ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

Sinnerman where you gunna run to?

Where you gunna run toAll on that day?

      

Грешник, куда ты собираешься бежать?

Куда ты собираешься бежать

От этого дня?

      

Sinnerman — Nina Simone

             У Тёмного Лорда были причины оставить её, грязнокровку, в живых. Если все те поиски, которым она посвятила последние месяцы своей жизни, чему её и научили, так это думать быстрее кулака, летящего в её лицо. И рубить с плеча невербальные вслед любому шороху. Без трезвости ума она чувствовала себя как в лабиринте. Как именно она попала к врачу Страуду и почему ритуал удался — вопросы второстепенные.       Она едва завернула в подворотню, когда зелёное небо и безумный калейдоскоп из людей и машин вскружили голову. Успела только схватиться за палочку и забиться в самый угол за мусорные баки, куда не посмотрит ни единая живая душа.       Но мысли, что, может, те слова помошника Страуда были лишь обманом, и что Он ищет в ярости предателя, не устояли перед тяжестью ещё действующего обезболивающего. Она проснулась, когда вернулась боль, когда косое тепло заката лизнуло макушку, когда от осознания, что жива, и что всё вокруг очень даже настоящее, ком застрял поперёк горла. Дамблдор. Мало, что она могла придумать, находясь в таком состоянии. Мало лжи, что могла выдать за правду, плохо стоя на ногах. И также мало способов, как добраться до него, было в её распоряжении.       Сначала она трансгрессировала в какую-то лачугу на Косом переулке. Это было чревато: разошлись швы на рёбрах и расщепило плечо. Она разорвала подол штанов, обмотала плечо под кофтой, заклинание ненадолго стянуло стежки Страуда, боль отрезвила и заставила остановиться и подумать среди пыльных часов с кукушкой и плесневого пергамента. Кажется, она попала на чей-то чердак. Под чердаком — комната, в комнате камин, на камине блюдце, в котором летучего пороха кот наплакал.       Едва хватило: обращённое пламя только опалило щёки. Грубый спуск по каменным трубам, полный рот пепла, вот она уже счесала щёку, не удержав равновесия в момент отправки.       И Дамблдор. Окончательно придя в себя, она действительно появилась в его кабинете. Однако, ни живой Директор, ни Хогвартс, Грозовой перевал всех её кошмаров, ни растерянность по поводу того, какую полу-ложь говорить, больше не были проблемой. Гермиона едва-ли могла найти что-то, что могло вырасти в её глазах до проблемы.       Пока Дамблдор не отдал письмо. Её письмо.       Конверт тяжелел в руках, восковая печать едва застыла под её пальцами. Неужели, она вернётся в эти коридоры? Вернётся, чтобы оставить следы своего ужаса на их стенах, вырвать из недр памяти их облик в мае 98-го, закопченный, разрушенный, окропленный кровью? Худший подарок под конец жизни. Новый оборот событий будто оглушил её. Растерзал в клочья план, которого не было, но который она бы придумала на ходу. Как и своё новое нескладное имя.       Луиза Оруэлл. Лу-и-за Ору-у-эл.       Это имя чьё-то — она его где-то уже слышала. Но Гермиона поняла это после того, как Дамблдор представил её Макгонагалл. Из оцепенения вывел взгляд Декана. По мере того, как Директор спокойно посвящал её в историю Луизы Оруэлл, атмосфера становилась всё гнетущей. — Но… Дамблдор, даже если я сделаю, как вы просите, насколько…уместна вся эта затея? Я совсем не понимаю, — Минерва никак не могла подобрать нужного слова, — Я верю вам, как себе, но не будет ли это чересчур…       Дамблдор улыбнулся своей обычной улыбкой. Он украдкой посмотрел на Гермиону, что к тому моменту потеряла нить ненужного ей разговора, засмотревшись в окно, и произнёс: — Если Луиза сочтёт нужным, она расскажет вам более подробно о моих причинах так поступить.       Дамблдор долго не тянул, сказав, не вдаваясь в детали, что теперь она — Луиза — на его стороне и что она предложила свою помощь в борьбе с Волан-де-Мортом, так как хорошо изучила его слабости, пока служила ему. — Буду рада сделать всё, что в моих силах, — она не заметила, как сорвалась с губ привычная фраза.       Минерва не улыбалась. За их долгий разговор ночь вступила в свои права, и только свет от множества свечей падал на её словно вылитое из воска лицо. Дамблдор не смог заручиться полной уверенностью Макгонагалл. Декан Гриффиндора смотрела на Гермиону с ожесточением и, где-то там на дне глаз, затаённым любопытством. Девчонка не внушала ни жалости, ни ненависти. Гермиона вылавливала одно за другим воспоминания об этой женщине и без интереса ждала, что она ответит. Доверие к Дамблдору и недоверие к ней обуревали декана Гриффиндора, пускай снаружи этого не заметишь, добрые десять минут.       Директор ждал молча. — Раз вы верите этому человеку, постараюсь и я, — голос Макгонагалл стал твёрже, — Но, Дамблдор, я не понесу ответственность за её действия без надобности. И…всё же потребую ответов.       Простившись с Дамблдором, декан Гриффиндора метнула в Гермиону только один скупой взгляд и пошла вдоль пустых коридоров, уходящих во тьму. Гермиона последовала за ней. В том же безмолвии она оставила её на попечение мадам Помфри, дала одежду и, обменявшись с целительницей парой слов, скрылась. В полумраке больничного крыла Мадам Помфри, в отличие от Макгонагалл, настолько хладнокровной не была. Как медик, она молча проделала всю работу Страуда повторно, скривила нос на швы, а когда работа была окончена, медик замерла напротив, вытаращив на Гермиону глаза. — Шалая девчонка, — поджала она губы, — Что тебя к ним потянуло?       