ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

      В Джеймсе Поттере не теплились предрассудки и чужие сплетни, он видел самого человека, и пускай он был до крайности самовлюблён, его глаза горели и наполнялись интересом. Не презрением.       Джеймсу Поттеру многое могло не нравиться, но впервые Гермиона не знала, что конкретно. Ведь она, очевидно, не вызывала в нём неприязни. А Джеймс был честен с ног до головы, он бы лгать не стал, он говорил и делал именно то, что хотел делать, он сбивал правдой с ног.       И всё искал и искал в её лице отголоск на его старания. Гермиона не знала, что ему ответить. Она давно потеряла нить их разговора, но понимала одно: он всё пытается в ней увидеть что-то более-менее понятное, а видел только сгусток синего холода и чуял от него запах больницы. То ли недостаток опыта, то ли ребяческое нетерпение не позволяли ему увидеть дальше её серого лица и сухой улыбки на нём, дальше жадного внимания к его словам, дальше задумчивого мгновения перед тем, как дать ответ.       Джеймс Поттер вырос в тепле, что так ей нравилось, вырос в шорохе страниц и сиянии пыли, и остался ребёнком своих родителей, растерянным в тумане будущего. Но не страха. Гермиона же с самого детства боялась собственной тени, она была уверена в своих способностях, но и слишком рано поняла, что мира вокруг действительно стоит бояться. В ней не было благородства, не было чести, но была режущая совесть и руки, готовые тянуться к теплу сколько угодно. Она последовала за друзьями, и всё же сбежала, бросив тех, кто остался, но в ней уже не нуждался.       Трусливо? Трусливо будет шагнуть с парапета раньше срока, а она самый большой храбрец, раз так спокойно смотрит в глаза человеку, чьего сына предаст. Пускай и посмертно. — Мне совсем не понятно, чего все взъелись, — между делом заметил Джеймс, — Лили ты нравишься. И не смотри так, я это точно знаю. Ей когда кто не нравится, она губы поджимает и делает лицо Макгонагалл.       Джеймс сказал, что у него есть друг, у которого ещё есть друг, и у этого третьего тоже есть друг, которые тоже этого не понимают. — Ты о чём вообще? — кажется, она что-то пропустила.       Он стал в красках расписывать, что этот его второй друг вообще душка, зовут его Ремус Люпин, что он мухи не обидит и чуть что, Луиза, иди к нему. Гермиона сказала, что пойдёт, и Джеймса унесло на тему о кальмарах, как Ремус Люпин однажды превратил шляпу какого-то слюнявого ублюдка в кальмара, и тот сожрал все его мозги. Джеймс увидел, что она не верит, и вскользь посоветовал у него спросить. Гермиона ляпнула, что кальмары мозги не едят. — Ещё как едят.       Джеймс имел странную привычку, как и Одри, скакать с темы на тему. Он мигом забыл про кальмара, только сказав, что его третьему другу не понравилось искать слюнявому ублюдку новые мозги, и они решили оставить его так. — Он и без мозгов остался такой, как был. Не бойся, если увидишь, сразу его узнаешь, — он очень уртрированного описал Снейпа, вздрагивая от напускной неприязни, и с чего-то добавил, что тот пьёт кровь миссис Норрис по вторникам, — У меня ещё есть друг, у которого есть вот те два других. — Почему не скажешь, что все трое — твои друзья? — отозвалась она.       Джеймс отмахнулся и сказал, что она этого никогда не поймёт — такая вот тонкая материя. Не для каждого. — Так вот, к моему первому другу иди под страхом смерти. Он вообще миллион из десяти, и если не Лили, я бы на нём женился. Я серьёзно, только… — Джеймс заговорил страшным голосом, — Не спрашивай о его семье и лучше ему в глаза не смотри — окаменеешь. Он иногда злой как бешеная собака, загрызёт и поминай, как звали.       Гермиона пообещала, что к нему не полезет. Джеймс был чем-то крайне доволен. — Видно, ты порядочный человек, — сказал он снова, заведя её на живую лестницу.       Гермиона спросонья всё щурилась и только чудом не провалилась в ложную ступеньку. Сон получился будто в горячке, сквозь его обрывистый монолог проступало жжение под кожей, и вскоре эта боль возросла по экспоненте, вырвав из головы все мысли. Словно она утонула. Рухнула на дно камнем. Свет разбивался о водную толщу, звуки неразборчивы. Воздух в лёгких кончался. Тупик. Кто разбудил, кто увёл к портрету Полной Дамы, и кто тянул за локоть дальше, на верную погибель — всплыло к поверхности последними пузырьками кислорода. Ей безразлично. Болели зубы, кости словно наезжали друг на друга, растягивая мышцы и перекручивая кожу. Джеймс говорил и говорил — он был частью этого лихорадочного сна, его голос вступал в резонанс с гулом крови в ушах, и Гермиона следовала за тенью его фантома шаг за шагом.       