ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

Ты меня убила. Сука!

      

Стивен Кинг «Сияние»

      

— Мой брат всегда осуждал меня за ненужное геройство, так он выражался. Чёрствый кретин: никогда не пытался понять ни меня, ни дядю, важничал и задирал нос, хотя он всего на пять лет старше меня. Я…скажу честно, совсем не помню родителей. А он помнил и, судя по всему, скучал по ним — всегда говорил мне, когда я делала не по его, что родители были бы мною недовольны.       Моё имя Маргарита и по счастливой случайности в ночь на двадцать девятое августа я была за Лондоном…мой брат, понимаешь, часто сновал в тех местах с тех пор, как стал одним из них. Первым делом, когда стало понятно что дело пахнет керосином, я отправилась в место, где его видели в последний раз. Мракоборцы, как оказалось, тоже его разыскивали и пришли ко мне с допросом. Тогда я убила весь вечер, донимая жителей пригорода и работников заправок. Раза три мне грозились полицией.       Ну и пошло оно в задницу — сдалась я, а когда возвращалась на машине домой, вижу: впереди, прямо посредине трассы, идёт человек и тащит на себе что-то. Я давай по тормозам. Ни зги не видно, шины скользят по дороге. Я едва успела. Человек тот бросил свою ношу, он был полностью в чёрном, натянул шляпу, как раньше носили — цилиндр, так что лица не видно, и трансгрессировал.       Будь я, может, не в таком ауте, успела бы его схватить. Но опомнилась я поздно. Вышла и увидела, что он бросил. То и была ты, правда мало на живую похожая. Тебя как голодные собаки сожрать пытались, честное слово. Давай тебя поднимать, руки все в крови, ты не представляешь, я здоровски перепугалась. У тебя тогда выпала маска, я сразу эту маску узнала — у брата такая же была. Не знаю, что на меня нашло, еле затащила тебя на задние сидения, одно только вспомнила, что у меня в квартире напротив врач живёт. Думала, не довезу. Не успею. Кровь комьями, у тебя кости хрустели, пока я тебя в машину затаскивала. Каждая кочка — задница моя морщилась, кроме шуток. Мне казалось, ты там в кашу превратилась, пока я тебя довезла.       Лупила по окну Страуда камнями, хотела, чтобы тот вышел, помог тебя поднять на второй этаж. Выбежал его этот, то ли сын, то ли брат — чёрт его знает, зовут Дориан. Тот сейчас практику в морге проходит, сказал, что таких, как тебя, хоронят в закрытом гробу. Думала, придушу его. А Страуд, эта обезьяна бородатая, не вылазит из запоя. Руки у него ходуном шли и сигарета чуть-ли из зубов не выпадала, пока он тебя «лечил». Но врач он хороший. Раньше при Скотланд-Ярде работал.       В общем, верь не верь, а за тебя я как за себя тряслась, больно жалко ты выглядела. Он сказал: вообще чудо, что ты осталась жива — у тебя внутренне кровотечение и рёбра в таком состоянии, будто только они сращивались, их снова ломали. Серьёзно, Страуд лечит тех, кто в больницу пойти не может — с огнестрельным или после подпольных боёв. Как сейчас помню: вытаращит на меня глаза и спросит, где я тебя такую нашла. Тебя в какой мясорубке колошматило-то, я уж заслуживаю знать?       Ну ладно, потом. Я говорила про своего брата, так вот: этот дохуя умный кретин решил: если он вступит в ряды Того-кого-нельзя-называть, то я и дядя будем в безопасности. Если вкратце, мой дядя бастард рода Деркли, «брат» нашей мамы. Он прежде, чем удрать из Парижа и забрать нас с Франческо, опозорил семью одного влиятельного графа или ещё кого, уже не помню. Мой брат с чего-то взял, что из-за этого Тёмный Лорд начистит нам всем хлебальники, а потому пошёл в его ряды, чтобы… что-то в духе «доказать свою чистокровность» и прочая дерьмоёбщина. Где-то два месяца назад Франческо пропал. Исчез бесследно. Причём даже его, скажем так, сотрудники не знают, где он. А они, кстати, приходили у меня спросить… Видишь, у меня на виске волос седой?       