После того, как медик сняла швы и попыталась стянуть рану заклинанием, грудная клетка онемела от судороги. Вряд-ли заснуть получится, а о том, чтобы встать с больничной койки, и думать не хотелось. Все действия, что она должна была совершить, не могли выйти за рамки того, что было рассказано Дамблдору. Директор спит и видит, как бы отыскать нестыковку — а он знал, что она есть — если не в её рассказе, то в её действиях.       Одно Гермиона знала наверняка: то, что она из будущего, он и подозревать не должен.       Только поэтому она приняла его предложение, позволив рассказать выдуманную историю ещё двум людям, и только поэтому не может кинуться, сломя голову, во все тайники с крестражами, о которых ей известно. Время было настолько хрупким и одновременно непоколебимым, что менять события нужно с большой осторожностью и филигранной точностью. Ей не спасти никого, кроме тех, кто был убит позднее мая 1998-го года — невозможно это.       Разыскивая восьмой крестраж, проводя долгие дни в пути с места на место, Гермиона всё думала и нашла только одно решение: не допустить победы Волан-де-Морта, то есть не дать ему узнать, что частицы его души уничтожают. А это можно сделать, только отыскав все крестражи заранее и разрушив их одним махом, перед самой битвой за Хогвартс. Тогда те, кто должен умереть, умрут, а кто должен жить, останутся живы. И Время, насколько она хорошо разбиралась в его вопросе, не должно пострадать. Для этого четырёх месяцев жизни мало. Но и у неё было преимущество, несоразмерно огромное с силой и гениальностью Дамблдора — она знала всё наперёд. А он не знал.       И мог ей помешать.       Гермиона была уверена, что если допустит ошибку, Дамблдор непременно обо всём догадается и совершит попытку её остановить. Он будет убедителен, в этом нет сомнения, предупредителен и мягок, по большей части прав, но не он жил в мире после победы Волан-де-Морта, не он месяцы подряд делал всё, чтобы не допустить этой победы. Он был слишком силён и умён, чтобы когда-нибудь оказаться на её, Гермионы, месте. И он ошибётся тогда, сам о том не подозревая. Так она думала — пока Время в её руках, оно пойдёт своим, правильным, чередом.       Погребённые до 97-го года частицы души Тома Реддла будут уничтожены в самый подходящий момент, не позже и не раньше, и только её силами. И она могла бесконечно долго ждать. Качество, что люди наживали с опытом, проживая день за днём и замечая, как стареет их лицо, она отыскала в себе сразу, как только осознала, что знает дату своей смерти. Даже имея на руках так мало времени, она могла ждать. Ждать лучшего момента, а до того думать над словами и их последствиями.       Пять крестражей, все пять ей известных, четыре из которых — в известных ей местах, трое из которых она может достать хоть сейчас. Двое: чаша Пенелопы Пуффендуй и дневник в чёрной обложке — вот её главная задача. Наверняка те находятся в хранилищах Гринготтса, достать их труднее всего. Дневник Люциус Малфой положил Джинни в начале второго курса, однако неизвестно, был ли этот крестраж у Малфоев в 77-м. Гермиона ломала над этим голову, бродя по окрестностям Хогвартса глубокой ночью и пиная ботинками мелкие камушки. Замок возвышался над ней тёмным великаном, в сотнях готических окон не горел свет. По высокому небу плыли черные облака, закрывая луну.       Что, если бросить всё и сбежать? — подумала она и остановилась, глядя на Астрономическую башню. Взять и сбежать куда-нибудь, вдоволь начитаться бульварных романов, наесться мороженного, научиться наконец кататься на лыжах и сдохнуть с довольной улыбкой на лице. Так, как не умирал никто из более благородных, чем она. Едва-ли первое время Хогвартс в её глазах чем-то отличался от праймари, разве что еда повкуснее магазинной, ведь её мать Селена никогда особо не готовила, а махать палочкой куда интересней физкультуры.       Гермиона отвернулась от Астрономической башни и, пнув особо большой камень, отчего тот устремился вниз по покатой поляне у Чёрного озера, легла на спину в траву, раскинув руки. От боли тут же закипела кровь. Она быстро пришла в себя и сморщила лицо. Нет. Если Хогвартс был не её выбором, то следовать за Гарри Поттером и искать крестражи настолько трезвое решение, насколько могло быть порождённым дружбой.       Стать Пожирателем Смерти — тоже её решение. Осознанней всех предыдущих.       То было не стечение обстоятельств, а выбор. Правильный, неправильный — кого это волнует? В сущности осталась только одна Гермиона и полная свобода действий в её руках — убить Тома Реддла или пустить всё на самотёк просто потому, что ни друзей, ни членов Ордена Феникса спасти никак не получится. Терзания совести больше не работали. Они, как осознанное начало, сдохли ещё тогда, когда она не отыскала в них никакого спасения. Бесполезное, тупое чувство —за гранью болевого порога оно переставало действовать словно законы физики в квантовом измерении. Какой выбор — такие последствия.       Гермиона зажмурилась. Высокое ночное небо погасло вместе с полной луной, оставшись желтушными разводами в темноте закрытых век.       Спать не хотелось совсем.

