ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

It's been a long time, been a long time,

Been a long lonely, lonely, lonely, lonely, lonely time.

Это было долго, долго,

Долгое время одиночества.

Rock and Roll — Led Zeppelin

      Оказалось, когда на плечах ответственность, колени подгибаются, и стоит упасть — вряд-ли встанешь на ноги снова; когда каждое слово может убить тебя, каждый поступок — убить другого, и новый день неумолимо толкает к пропасти, свобода кажется лишь далёкой мечтой. Огромной, далёкой мечтой.       Ради которой было не жалко терпеть побои, ведь она знала в таком случае, что бессильна и ничего не изменит. Пожалуй, те четыре месяца она только и была, что свободна. У неё не было никого, за кого стоило рвать глотки, не было сил, чтобы делать это, и не было совести, чтобы упрекать себя за это. Боль была лишь небольшой платой за вседозволенность, и она стала тем, кого ненавидела и кто ненавидел таких, как она. Знал бы Том Реддл, как много шло к нему ради этой больной свободы. Ради желания, пустого и дикого, скинуть с себя всю ответственность, поддаться мысли, что «раз я ничего не изменю, то пускай хоть останусь в живых» — на выгодной стороне. На лучших условиях. Там, где тебя и тех, кого любишь, не убьют, не зарежут и не вырвут из их собственной плоти. А Гермионе было и того лучше — она никого не любила. Но сейчас из-за этого куда труднее — зачем она здесь, если никем не дорожит? Тупой эгоизм взыграл своё.       Тупой, человеческий эгоизм. Она всё ещё человек. Человек, откинувший детские заблуждения. Гарри был её дорогой к этим людям, чьи молодые и знакомые лица не вызывали в ней ничего, кроме желания сбежать. Чужие. Ей не родственники и не друзья, она по ошибке здесь, глупо ныть и глупо это отрицать. Герой поневоле. Гермиона молча следовала по пятам за своим разумом, как привыкла с детства — отвернуться, закрыть глаза и делать то, что лучше, логичнее, правильнее. Меньшее из двух зол, хлипкое соглашение между тем, что надо, и её совестью. Разум насмехался над чувствами. Ему хорошо, когда они пропадают. И ему снова плохо оттого, что чувства появились и теперь стали непонятными, отрывочными. Как в судороге. В помешательстве. Это ненормально — повторял он. И слишком часто молчал в неведении, что сказать ещё.       Её нога быстро-быстро отбивала дробь по паркету, глаза слезились, в горле сухо и писать не получалось. Буквы получались причудливыми. Иногда она писала печатными, пропускала артикли, роняла на стол голову, выпускала перо из пальцев и то оставляло чернильные кляксы на тетрадном листке в клеточку, который она попросила у кого-то спереди. Невозможно долго. Нестерпимо. Сердце то замедлялось, то шло в пляс и бросало в голову сбивчивую трель беспорядочных ударов. Слизнорт тянул шарманку на фоне. Она упала лицом в стол, а когда очнулась под конец урока, тетрадный листок повис перед глазами, прилипший чернилами к её лбу,       »…словно марионетки» — ярко отпечаталось над её бровями в корявом почерке эпилептика. — Мисс Луиза, я бы хотел попросить. Да, вас. Так вот, можете остаться после урока, мне нужно с вами кое-что…       Слизнорт запнулся. Промычал что-то в усы, указывая на свой лоб. Гермиона отодрала листок. Он громко ступил на паркет, гулко прошелестела его мантия. Следом его голос стал громче, внушительней, и он весь подобрался, когда сказал: — Мистер Люпин, мистер Блэк, прошу вас тоже задержаться. Молодые люди, я вынужден…вынужден задержать вас. Вам, видно, интересно: почему? — он сам и ответил на свой вопрос: — У меня есть веские причины полагать, что это вы сыграли с учениками моего факультета гнусную и дурную шутку. — Да неужели? — со звуком голоса Сириуса Блэка у неё заболели рёбра. Профессор Люпин толкнул его в плечо. — Можете сказать нам, в чем дело? — вмешался он тут же. — Мне кажется, вы хорошо поняли меня… Все случаи розыгрышей над учениками моего факультета сугубо ваших рук дело, и, знаете: вы, молодые люди, всё больше и больше наглеете! — взвизгнул Слизнорт на последнем слове, — Я не намерен терпеть это более. Скажите только…мистер Блэк или вы… — тут он призадумался, — мистер Люпин, кажется. Чья это была задумка? — Какая ещё задум…       Два звука произошли одновременно: профессор Люпин снова толкнул Сириуса, обрывая его вопрос, и Слизнорт гаркнул: — Крокодил в ванной комнате моих учеников! Крокодил…уму не постижимо! А если бы эта…эта зверюга отгрызла кому-нибудь ногу? Вы об этом подумали, уважаемые?! Подумали ли вы об этом? — Он ручной, профессор, — ничуть не смутился Сириус, — Я его вот этими руками кормил, и все пальцы на месте, как видите. — Чем вы его кормили? — Как раз в тот вечер собирались.       