Я ему и писала, и дядя пытался Патронуса отправить, уж он-то точно должен был Франческо отыскать. Мы даже объявление подали в Скотланд-Ярд, на его розыск. Два месяца — Франческо как и не было. И я вот что думаю: Тёмный Лорд мог избавиться от него. Даже если это похоже на бред, у Франческо мозгов как у курицы, тот мог вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Естественно, их Главный решил никого в свои планы не посвящать, поэтому меня допрашивали. Уже месяц я его ищу, и пока никто не смог точно мне сказать, что с ним может произойти. Ты…я видела твою метку, а о том, что с тобой случилось, могу только догадываться. Но это не моё дело, спрашивать не буду. Лишь хочу попросить тебя, как одну из них, попытаться что-нибудь разузнать. Пожиратели лучше кого бы то ни было заметают следы, их методы может знать только тот, кто состоит в их рядах. Не знаю, за какие заслуги, но Он принял тебя в таком возрасте, а значит чего-то ты стоишь. Пока ты — единственное, что приходит мне на ум. Я спасла тебе жизнь, а ты отыщи моего брата. И мы будем в расчёте.       Маргарита замолчала. Как казалось на первый взгляд, рассказ не произвёл на девчонку напротив никакого впечатления. Лицо её не менялось, она только моргала временами, и взгляд её помутневших глаз смотрел куда-то сквозь неё. Маргарите показалось, что девчонка не ладит с головой. Они ушли прочь из полуразрушенного коридора, дальше и глубже в недра замка. Маргарита втащила Луизу в пустую комнату, которая служила складом поломанных доспех и ржавых канделябров. В ней темно, хоть глаз выколи. В старое окно, треснутое в углу, бился ураганный ветер и хлестали дождевые капли. Сквозняк смешивал запах озона с пылью, а Маргарита пыталась найти хоть какой-то отклик на свои слова.       Спустя минуту она сказала: — Я найду твоего брата.       Маргарита не поверила своим ушам. Она вскочила с парты, на которой сидела, свесив ноги, и подскочила к ней. — Как ты можешь так уверенно говорить об этом? — Но ты сама сказала, что я должна его найти, — заметила, отойдя на шаг, — Я найду, живым или мёртвым. А ты никому ни слова, кто я, вот моё условие… Но я одно скажу: я больше не с ними.       Маргарита свела брови к переносице: — Как «не с ними»? — Дезертировала, — ответила она, — Сбежала иными словами…       Маргарита открыла рот, силясь что-то сказать, но тут же его закрыла. — Мог ли…мог ли Франческо дезертировать? Он ведь пошёл в его ряды ради нашей защиты, а не своего убеждения.       Тишина тянулась добрые пять минут. Внезапно, янтарные глаза Маргариты помертвели. — Как…как ты оказалась в Хогвартсе? — пересилив себя, спросила она. — Попросила защиты у Дамблдора, — последовал незамедлительный ответ, — И он согласился в обмен на помощь в борьбе с Тёмным Лордом.       Лицо Маргариты побледнело. Она подумала, что, возможно, Франческо тоже дезертировал. И что его никто не может найти, потому что он, как и эта странная девчонка, сбежал перемолотый в фарш. И где-нибудь на трассе посреди пшеничного поля остывает его труп. — Послушай…а ты ничего не слышала о моём брате, пока ещё… — она запнулась. Чёрные глаза девчонки сверкнули в темноте. — Никто из нас не знает друг друга в лицо, — оборвала она, — Никто не говорит свои имена. Наши имена знает только Тёмный Лорд. Даже если ты наденешь маску, без чёрной метки она не станет держаться на твоём лице.       Ответив так, она оставила Маргариту в гордом одиночестве. Разговор окончен.       Гермиона шла и оборачивалась, вся обратившись в слух. Шелест дождя и далёкие шаги, смех, голоса совсем незнакомые, свист сквозняка и дребезжание стекла в оконных рамах от сильных порывов ветра — всё казалось слишком громким.       