***

— Мисс Оруэлл, что вы здесь забыли?       Минерва Макгонагалл нависла над ней тенью. Гермиона сразу почувствовала утреннюю прохладу и вместе с ней жрущий до костей голод. — Мисс Оруэлл, я вас обыскалась, — терпеливо продолжала гнуть своё Декан Гриффиндора, — Нам нужно многое обсудить сегодня. Перед приездом учеников.       Гермиона нашла в кармане мантии палочку; часто заморгала, пытаясь согнать скорее не сон, а кромешное забытьё с глаз; встала с зубовным скрежетом — каждая часть тела ныла по-особенному сильно, и поплелась вслед за Макгонагалл, что шла впереди с какой-то неистовой скоростью. Подошвы мартинсов скользили по мокрой от росы траве, солнце слепило глаза, голова шла кругом и с каждым вздохом плавились заранее обдуманные слова в черепной коробке.       Минерва привела её в Большой зал.       Длинные столы факультетов сдвинуты под стену, высокие своды потолка — он ещё не был заколдован — возвышались над головой. Их очертания стирались за яркими полосами света, что стелился из высоких окон клеристория, и казались размытыми. Только один стол стоял на своём месте — стол учителей. За ним, уже заканчивая завтрак, сидел Слизнорт. Его завитые усы чернели на фоне румяного лица. Рядом со Слизнортом неизвестный мужчина: худой и сутулый, с очень кривым носом, глазами на выкате, голова полностью лысая; да и в принципе, только глянув на него, на ум приходил образ Кощея Бессмертного.       Эти двое за мгновение до их прихода были поглощены или спором, или, изысканней выражаясь, дискуссией на тему какого-то решения Визенгамота. Макгонагалл опустилась на стул с высокой спинкой, жестом указала на место возле себя Гермионе и быстро сказала, когда двое Профессоров замолчали и вытаращились на её спутницу удивлённо: — Это мисс Луиза Оруэлл, новая ученица, — звучала она очень убедительно, — Приехала из Дурмстранга… Луиза, садитесь, не стесняйтесь. — Рада знакомству, — Гермиона села.       Второго учителя звали Ширли Бёрджесс — он преподавал Прорицание уже третий год подряд. Мазнув по Гермионе апатичным взглядом, он впился в куриную ножку зубами. — Но…почему так рано? — кустистые брови Слизнорта свелись к переносице.       Гермиона поспешно начала есть, чтобы не отвечать на вопросы, ответы на которые ещё не придумала. — Луиза добиралась паромом из Австрии, — не растерялась Макгонагалл, — И не думала, что такой вид транспорта доставит её в Шотландию настолько быстро.       Гермиона только кивнула в кружку с тыквенным соком. Слизнорта ответ устроил. Он важнически хмыкнул в густые усы, закончил завтракать и откланялся. Следом за ним ушёл и Профессор Бёрджесс. — Не будем вдаваться, насколько сильно мне это предприятие не нравится, — начала Макгонагалл, когда шаги Бёрджесса смолкли и они остались вдвоём.       Гермиона, не отрываясь от еды, подняла на неё глаза. — Тем не менее, я верю, что Дамблдор не ошибается и…будьте добры, оправдайте его ожидания, — продолжала она, сидя, словно палку проглотив, и глядя перед собой, — Сейчас вы закончите и мы пройдём в мой кабинет. Я кратко опишу вам правила Хогвартса и как будет проходить обучение. Никто, я повторяю, никто не должен знать, кто вы. Иначе прежде всего пострадает Дамблдор.       Минерва склонила в её сторону голову. — Никто, вам ясно? — Макгонагалл получила заторможенный кивок и продолжила, — Я дам вам всё необходимое, учиться будете на моём факультете — так я смогу вовремя среагировать в случае форс-мажора. По всем вопросам обращайтесь ко мне, если разговор к Дамблдору — тоже идите ко мне.       