Повисла тишина. Следом — толчок в плечо. — В разумных пределах, — добавил Сириус с усмешкой. Профессор Люпин наверняка потёр переносицу сейчас, он всегда так делал.       Внезапная идея заставила Гермиону встрепенуться. Сириус вчера сказал, что их не было на Распределении, а значит какой-то промежуток после тоже. Слизнорт открывает рот, набирая побольше воздуха. И где-то на половине этого действия Гермиона его перебивает: — Аллигатора…сэр.       Наверное, она могла пожалеть об этом. Поступок странный и скорее компрометирующий ещё больше, чем полное бездействие. — Повторите, мисс…       Слизнорт вытянул шею, профессор Люпин вздрогнул: видно, он не знал, что в классе есть ещё кто-то, Сириус вытаращился на Гермиону, разгадав дрянную задумку сразу. Или ей так показалось. Гермиона откинулась на спинку стула, вытянула ноги и пояснила. — Аллигатор, сэр. Знаете, у крокодилов и аллигаторов много общего, но они — не одно и тоже. Так вот, я утверждаю, что то был аллигатор.       Смотреть им в лица не хотелось. Почему-то с далека она ещё могла думать, что это одноразовое кино, испорченная плёнка, двадцать пятый кадр и всё такое. Но когда их взгляды — взгляды мертвецов — сошлись на ней, это убеждение таяло как первый снег.       Молчание нарушил Слизнорт. Он странно хрюкнул, шаркнул подошвой туфель по паркету, его мантия вновь зашелестела. — Так вот оно что, мисс Оруэлл…вы им помогли. — Так, нет, подождите, — попытался вмешаться профессор Люпин, но Слизнорт ему не позволил: — Я вызову сюда вашего Декана! — взвизгнул он снова, — Сию же минуту…не вздумайте никуда уходить, вам это понятно? И нет, молодые люди, я ничего не буду слушать. — Её с нами не было, — всё пытался сказать профессор Люпин.       Сириус таращился на них троих по очереди. Слизнорт большими шагами пересёк кабинет, на мгновение задержался у её стола и вышел за дверь, громко ею хлопнув. Гермиона оторвала глаза от потолка. Горизонт поплыл, пальцы похолодели, но она без труда выдержала нападок паники. — Так, ладно, что это было? — очнулся профессор Люпин.       Выглядел он, однако, странно. Здоровым человеком. Не настолько худой, в одежде идеального состояния, даже Гермиона не могла так завязать галстук, а ещё совсем не взволнованный, видно третировали его далеко не впервые. У него нет щетины с проседью, ввалившихся в чёрные круги глаз, и руки не тряслись от недомогания. Только косой шрам поперёк лица, под чарами очевидно, ведь с далека он не так заметен, напоминал его взрослого. — Это серьёзный проступок, и да, мы его совершили, — не дождавшись от неё ответа, продолжал он, — Но для чего ты, я не могу понять…тебе не стоило это делать. Тебя никто не знает, а ты… — Ладно, мы поняли. — Сириус перебил его. — Профессор сказал мне дождаться конца урока, хотел со мной что-то обсудить. Но вдруг он решает отчитать вас, совершенно забыв, что я тоже тут, и мне по-твоему нужно было молчать, хотя… вроде ты вчера нечаянно упомянул об аллигаторе при мне, это явно был какой-то секрет и всё такое… — Вроде я? — захохотал Сириус Блэк, — Ты пялилась на меня вчера весь вечер. И ты отлично помнишь, что я говорил, а что нет.       Гермиона плохо помнила, что было вчера, но придумывала на ходу с завидной быстротой: — К тому же, ты всем доказал, что я…не помню, что, но я благодарна. Это моё «спасибо».       Гермиона сухо улыбнулась. Корявое объяснение Сириус понял по-своему: — Ладно, вопрос исчерпан.       Сириуса Блэка знала не очень хорошо. Он раздражал её тем, что курил на кухне, а больше — ничем. Но спасти кого-то от смерти достаточно, чтобы понять, как он к ней относится. И Сириус Блэк не относился к смерти никак. Всё, что вычленила она из памяти, смятыми и отдельными кадрами проносилось перед глазами, когда Гермиона смотрела на него. Нехотя. Делать это не хотелось, каким бы красивым он ни был. И впервые ей стало противно от мысли, что ни раз проносилась в её голове ещё очень давно.       Мысли, что он хотел умереть тогда, в Отделе Тайн. В её памяти он оживал жутким одноимённым чучелом. «Беверли-Хиллз» на телевизоре коробкой, полная пепельница окурков, тяжёлый взгляд, и эмоции если не резкие вспышками, то наигранные. Наверное, именно так сходят с ума. Когда начинают понимать это головой. Сириус Блэк был заперт в клетке из костей своих друзей, с цепкими пальцами одиночества на горле — он ведь жуть как не любил оставаться один. Это, пожалуй, самое яркое в нём — жажда быть с кем-то живым хотя бы в одном доме. Себя живым он не считал.       