Она вернулась в Больничное крыло, давно позабыв, зачем так спешила сюда. — Мадам Помфри, — окликнула Гермиона, предварительно заглянув за каждую ширму возле больничных коек. Ни души.       В газовых рожках слабо горело пламя, погружая лазарет в пурпурное одиночество, белый потолок потонул во тьме. Она ступала в сумерках, вцепившись в палочку, чтобы в нужный момент удержать рефлекс.       Она почти убила человека. Ещё одного.       Пальцы немели. Гермиона осознала, что не готова встретиться с мадам Помфри. Она скорее забьётся в тёмный угол под кровать, к монстрам, где ей самое место — во второй раз она не была уверена, что промахнётся. Она может попасть точно в цель, также не отдавая отчёта своим действиям. В кого-нибудь живого.       В судорожной оглядке она напоролась на свою койку в самом конце лазарета, сокрытую за белой ширмой. Гермиона сорвала с себя мантию и галстук, в последний раз оглядела мраморный пол и белые стены. По прежнему — ни души. Наверное, мадам Помфри спит или просто не выходит к ней из своего кабинета. Гермиона ткнула носом в подушки, накрылась одеялом с головой и поджала к себе колени. Стиснула рукоять палочки в кулаке. Её плечи дрожали. Почти убила. А если бы убила? Неужели, она может допустить такую промашку по своей глупости? Но мысль расстаться с палочкой заставила нутро сжаться. Что-то глубже и сильней на уровне подсознания подсказывало, что стоит ей расстаться со своим оружием, и наступит смерть. Где бы она ни была, палочка будет рядом.       Готова ли она пожертвовать даже чьей-то жизнью, лишь бы всегда быть при оружии?       Гермиона сжалась в клубок от инафернального холода, пробирающего до самых недр сознания. Зажмурила глаза.       Да, готова.

Глупо это отрицать.

***

      Гермиона появилась в Большом зале и рассеяла смуту. Словно зачарованные облака над их головами почернели. Разговоры прекратились. Вскоре какие-то девочки стали щебетать очень тихо, зловеще округлив глаза; слизеринцы вытянули шеи — в их сторону Гермиона старалась не смотреть, чтобы случайно не узнать бывших сотрудников. Она села поближе к тостам и джему, бодро соорудила четырёхэтажный сэндвич и быстро покончила с ним. Даже осужденным на смерть в тюрьмах приносят еду, которую они попросят. Первокурсники на подходе к ней смолкали. Вскоре их целая кучка набилась в конце скамьи, противоположном от того, где сидела Гермиона. — Угадай, кто?       Гермиона сжала зубы до скрежета, когда вчерашняя девчонка опустила ей на глаза ладони. Две первогодки, с которыми она пришла, завороженно застыли у дверей. — Я не помню твоего имени. — Ничего-ничего-ничего, — прощебетала девочка, усаживаясь рядом, — Запомнишь, когда я стану Министром Магии. Эй, Дилл, ты чего прячешься?       Дилл в гуще младшекурсников спрятал нос в тыквенном соке. — А ты чего колбасу с джемом ешь? Что, действительно вкусно? — Мне вкусно.       На третьем четырёхэтажном сэндвиче Гермиона вытащила из недр сознания насущный вопрос — да, теперь он стал насущным — как она будет учиться? Самое главное, зачем оно ей надо и когда она будет заниматься делами важными? Дамблдор любил не выходить на связь подолгу, а потом строить серьёзное лицо, ничего не объясняя. Но размышления вновь прервала девочка. — Ты скучная.       Гермиона скосила на неё глаза. — Я имею ввиду, что ты не та, кого представляешь, думая о Дурмстранге, — пояснила она, — Там же только мальчики учатся, разве нет?       Допрос длился недолго. По её соображениям, у Гермионы должна быть борода и длинный нос клювом, а ещё короткие руки с толстыми пальцами. Одри быстро теряла интерес к теме и переходила к следующей, не отвлекаясь от завтрака. Волей не волей, но ученикам приходилось садиться поближе к ним, так как места за столом становилось всё меньше. — Почему ты не с ними? — спросила Гермиона, указав на кучку младшекурсников.       