У её носа оказалась мокрая марля. Вместо колючего воздуха она вдохнула нечто ядрёное. Сердце замедлилось. Гермиона расслабилась и уставилась в потолок, поплывший ярким калейдоскопом. Синтетический дурман вернулся. Сознание вытесняло из опьянённой памяти воспоминания, обволакивая их в психоделический сон и услужливо застилая ми глаза:       Роули толкнул её ещё раз. — Говори. — Он — член Ордена Феникса.       Спустя некоторое время реальность стала чётче, в комнате никого не было. Теперь это больше похоже на полный паралич, на грань между сном и реальностью. Смутная тревога утихла, нефтяное пятно по имени воспоминания булькнуло и ушло глубоко на дно. Гермиона хорошо ощущала рассечённый бок и спину, сломанные рёбра, ошметки кожи словно грязной половой тряпки, свисающие с коленей. Она ведь жива, да? — Этот человек — Артур Уизли.       Белла подскочила и, резво обойдя лежащего на полу, пролепетала: — Мой Лорд, Уизли, эти предатели крови могут быть причастны. Поручите это дело мне! — Я знаю, где они могли…остановиться. Думаю, они действительно причастны к воровству, — Гермиона сглотнула и добавила, — Мой Лорд. — Ты, значит, так думаешь? — спросил Он. — Да…они из последних членов Ордена, оставшихся в живых, мой Лорд. Только они могли…пойти на это.       Гермиона слезла с кушетки, зацепив лампу. Пол всё ещё качался под ногами. Она оделась, обулась. На спике стула была её одежда и мантия, но маски в ней не оказалось. Палочка в кармане. Гермиона перекинула мантию через локоть, чтобы выбросить её где-нибудь в городе. За дверью оказалась гостиная, такая же тёмная в пыльном беспорядке. Деревянные окна распахнуты, старые занавески раздувало сквозняком. У окна сидела тень в облаке сигаретного дыма. Тень вздрогнула, и огонёк сигареты улетел в окно. — Вы наверняка ищете мистера Страуда, — воскликнул тот самый торопливый голос. Долговязый парень соскочил с подоконника, включил свет и вперил в неё пучеглазые голубые глаза, — Ох, точно, Мистер Страуд — это доктор, который лечит вас. Вам ещё рано вста…       Он не договорил. В гостиную прямо-таки влетел мужчина с ошалелыми глазами и красным от гнева лицом. — Ты б- заткн-лся! — он в два коротких шага достиг его, — Ты что ей сказ-л? Что ты сказ-л эт-й ст-рой карге, м-ленький ублюд-к? Она зв-нила, что ты ей сказ-л?!       Мистер Страуд схватил своего помощника за грудки. Гермиона отшатнулась. Он был сильно пьян. Парень вжал голову в плечи, тупо хлопая ресницами. Вместо ответа он слабо кивнул в сторону Гермионы. — Что ты см-тришь? Пров-ливай, если хошь! — напал на неё доктор, — Хата два на два, и ты хоч-ш сказать, что сдесь дверь н-ти не мошь? Выв-ди её, крысён-ш, и…       Он закашлялся.       Стоило дымолётному порошку выбросить её на Косой переулок, Гермиона сорвала с лица маску. Ей казалось, что воздух сжимался, заканчивался, становился невыносимо горячим. Из зелёного пламени показалась Беллатрисса. — Разъясни мне поподробнее, дорогуша. — Год назад, когда проводилась миссия по поимке Поттера, у… Ордена Феникса было семь известных мне защищённых мест, куда он и его копии смогли бы отправиться, — Гермиона плелась сзади, не сводя глаз с её затылка, — И ещё семь на случай, если что-то пойдёт не так. Здесь находтся одно из них.       Беллатриса резко остановилась. Гермиона тактично умолкла. — О… — протянула она, — Дорогуша, ты слышишь это?       Она ничего не слышала. Брошенные магазины смотрели на неё пустыми, серыми окнами, где-то скрипела дверь на ветру и шелестели жухлые листья. Газовые светильники не работали, полная луна мигала одиноким глазом, распадаясь на ореол призрачного света в серебре облаков высокого неба. — Пойдёмте, — тихо сказала Гермиона, вслушиваясь в тишину. — Я надеюсь, ты мне не лжёшь, — смысл этих слов совсем не вязался с её беззаботным, звонким голосом, — А то будет, как с тем мальчишкой, дорогуша. И так просто ты не отделаешься.       Она посмотрела ей прямо в глаза как напоминание того, что значит это «просто не отделаешься». Гермиона отступила, ноги стали ватными, страх вцепился в её горло и стал душить. Беллатриса стояла слишком близко и ждала от неё честной преданности и получила — кивок со смесью животного ужаса и покорности. — Ну что за прелесть.       Гермиона ошалело выпучила глаза, когда ведьма потрепала её по щеке. — Тёмный Лорд будет доволен, если предатели крови сознаются в воровстве.       