На деле куда страннее было слушать методичное объяснения Макгонагалл о правилах Хогвартса, четырёх факультетах, о запрете ходить в Запретный лес, о Хогсмите и ещё о дюжине разных вещей, что под конец рассказа Гермиона потеряла его нить. Интересно, когда в 91-м на Гриффиндор поступит Гермиона Грейнджер, Макгонагалл помянет Луизу хотя бы добрым словом?       О Распределении она сказала только несколько слов: — Шляпа определит вас на Гриффиндор при всех, чтобы не вызывать подозрений — я заранее попрошу её об этом.       В своём кабинете Макгонагалл выложила стопку пергаментов и попросила ответить на вопросы в них. Минерва также сказала, что она может выбрать, какие предметы будет посещать. — Мне всё равно, — записывая действие Амортенции на пергаменте, подала голос Гермиона.       Макгонагалл впервые за этот день тяжело вздохнула. Она, пробежав взглядом её ответы, посмотрела на Гермиону поверх очков: — Вы ответили на все вопросы правильно…вы учились на дому или в какой-то школе? — На дому. — Вас хорошо обучили, — скупо прокомментировала Макгонагалл, — Можете дальше не писать…обратите чернильницу в таракана, а таракана в зайца, и покончим с этим. — Завтра ближе к вечеру сюда приедут ученики, — при этом она склонила голову, — Не вступайте ни с кем в контакт, на Распределение я вас позову. Пока ступайте в Больничное крыло, там будут одежда и всё, что вам понадобится для учёбы.       Макгонагалл вкратце объяснила, как добраться до Больничного крыла, и Гермиона в который раз за день кивнула. — Скажите хоть что-нибудь. — Буду рада сделать всё, что в моих силах. — Ступайте.       Когда Гермиона снова легла на больничную койку, солнце постепенно клонилось к горизонту. Мадам Помфри за столом не оказалось — только кружка с кофе и журнал с кроссвордами. Проходя мимо, Гермиона заметила, что реклама в том журнале не двигалась. Не волшебный. И где она только его нашла? Неужели в Хогсмите продавали магловские журналы?       На тумбе лежала стопка белых рубашек, клетчатых юбок и более тёплой одежды — в общем всего, что могло понадобиться в её четыре месяца. Гермиона отыскала чёрный галстук, что должен окрасится в красно-золотую полоску, и сложила его поверх всего остального, чтобы не забыть надеть. Доверив Макгонагалл выбор предметов, она поздно осознала, что нужно было выбирать те, на которые мало кто ходит. Оставалось уповать на благоразумие Минервы. Вряд-ли та захочет, чтобы такая, как она, контактировала с учениками её факультета слишком часто.       Мадам Помфри, в лёгком осеннем плаще, вернулась в хорошем настроении. Заприметив на кровати Гермиону, она скривила губы и быстро прошла к своему столу. Цокот каблуков её туфель по мрамору вторил гулкому эху. Гермиона, молча проследив за тем, как она сложила пакеты из Хогсмита у стола, уронила голову обратно на подушки. Потолок круто косило в сторону, если долго в него смотреть. Плыли пыльные звёзды в косых лучах, двоясь цветными отсветами. Гермиона зажмурилась. Со стороны стола слышалось спешное копошение.       Вот мадам Помфри открывает свой медицинский шкафчик, что-то достаёт и ставит на стол. Шелестит её плащ — видимо, она меняет его на белый халат, и туфли на тапочки, а следом моет руки в раковине.       Внезапно её голос раздаётся так близко, что Гермиона забывает, как дышать. — Ты бы сняла обувь прежде, чем лечь.       Гермиона вскакивает, вскидывает палочку на изготовку, впившись в неё двумя руками. Боль ударяет в голову. Мадам Помфри вскрикивает в ответ, следом роняет пробирки с зельями и кувшин с водой на пол, отчего звон битой посуды словно гром в ясном небе проносится по всему лазарету. Замирает. Не дыша и побледнев от ужаса.       