Гермиона в свои шестнадцать хорошо знала, что ничего не знает. Страх перед грядущей войной холодил позвоночник. Ни в чем не уверенная, поглощала тонны заклятий и зарывалась в печатные строки, эдакие прятки с холодной паникой. Но глядя на него, понимала слишком хорошо — это в сотни раз больней полёта в кусты роз. И пускай Сириус только держался инфантильным придурком, в реальности таким он не был. Ни сейчас, ни тогда. Ведь кем нужно быть, чтобы выдержать двенадцать лет в Азкабане? — …зубастым чудовищем! Пугать их зубастым чудовищем! Это нисколько не остроумно, нисколько не весело, это…это отвратительно! Низость! Отвратительная низость!       Продолжал Слизнорт тираду, стоя по правое плечо Минервы Макгонагалл. Лицо у той мрачнее тучи. И не проделка тому виной, понимала Гермиона, совсем не проделка. Когда Слизнорт закончил, Макгонагалл поочерёдно посмотрела им в глаза. Когда Гермиона встретилась с ней взглядом, Минерва вскинула подбородок и сказала: — До осенних каникул вы трое без Хогсмита.       И была такова. Ни приватных бесед на тему мадам Помфри, ни причитаний, что Гермиона — ошибка, или какой-нибудь лоботомии с препарированием её умыслов, распорядка дня и всего такого. Макгонагалл круто развернулась на каблуке и покинула кабинет. — Вы решили, что раз я здесь, то урока не будет, мистер Поттер? — в коридоре раздался её голос.       Не попрощавшись, Сириус выскользнул из кабинета, следом — профессор Люпин, он извинился и тоже ушёл, и Гермионе ничего не осталось, как мельком глянуть на Слизнорта и тоже удалиться. Джеймс удивлённо отшатнулся, когда заметил Гермиону. — А ты что тут делаешь?       Минерва Макгонагалл посоветовала поспешить, и когда звук её шагов стих, Джеймс повторил свой вопрос. — Кое-кто соврал, что помог притащить к Зелёным аллегатора, — профессор Люпин тяжело вздохнул, — И я не совсем понимаю, зачем.       Джеймс изумлённо уставился на неё. Гермиона сказала: — Я не говорила, что помогала. — Хочешь сказать, он тебя неправильно понял? — Джеймс поверит скорее в это, чем в то, что Гермиона влезла в неприятности таким глупым образом.       Сириус не дал ей ответить. Он скомкано разъяснил, что дело в остром чувстве справедливости Луизы, и что он не видит в этом проблемы, и что, в конце концов, это её дело. На самом деле, подозревала Гермиона, Сириусу просто надоела эта тема. Джеймс выслушал его. Постепенно он становился довольным, как умасленный кот, чему-то своему кивнул и сверкнул улыбкой: — Я говорил, что Луиза порядочный человек.       Профессор Люпин представился и попросил называть его просто Ремусом, а Сириус что-то сказал про свою далёкую тётушку Луизу, и что та ела слизняков в каждую годовщину своей свадьбы. Сириус предположил, что жрать слизняков, видно, куда круче, чем вспоминать каждый год, что ты женат. — Словно марионетки, — прочитал Джеймс надпись на её лбу, — Это твой конспект по Амортенции или что? Я неделю назад заклинание выучил одно…надеюсь, сработает.       Он вынул палочку с кармана мантии и ткнул ею в лицо Гермионы. Счастье, что её палочка за поясом юбки и дотянуться она не успела. — Убери. — Так и будешь ходить? — смеялся Джеймс.       Гермиона стиснула челюсти до шума в ушах. — Убери… пожалуйста.       Джеймс перестал улыбаться, открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не произнёс ни звука. Гермиона проследила за тем, как он отошёл на шаг, как закрыл и открыл глаза, будто пытаясь согнать наваждение, как отдёрнул себя, потянувшись взлохматить волосы на затылке. — Ладно, на чём мы там остановились?       Сириус умыкнул его под локоть, не глядя на Гермиону, и продолжил прерванную тему. Ремус что-то сказал ей, вроде, что Джеймс не такой уж плохой волшебник, хотя на вид и не скажешь. Гермиона не слушала. Ближе к ужину злополучная стена стала новостью. Минерва Макгонагалл дала указания Лили и Джеймсу никому не говорить о инциденте в том коридоре, однако Дилл — это наверняка был он — сбежал раньше, чем Декан смогла его предупредить. Дилл и был причиной поднявшийся суеты. Когда это произошло, Гермиона лежала в Больничном крыле, вытянув руки по швам и глядя в потолок. Единственное «удобное положение», при котором кости не изгибались бантиком, пускай мадам Помфри поила её костеростом несколько дней подряд.       