И она, встряхнув копной чёрных волос, пошла вперёд бодрой походкой. Гермиона спрятала холодные руки в карманы мантии, успокоиться не получалось. Это было похоже на взрывы фейерверков в груди, в ушах стоял громоподобный звон, голова кружилась, а перед глазами вспыхивали разноцветные искры.       Оживлённая Флит-стрит разносила запах кофе и бензина. Уже ближе к полудню улица была полна людей, спешащих на работу. Гермиона отыскала только одно свидетельство того, что она вернулась в прошлое. Помошник Страуда вызвался проводить её, и прежде, чем отделаться от него, она спросила, какой сейчас год. Тот, помедлив в замешательстве, всё же ответил. 1977-й. День — двадцать девятое августа.       Отыскать в темноте лавку Олливандера было также трудно, как отличить её от других разграбленных лавок при свете солнца. Переулок был безлюдным. Вывески, ржавые и размытые дождём, визгливо покачивались в такт ветру, звонко стучали каблуки Беллатрисы по заросшей бурьяном брусчатке. Сердце заливалось кровью, то цепенея, когда она бросала зелёные лучи в крыс, то останавливаясь, когда сознание, настойчиво и упорно, загоняло всякую надежду в угол и топтало её ногами.       Обмякшие от сырости куски пергамента вперемешку с футлярами для волшебных палочек бесформенными кучами лежали на полу. — Я пойду первая, — сказала Гермиона, представляя себе падение. Падение в яму, в машинное масло, в ручей — куда угодно. Падение, в коем-то роде, всегда обрывало навязанный сон и мешало залезть в её голову.       Но мадам Лестрейндж не пыталась. Гермиону посетила глупая, отвратительная мысль, что она перепутала дату. Но нет, не должна. Двадцать восьмое августа, когда луна будет в зените, она не ошиблась.       Не ошиблась.       Она чувствовала, как сгущался воздух вокруг, словно она попала в болото или увязла в сладкой карамели. Чувствовала, как замедлялся её пульс, как слезились глаза, как опасно накренились крыши домов и покатилось небо, унося к земле свет свинцовых облаков. Желудок скрутило от голода, болели даже зубы. Магическое истощение наслоилось на потерю крови.       Гермиона прикрыла глаза и ступила к маленькой дверце за прилавком, ведущей в подвал. Дверца была приоткрыта, ничто не выдавало стороннего присутствия за ней. Гермиона достала палочку, на конце которой вспыхнул свет Люмоса, и обернулась к Беллатриссе: — Верхние этажи обвалились, они могут быть только в подвале.       Беллатриса щурилась и фыркала, но желание отыскать вора, в чьих руках была крупица жизни её Лорда, всё же повело её вслед за Гермионой вниз по тёмному туннелю. Лестница резко сворачивала на узком пролёте и зигзагом уходила ещё ниже.

Вот он, нужный момент.

      Другого не представится.       Гермиона сорвалась с места и бесшумно проскочила первый пролёт. Её плечи била крупная дрожь, когда она нашёптывала заклинание и сбегала по ступеням, ведя палочкой по стене. От её кончика расходились золотые письмена, словно круги по глади озера, заклятия.       Когда Гермиона достигла тяжёлой двери и без лишней заминки отворила её, письмена растворились. Зубы стучали. Она заперла замок и отшатнулась от двери. Следом оглядела подвал Олливандера. Под глиняным потолком летали десятки свечей, что освещали сваленные в груду обломки шкафов и стеллажей, некогда стоявших у стены.       На стопке деревянных полок сидел Драко Малфой, поджав под себя ноги и сжимая в руках палочку. Этот план был обглоданной костью, на которой всё ещё остались ошмётки надежды. Скроенный по частям, слепленный из расплавленных кусков воска таивших в ночи свечей.       Никто точно не знал, что делает. Они не разговаривали между собою.       Гермиона согласилась попробовать первая, Малфой-старшая слабо возразила, когда Драко, сам не веря в свои слова, сказал, что он будет слудующим в случае, если не выйдет у неё. Плохой из него обманщик.       Драко мёртв. Из-за неё. Нет, не так, не из-за неё, они оба виноваты. Лестница Пенроуза, в которую она превратила спуск к подвалу Олливандера, не удержала Лестрейндж надолго.       Его лицо казалось восковым, неживым — осунулось, глаза запали в тёмные провалы глазниц. Гермиона, не ожидая его увидеть, вскинула палочку. И тут же её опустила. Он встал и достал два флакона с идентичной, мутно-жёлтой жидкостью. — Используются при магических истощениях и в качестве усилителя…заклинаний, — пояснил он. — Ладно, одно сейчас, а второе… — Мне. Если ты сгоришь.       Только Дамблдор умел верить людям. Доверять. Он видел в Снейпе того, кому можно доверить даже свою смерть, и в ней увидит. Если нет, она подарит ему новые глаза.       