Много шума. Он вре́зался в подкорку и расстроил звучную мелодию забвения. Много внимания. Едкого, кислого как протухший кефир, до тошноты пристального. Много Элиса Купера. Кажется, пластинка крутилась по кругу из раза в раз, или музыка отдавалась эхом в пустой от мыслей голове столько, сколько вдохов она делала, пытаясь не задохнуться в пьяном дурмане чужого парфюма и косых взглядов.       У подруги Лили Эванс, девчонки с пушистой копной волос на голове, были смешные серёжки. Никогда таких не видела. И почему на ум пришла Полумна Лавгуд? Кто это вообще? Хоть убейся, а не вспомнишь. Но серёжки смешные — большие, блестящие, кольцами, и словно держась внутри обруча, в них повисла лягушка из проволоки. Или то ящерица? Лили поздоровалась, она словно только сейчас стала рыжей и вся светилась от радости. Её подругу звали Мэри Макдональд, Джеймс что-то ей сказал, она сощурилась, но смешок сдержать не смогла. Лили вперила глаза в Гермиону. — Слушай, тебе не плохо? — голос её переменился, — Ты очень бледная… Поттер, придурок, ей же плохо!       Джеймс скосил на Гермиону глаза, спросил, плохо ли ей, и, получив отрицательное мычание, утащил подальше от слишком ответственной Лили — так он сказал. Джеймс всё хлопал её по плечу, отчего колени грозились выгнуться в другую сторону, и говорил, что чуть что — она сможет уйти в любой момент. В любой, Луиза, но уходить ты не захочешь. Мы неделю закупали огневиски, и пол-лета искали что-то, кроме Иглз.       При этих словах Гермиона заметила, что музыка в патефоне другая. Хочет, не хочет…какая разница? Она хотела, чтобы рубашка под мантией не окрасилась багрянцем хотя бы до момента, когда она действительно сможет уйти. Проще подождать. Едва-ли Джеймс найдёт хоть одну отговорку поводом, чтобы уйти. А не найдёт, и заподозрит. А заподозрит, и прощай его лепет и терпеливое любопытство.       Питер Петтигрю больше похож на Шляпника из «Алисы в Стране чудес», чем на крысу. Разве что не безумен. Его глаза блестели таким диким огнём, что с первого взгляда и не поймёшь, на кого он смотрит. Зрачки метались. Комкая в кулаке левой рукав кофты, его правая рука была деревянная, когда Гермиона её пожимала. Следом он спросил, не та ли она новенькая из…из… Дурмстранг вылетел у него из головы, и Питер умолк. Гермиона ответила, что да, она и есть, и наплела ещё с короб несвязных слов, чтобы отвязаться от его пытливого взгляда. Провалиться в диванных подушках было приятно, кости заныли, глаза стали закрываться сами собой.       И это состояние, как обычно, тянулось недолго. Состояние прострации мозга от болевого шока, дальше — хуже. Нужно успеть до этого «хуже», иначе и по щепкам не собрать, не разжечь, того и гляди, чтобы хоть вспомнить, что ты такое. Но всё же…       Такого она не выдумает никогда. Это не галлюцинация, пускай взгляд плывёт, а сознание далеко от тела, весь сумбур вокруг — не галлюцинация. Не дурацкая фикция, не миф и не картинка из сна.       Реальность. 1977-й год.       Приторная и сладкая как торт в глазури, и Элис Купер — они действительно слушали Элиса Купера. Чёртовы семидесятые. То, чего и в кассетах днём с огнём не сыскать, и этот патефон — раритет. Взять и продать бы подороже кому-нибудь за сорок, кто также в 77-м думал, что вся жизнь впереди. Неужели кто-то вроде Профессора Люпина наденет этот пиджак в серебряных стразах, что больше на два размера и режет глаза? Мог ли похожий на мертвеца Сириус Блэк нацепить на нос очки в оправе сердечками и опустить иглу на пластинку Джима Моррисона? Как в плохой комедии. Однако… Да, мог.       Завтра утром воспоминания об этом вечере разбудят её мигом и толкнут на поиски способа вернуться в 98-й. Сегодня её ничем не удивить. Мрачная тень с чердака воспоминаний больше напоминала не монстра под кроватью, а тех ублюдков под окном в три часа ночи, которые обязательно разбудят тебя пьяной руганью и дракой с бомжами под грохот выхлопных труб мотоциклов.       Среди стразов и ультрафиолетовых юбок Сириус Блэк мелькал чёрным, большим пятном. С круглыми очками на носу, мишурой на шее, и всё же — чёрным пятном. Он, как и Хагрид, казался грозным на вид, почти как Вилле Вало и всё такое, и настолько сильно выделялся, что дух семидесятых — такой, каким его представляла Гермиона — просто исчезал. Пытаясь стащить с себя шкуру Блэка, в которой Сириус если не задыхался, то был готов удушить себя сам, он криво отстригал чёлку и заправлял её за уши, зарекался говорить по-французски, и наверное так сильно отличался, потому что это мало ему помогало. Если двенадцать лет Азкабана не вытравили из него чистолюбивое воспитание аристократа, то Роберту Планту и подавно. — Ты знаешь, кто такой Джон Адамс? — Кто-то из президентов Америки…второй президент? — его лицо плыло в разноцветном полумраке, а голос в множестве других голосов и кряхтении патефона.       