Сердце заходится кровью. Немало сил понадобилось, чтобы спрятать палочку и сесть обратно на кушетку.       Мадам Помфри поджимает губы. Только сейчас Гермиона замечает, насколько она молода — немногим старше её самой. Выхватив палочку, медик молча взмахивает ею, и разбитый кувшин, а следом склянки с зельями оказываются на тумбочке. — Встаньте, — голос её дрогнул, она снова сжала губы в тонкую полоску.       Гермиона сняла мантию и задрала кофту, отвернув лицо к окну. В сухом остатке одно: ночевать в больничном крыле она не будет. Снова. Когда целительница закончила обрабатывать швы, Гермиона спросила, где библиотека. Выслушав в пол уха объяснения мадам Помфри — голос той был тише обычного, она выскользнула за дверь. Едва восстановив дыхание за рассказами Коллинза, Гермиона уронила раскрытую книгу на лицо и легла поперёк кресла, свесив ноги с подлокотника. Ни Пивза, ни Филча, а он-то тут должен быть, она не встретила.       Макгонагалл. Опять же искать будет. Хлёсткая мысль вовсе не прогнала сон. Гарри и Рон. Их тут нет.       Она не знала, будут ли они в новом мире, в котором Волан-де-Морт проиграет. Она помнила, как их убили. Отвратительно. Отвратительно, что она тогда стояла и смотрела. Или не стояла? А, может, то был лишь дурной сон? Может кто-то из них точно сбежал, но если они поймали мистера Уизли, не значило ли это, что… Гермиона до боли зажевала щёку. Да, мистер Уизли. Если его убили до того, как она вернулась в прошлое, то шанс на то, что он будет жить, маловат. Но ведь есть? А есть ли шанс, что миссис Уизли и хоть кто-то из их детей уцелел? Гермиона точно знает, что Гарри мёртв. Даже если то, как его убили выстрелом заклятия в висок, ей и приснилось, то в любом случае оставлять в живых друга не собирались. Тёмный Лорд боялся Гарри как огня, хоть и признать этого не мог.       Ещё был Фред. Точно мёртв. И вернуть к жизни его не получится, он погиб слишком рано и по случайности. Время было беспощадно ко всем. И непредсказуемо. Джеймс и Лили Поттеры. Или Грозный Глаз. Может, ещё сотня тех, о смерти кого она точно не знала. Сириус Блэк. Мёртв тот вообще? Его тоже не спасти. Никак.       Что семья Гарри, что другие мракоборцы, всегда были для неё чужими. Она видела это тогда и знала сейчас. Волшебный мир находился далеко от нее. Если волшебники и отличались чем-то от маглов, пускай даже тем, что выросли в мире, где всё возможно — она не отличалась ничем. Гермионе проще отыскать возможное в невозможном. И, как бы ни хорошо было спасать всех и каждого, это было невозможно. В праймари зазнайку Грейнджер по пять раз на дню вбивали в стенку и толкали в кусты роз, в музыкальной школе, в которую родители её отдали, чтобы не мешалась под ногами, терпеливо объясняли, что ни таланта, ни желания у неё нет. Зазнайке Грейнджер было на это по боку. До зубовного скрежета. И только пособник по Квантовой физике молчал. Ему рассказывать, какой он глупый, не хотелось, да и сам он вряд-ли ответит.       Вообще, книги очень удобные: ни полировать, ни настраивать их не нужно. Стоило ей это понять, как гитара отца осталась пылится в углу комнаты, а нотные партии — и почему нельзя играть чего поинтереснее? — разорваны под закладки.       Едва дочитав «Месть королевы», Гермиона забылась сном без сновидений. Пока в замке была она да несколько Профессоров, далёкое чувство безопасности растекалось по телу сладостной негой.