Одри фыркнула. — А мне мамин друг говорит, что большинство людей — круглые идиоты. Он говорит, чтобы я делала то, что считаю нужным, а не смотрела на других. И я считаю нужным дружить с тобой, тебе ясно?       Как сказать Дамблдору ещё о двух крестражах? Она назвала три: он безусловно их проверит, может, успеет отыскать до января, что маловероятно — медальон Слизерина если и создан, то неизвестно, доставлен ли в пещеру. Когда Тёмный Лорд возьмёт Кикимера у Регулуса Блэка, чтобы спрятать крестраж? Тоже неясно. Если удариться в арифметику, то сейчас Регулусу Блэку уже шестнадцать, он должен быть или совсем скоро станет Пожирателем Смерти. — Смотри, у нас много общего: тебе нравится колбаса с джемом и мне понравилась, — загнула она большой палец, — А ещё ты здесь новенькая, да и я тоже. Предлагаю кола…коло…ка       Что предложит Дамблдор, когда узнает, что крестражи — правда. Она дала ему ориентир на лачугу Мраксов, где и должен быть перстень. Дамблдор возьмёт этот перстень, но решит ли уничтожить, увидев в оправе Воскрешающий камень, или же нет? Не стоило накладывать события её времени на это. Тогда Дамблдор знал, что Тёмный Лорд ничего не почувствует. Теперь же у них иная цель — собрать и уничтожить их разом, ведь Тёмный Лорд иначе всё поймёт, то есть теперь, пускай там и Воскрешающий камень, Дамблдор не поставит под удар кривой и косой, но план. — Коллаборацию?       Гермиону передёрнуло. Не дай Мерлин ему снова ходить с чёрной рукой. Умирать не время. Совсем никак. Но пока Дамблдор не убедится в её честности, и думать-то нечего. — Да, вот это вот слово.       Одри под боком щебетала без умолку. Она всё говорила про какого-то Мырли (так она прозвала Маркуса Лерой со Слизерина), и смеялась, что тот в поезде забыл свои штаны — между прочим, он второгодка. На её волосах действительно синька, это она тоже рассказала. Говорила, как много мама упиралась, и она решила покрасить голову без её ведома. Гермиона пропускала мимо ушей её лепет, рассеянно кивая и задавая встречные вопросы, наверняка очень глупые.       Целые двадцать лет. Мир маглов влиял на волшебников куда сильнее, чем они хотели думать. Ощущение очень странное. В который раз она натыкалась на него, ведь одно дело искать крестражи в одиночку, как она и планировала, и другое — оказаться посреди толпы, что думала и даже одевалась не так, как она привыкла. Всё кардинально по-другому. Пускай, в её памяти остались жалкие обрывки Хогвартса, различия на лицо. Старшекурсницы странно сочетали несочитаемое в одежде, белки их глаз терялись в ореоле из чёрной туши — Гермиона словно попала в картинку с конверта от отцовских пластинок. И даже Одри говорила очень странно, перекручивая слова так и эдак на манер этого времени.       Тем, кто из чистокровных семей, не хватало ручного пуделя. В них куда заметней дух этого времени: накрахмаленные воротники, что ни один не носил наручных часов, только на цепочке и только в специальном кармашке жилета. В противовес маглорождённым они ушли в викторианский Лондон. Гермиона впервые увидела жабо не в музее, кружевные оборки на рукавах — настоящий девятнадцатый век, и многие ученицы носили корсеты и длинные платья, их причёски были сложными, витиеватыми, с вплетёнными цветами. Волшебники во все времена носили на себе амулеты и прочие цветные камушки как предмет декора. Дорогие наряды и одежда выходцев из неволшебной Англии резко контрастировали между собой. Манеристые и принебрежительные — в это время война ещё не в ожесточении, чистокровные семьи не пришли в упадок.       