Мучение в праймари даром не прошло. Может, чёрное пятно напротив удивилось. Оно не сразу ответило, потом Джеймс начал что-то лепетать про…про…       Гермиона действительно проспала всё, что было между диванными подушками и этим вопросом. Когда её потянули на ноги, сладкое забытьё выбило из лёгких одним точным и метким разрядом боли.       Гермиона задохнулась, вырвала свою руку из чьих-то пальцев и сжала зубы до шума в ушах. Кажется, никто не заметил. Джеймс опустил ладонь ей на спину, и Гермиона как заведённая отозвалась: — …закружилась голова.       Номер прошёл. Чёрное пятно приобрело яркие очертания. Сириус задрал очки на макушку, странно ухмыльнулся и что-то сказал про аллегатора. Какой к чёрту аллигатор? Гермиона так и спросила — он ответил, что Джон Адамс держал в своей ванной комнате аллигатора. Гермиона вжала голову в плечи, тут уж Джеймс встрепенулся и забормотал совсем уж невнятно.       Сириус не сильно-то изменится за двадцать лет. Вид апатично-скучающий на его лице создавал ощущение, что это не он донимал Гермиону, а совсем наоборот. Даже подвыпив и выкурив как минимум несколько сигарет — от него и в этом времени несло никотином, — Сириус отреагировал на слова Джеймса в своей манере: изящно вскинул брови и качнул головой: — Скоро это и так будет известно, — он снова посмотрел на Гермиону, — Как там тебя…а, в прочем, не говори. Я не запомню.       Он сказал, что Джон Аддамс натолкнул на дельную мысль. Слова про поезд, Зелёных и острое чувство справедливости смешались в рассказ, который она не запомнила, и именно он стал причиной аллегатора. — Мы затащили аллигатора в ванную Слизерина, — сократил Джеймс.       Сириус добавил, ткнув в плечо Гермиону, что они совсем не виноваты, что её, такую порядочную (со слов Джеймса), чуть взашей не гнали на Распределении. — Нас там не было. Мы как раз затаскивали Аллигатора в Подземелья.       В Джеймсе тлело благородство. Наверное, Сириус только и делал, что не понимал, в чём вся проблема, но у Сохатого на уме было нечто возвышенное, наверняка повторял про себя он. Гермиона об этом не думала. Сквозь всполохи боли она плохо разбирала о чём речь. Сириус выражался странно. В какой-то момент пол ушёл из-под ног, а он остался где-то на верху, в сиянии приглушённого света.       Он взобрался на стол и затащил Гермиону следом совсем без предупреждения. Волшебная ладья зашипела у неё под ногами. Чья-то партия безвозвратно прервана. — Дамы и господа, — торжественно начал Сириус, и когда Элтон Джон на патефоне умолк, воцарилась гробовая тишина. Нога Гермионы соскользнула с кромки стола, но он снова потянул её за локоть, — Произошло недопонимание. Сохатый уверен, что несправедливость — пусть так — я хочу это исправить. Этого прекрасного человека, — Сириус обхватил её за плечи, — Да, мы знакомы пять минут, но я уверен, что ей не хочется меня вздрючить… что-то не так?       Какая-то девочка-пятикурсница, вытаращив на Гермиону глаза, тихо ответила: — Так она же из Дурмстранга… — но слышно её было очень даже хорошо.       Гермиона поняла, что её сейчас вырвет. Или она растянется под столом от болевого шока быстрее, чем это произойдёт. — Ты хочешь меня убить? — спросил Сириус у Гермионы, — Не знаю, выпотрошить, изувечить, изнасиловать, голову мне оторвать и всё такое?       Гермиона уставилась на него. Или куда-то сквозь. — По глазам вижу, что нет. А это просто замечательно, — сардонически ухмыльнулся он, — Тёмная магия всего лишь инструмент достижения какой-нибудь отвратительной цели. У этого человека такой цели нет, а значит, даже если может, применять она её не станет.       Интересно, будь он трезв, мог бы такое сморозить? Или ему метку показать, чтобы успокоился? — Так может, она кого-то ещё хочет…ну вот всё, что ты перечислил… — вступил в дискуссию какой-то шестикурсник, — Блэк, ты не пуп земли. — Три четвёртых этой школы жаждет моей крови, — парировал он, — Может, она хочет кого-то другого отправить на тот свет, она не признается. Но если не хочет меня, предателя крови, осквернителя рода, прогнившее отродье и что там ещё было… — он посмотрел на неё в упор, — Ты же не хочешь? — Гермиона покачала головой, — Что и требовалось доказать. Прошу любить и жаловать.       Сириус спрыгнул со стола. — Очевидно, что она не Пожиратель Смерти, — последнее, что она услышала.       Всеобщий ступор длился куда дольше этого странного «выступления». Гермиона слезла со стола неуклюже, как ребёнок, в полной тишине. Забвение рассеивалось, осознание растекалось по затылку мигренью.