Холодный пол рассекали белые полосы магических рун, выстроенных по кругу в обрамлении колец. Десятки колец сужались к центру круга и складывались в нечто, похожее на солнце с человеческим лицом. Что-то в этом лице было. — Сколько Он тебе дал?       Гермиона подняла на Драко глаза. — Четыре месяца. — Даже если у тебя получится… в общем, мы с мамой думаем, что условие Обета зависит от носителя, а не от промежутка врем… — Я всё равно умру? — Рассчитывай на это.       Она встала в центр, забрав у него книгу, и снова опустила голову. Глаза солнца смотрели на её из-под мысков мартинсов, лучами расходились выжженные на цементе формулы, уходя далеко под груды шкафов.       Гермиона опустила кончик палочки вниз, прошлась глазами по рунам ритуала, расписанным на пол страницы, и отдала книгу Драко. Он отступил, перепрыгивая нарисованные кольца. Всё происходило слишком быстро и казалось чем-то нереальным. Внезапно, за дверью послышался грохот. Гермиона испуганно подскочила, Драко вскинул палочку, став между ней и выходом. — Начинай.       И Гермиона начала, как могла быстро, читать по памяти коверканные руны, отчего круги медленно вспыхивали ярким, золотым сиянием по очереди, от самого большого, что еле поместился на полу, и двигаясь к центру. Гермиона медленно обернулась, плавно проведя палочкой вокруг себя. Ещё одно кольцо загорелось. Медленно, нехотя…       Это было странное ощущение.       Такое, словно она сунула руки по локоть в тёплую воду, стоя на морозе. Кончик палочки искрился, пальцы покалывало, грудь наполняло что-то тяжёлое, несравненно большое и могущественное. Следующий круг, пятнадцатый от центра, стал слабо мерцать, и вскоре потух.       Вряд-ли она, Гермиона, могла победить.       В одиночку. Ведь, хотя теперь она осталась один на один со своей свободой, ответственность за чужие жизни легла на её плечи непосильная. Проще было, когда знаешь, что ничего не знаешь. Когда платишь за всё сам, когда уверен, что каждый удар — пускай не заслужен, но твой. Или заслужен?       Смысла в этих глубоких вопросах не было никакого. Всё, чего она хотела, когда становилась в ритуальный круг и глядела в глаза солнечного лика, так это сбежать. Сбежать если не в прошлое, то на тот свет. Сбежать от пыток и дрянной совести, что мелькала в лицах её бывших соратников. Даже если от себя не сбежишь, она провалилась в бездну времени и теперь стала никем.       Она напряглась, продолжая с новой силой лепетать длинное заклинание, не обращая внимания на грохот за дверью, на попытки Беллатрисы разрушить её иллюзию. Она слышала её переливчатый смех, который иные находили красивым. С потолка стали срываться мелкие камешки. — Не получается? — спросил Драко больше из желания заглушить этот смех.       Она покачала головой, скрипя зубами. Остальные круги стали гаснуть, и Драко, как только мог быстро, стал стирать ногой их очертания. Первые три круга погасли. — Ты что делаешь? — Это годы, — он кивнул на кольца, — По ритуалу тридцать три, я сотру пять. Попробуй теперь.       Стёртые круги не загорелись, когда она возобновила чтение. На этот раз осталось девять незажённых колец до центра и вся конструкция погасла, а Гермиона почувствовала тёплую кровь из открывшихся ран. — Оставь пять, — попросила она, глядя глаза в глаза солнцу под её ногами. — Нет. Чем их больше, тем больше шансов, что всё получится, — он стёр ещё три круга.       В дверь со звуком, подобным взрыву пороховой бочки, влетело заклятие такой силы, что груду полок и стеллажей возле неё отбросило в стену и они разлетелись щепками по полу. Гермиона, чудом устояв на ногах, стала судорожно произносить заклинание по новой.       Драко успел убрать ещё одно кольцо прежде, чем последний, самый ужасный грохот разлетелся по подвалу, и следом по стенам поползли трещины.       Как упала дверь и обрушился потолок, Гермиона не услышала и не заметила. В ушах стоял лишь невозможно громкий визг. Свет наконец достиг её ног. Яркая вспышка озарила подвал, когда последнее, двадцать первое кольцо вокруг неё засияло и солнце ожило, разрастаясь где-то внутри, снаружи — везде! — горячим потоком огромной силы. Земля ушла из-под ног.       Это действительно было падением в никуда из её снов, её единственной защитой против легиллименции, смертью в холодном «ничего» без возврата. Тягучая магма заполняла лёгкие, сердце, горло, и разрывала на части кости, но она знала, что должна закончить. Осталось чуть-чуть.       Глупо останавливаться.