Этот вечер кончился также неприятно, как и все до него. Дюжина зелий, чистые бинты и отчуждение мадам Помфри. Борозды на костях, разорванное мясо, раны, что не хотят заживать, и высокий-высокий потолок. Мгновенные вспышки ясности, когда заклятие стягивало обугленные края её кожи. Только боль и проясняла сознание, ну не тривиально ли это? Все странно на неё смотрели. Кто «все»? Она не имела понятия. Только чувствовала, как сужается круг, как давят на неё немые вопросы на незнакомых лицах, как холод вонзается иглами под кожу. Странности были повсюду, нутром чуяла, что даже воздух искрится от недоброго знамения. Гермиона ждала, что теперь Одри будет молчалива. Но девочка с ловкостью подбирала темы для разговоров и нескончаемо лепетала о чём-то и за завтраком, и за обедом, и могла за ужином, не проспи его Гермиона.       Агата Кристи советовала относиться безразлично к тому, что невозможно. Гермиона ждала, когда Дамблдор вернётся с перстнем Мраксов или без него, терпеливо, почти безучастно. Бессмысленная канитель вопросов проносилась в голове. Что, если не найдёт? Что, если Воскрешающий камень лишит его здравого смысла? Что, если Дамблдор погибнет не вовремя или даже то, что он узнал о крестражах раньше, может разломать ход времени? — Вот, вдруг тебе…пригодится.       Что, если Франческо Деркли не должен был пропадать? Бесследно. Безосновательно. Очень и очень фальшиво.       Маргарита нашла её через три дня после их последней встречи. Рыжая видела в Гермионе своего брата, наверняка запах спирта и крови мерещился ей в кошмарах, без сомнения, что Маргарита Деркли боялась посмотреть правде в лицо: если Гермиона и найдет Франческо, то либо мёртвым, либо фантомом, точкой в пространстве, где от него и мокрого места не осталось. Как от неё самой. — Это он полгода назад.       Маргарита тянет Гермионе фотографию, сделанную на Полароид. На ней трое: Маргарита, её брат и мужчина — высокий, сутулый, с землистым лицом.       Гермиона округлила глаза. — Это… Профессор Бёрджесс?       Тот самый, что утверждал — племянник судьи Уоргрейва не виновен в исчезновении дяди. — Да, Ширли мой дядя…чего ты так удивляешься?       Гермиона несвязно промычала, что они не похожи. Маргарита пожала плечами и ткнула облупленным черным ногтем в фотографию: — Чес на него похож. Или хотел быть похож.       Франческо Деркли стоял по середине, вытянув руки, он держал камеру. Чёлка падала на глаза, черты лица распознать трудно, ведь он шутливо оскалил зубы и сморщил длинный нос. Угадывалась в нём болезненная худоба Бёрджесса и его глубоко посаженные глаза. Одет в макинтош, шарф в горошек вздыбился над воротником, вспышка Полароида засветила глаза едким красным, но они точно были тёмными. Справа Маргарита, ниже его на пол головы. На фоне брата и дяди она смотрелась совсем дико, гримированная под корпспейнт или что-то вроде того. Свет камеры оставил от её лица только глаза в чёрных разводах и такие же губы, её красные волосы блестели от лака, зачёсанные назад.       Бёрджесс стоял поодаль. За эти полгода он похудел и помрачнел, а на фото смеялся искренне, моргнув в момент съемки. — Он тогда ещё не был…ну ты поняла, — Гермиона сунула фото в карман, — Через месяц он получит метку, через два — лишится глаза. Глупая случайность… Страуд предложил ему протез, но Чес отказался и где-то нашёл пиратскую повязку. Ширли говорил, что за деревянной ногой далеко ходить не придётся, — она грустно усмехнулась и понизила голос на манер Бёрджесса, — я сломал швабру, приделаем как-нибудь и будет, как нов…       Её голос сорвался. Гермиона ощущала неприятное жжение в горле, будто наелась перца, и если Маргарита расплачется, она наверняка начнёт чихать. — Ты говорила, что вы подавали объявление в Скотланд-Ярд. Из этого что-нибудь вышло? — на одном дыхании спросила Гермиона. Ответ делу не поможет, но так она надеялась вернуть Маргариту в колею и не тратить попросту время.       Маргарита подняла на неё взгляд, блестящий в темноте, и сказала: — Нет, не помогло.       Последовала недолгая пауза, после которой Маргарита добавила: — Они сказали, что Франческо — не первый их случай. Точнее…на момент, когда мы были в участке, у них пропало с десяток людей. Надеюсь, хоть эта информация будет тебе полезна.       Маргарита проговорила последние слова ядовито, брезгливо скривив губы, но Гермиона уже не слушала. Она, не попрощавшись, развернулась и вышла из пустого кабинета в беспамятстве, не ведая, куда идет и зачем. Ноги заплетались, её качало из стороны в сторону. пропало