Гермиона путалась в летящих мантиях, тяжёлом ажуре парфюма и стиле вечного лета эдвардианской эпохи чёрным, пукообразным сгустком чего-то иного. В её времени чистокровные не имели такой власти, как сейчас. Наряди Малфоя в костюм, подобный этим, тот скорчит морду и скажет, что такое должно быть запрещено носить законом. Гермиона знала наверняка, что это всё реально. Её больная фантазия не могла такое придумать. Страшно даже представить, как много времени тратили они на «воскресный туалет», чтобы просто позавтракать. А вот Маргарита как инди-версия Мерлина Менсона. Отпрыск великого рода Деркли носила ожерелье из черепов на шее, подводила глаза чёрным, её пальцы увешаны тяжёлыми железными перстнями.       Гермиона появилась на пороге Больничного крыла, когда наступил урок Трансфигурации. Она пролежала на своей койке до глубокого вечара, боясь пошевелиться и изъедая внутреннюю сторону щёк до мяса. Потолок плыл в жёлтых разводах, мерно тикали винтажные часы с кукушкой. Часы и правда красивые. Они стояли на столе мадам Помфри, циферблат в них маленький, пожелтевший от времени, но витиеватые стрелки шли секунда в секунду. Дверцу, откуда в полдень вылетала медная птичка, украшали завитки плюща и бутоны фиалок. Она вспоминала их малейшие детали, чтобы отвлечься от боли, и прикидывала, который час.       Мадам Помфри любила красивые вещи. Она пила кофе из кружечки чистого фарфора, писала очень красиво, старательно выводя буквы, её шею украшало ожерелье из настоящих ракушек, а на её столе и тумбах с настойками стояли горшки с цветами. Гермиона раньше не замечала любовь к красивой мелочи в ней.       Прошло несколько дней. Ей многое стало нравиться. Пускай, нравиться лишь вызывало дребезжание рёбер и кололо кончики пальцев. Нравилось спать без снов, нравилось скользить глазами по страницам книги, нравился их шорох и сияние пыли в ярких лучах, нравилось бездумно смотреть в потолок и свет от солнечных зайчиков на кончике носа. Нравился джем с колбасой, часы мадам Помфри. Тишина и тепло.       Нравился Джеймс Поттер.       Почти неуловимое чувство. Едва выцепишь из инфернального марева, но Гермиона хваталась за него исступлённо, как ни разу не хваталась за жизнь, свою или чужую. Джеймс Поттер говорил громко, улыбался зубами, шёл вприпрыжку — вот-вот и взлетит; его рубашка помята, галстук съехал с шеи, а кроссовки с цветными шнурками он никогда не стирал — оправдывался, что у магглов так сейчас модно. Он в основном говорил только про себя и был безмерно рад, что она слушает и не перебивает.       А познакомились они достаточно прозаично. Утром, на второй день занятий, которые она так и и продолжала заради спрокойстивия Макгонагалл прогуливать, Гермиона столкнулась в корридоре с Диллом, тем самым мальчиком, которого третировала Одри вчера за завтраком. Он вытаращил на неё глаза, завопил: — Это точно ты сделала! И если ты оторвёшь мне голову, об этом все узнают! — и скрылся за углом прежде, чем Гермиона поняла, о чём он.       Много ума не понадобилось. Она вспомнила Маргариту Деркли, вспомнила, какое заклятие в неё бросила, и поспешила со всех ног в ту часть замка, где это произошло. У стены, словно у арт объекта в музее, стояли, как она поняла, две старосты, и какой-то младшекурсник судорожно им объяснял, что он заблудился и наткнулся на это. Этим была чёрная до потолка стена. Стёкла, что вылетели от отдачи заклятием, Гермиона конечно вернула Репаро на место, но этого было мало. Место, куда попало заклятие, обросло чёрными, похожими на угли, наростами, и те, расползаясь по полу и кирпичам, выбрасывали в солнечные лучи клубящийся пепел. Воняло гарью. Так, будто горели покрышки или цистерны с кукурузой.       Семикурсник, один из старост, что стоял к ним спиной, вытянул палочку, но девушка рядом тут же перехватила его руку. — Не вздумай это трогать!       Да, трогать это не стоило. Гермиона только знала, что если прикоснуться, мёртвая мгла поползёт по коже подобно смертельному вирусу. Наконец семикурсник, что пытался дотронуться до поражённой стены, заметил её. Когда он стал в полуоборота, сердце Гермионы рухнуло в пятки. Он был выше ростом, широк в плечах, и имел привычку лохматить волосы на затылке. Он мельком посмотрел без узнавания на Гермиону, его лицо было до боли знакомым, и только глаза смотрели отчуждённо. — Вот так сюрприз! Ты же…новенькая, — он сощурился, силясь вспомнить, — Как там тебя звали? — Луиза, — подсказала Гермиона, внешне не подав виду, что хочет уйти как можно скорее. Очень сильно хочет. — Джеймс Поттер, — он выпятил грудь колесом и протянул ладонь. Гермиона нехотя пожала её, — Ты же с нами на курсе?       Его спутница была не намного ниже него, а когда Джеймс Поттер с ней заговорил, лицо её разгладилось. Лили Эванс — представилась она с дружелюбной улыбкой, хотя старательно искала у Гермионы рога и клыки — видно, Дурмстранг уже сделал её репутацию. Лили Эванс была синонимом аккуратности. Её медные волосы ниспадали до лопаток, чёлка заправлена за уши, манжеты рубашки и мантия выглажены очень старательно, а лакированные дерби начищены до блеска. Она вежливо извинилась за холодный приём, который они оказали Гермионе. — Да ну, ни у кого и в мыслях не было тебя унизить, — поддержал её Джеймс, — Ты просто… Слизень ещё умеет нагнать шороху, вот и всё. А ты порядочный человек, — Джеймс потрепал галстук Гермионы, — Раз попала на Гриффиндор, то и зря вся эта шумиха.       Лили возразила: — Факультет вовсе не показатель порядочности, Поттер, — она стрельнула глазами в Гермиону, — Мы всегда рады гостям, хотел сказать этот дурень.       Они препирались о чести и совести несколько минут. — Почему тебя не было на Чарах? — спросила Лили Эванс, в завершение спора ткнув Джеймса в рёбра, — Профессор Флитвик тебя спрашивал. — Не здоровилось. — В следующий раз предупреди меня, хорошо? — Лили не сердилась. — О, может ты знаешь, что это за херня? — вспомнил Джеймс про разрушенную стену, — Тебя ведь обучали тёмной магии?       Наверное, он сам в это не верил, раз разговаривал с ней. Джеймс был настолько непосредственным в общении, что выболтать правду куда проще, чем врать ему в лицо. Однако, Гермиона дождалась, когда Лили снова ткнёт его в рёбра и осадит за нетактичность. Она скосила глаза на первогодку, что заблудился и наткнулся на разгром. Именно он привёл двух старост. Мальчишка одними глазами указал на стену и уставился себе под ноги, мыском кроссовка пытаясь высверлить дыру в каменном полу. Лили сказала, что нужно привести сюда Макгонагалл, а лучше сразу Дамблдора. Джеймс спорить с ней не стал, но попросил походить подольше, чтобы не идти на Травоведение. Лили прописала ему подзатыльник. — Ну ладно, свидимся, — он в который раз ткнул Гермиону в плечо, — Тебя куда поселили вообще? — В Больничное крыло, — без задней мысли ответила Гермиона.       Лицо Джеймса вытянулось. — У тебя что-то болит? — Простудилась. — А я говорил Макгонагалл, что довозить учеников на лодках в дождь — херня идея, — Я за тобой зайду потом, — Гермиона вопросительно вскинула брови. Джеймс ничуть не смутился, — У нас вечеринка в честь начала года, а ты теперь с нами, хочешь того или нет.       Гермиона не была из тех, кого боль делала раздражительным. Она едва волочила ноги, хотела спать и была только рада, что не наткнулась на Макгонагалл по пути к кровати. Мадам Помфри даже головы от магловского журнала не оторвала, увлечённо решая в нём кроссворд, когда Гермиона прошаркала мимо неё и упала лицом в подушку.