с десяток

людей…

      Также бесследно. Также, как Франческо Деркли, также…как Саймон Уоргрейв. Ей нужно к дяде Маргариты, к Ширли Бёрджессу, следом в Скотланд-Ярд и какая-нибудь маггловская газета. Ей нужно…к Дамблдору. — Да постой ты! — Маргарита догнала её. — Я хотела, давно хотела тебе отдать.       Гермиона обернулась нехотя. И обомлела. — Что она у тебя делает? — Да ты послуш… — Выброси её, сожги, начерта ты принесла мне её обратно? — Гермиона отшатнулась, развернулась и быстрой походкой постаралась уйти, но Маргарита вцепилась в её плечо: — Нет, ты никуда не пойдёшь, пока не заберёшь своё! Ты сказала, что найдёшь моего брата! Как ты найдёшь его без этого?       Маргарита всунула в руки Гермионы её маску слоновой кости, треснувшую по диагонали. Маска была тяжёлая, закрывавшая только лоб, глаза и нос, тёплая от ладоней Маргариты. Гермиона помнила, как впервые её получила, как Август — человек, с которым она искала утерянный крестраж — дал ей сухую сурьму в плоской каробке, показал, как её втирать на веки и под глаза, чтобы в прорезях были видны только их белки. Так лицо в маске и в тени капюшона становилось неотличимо от черепа.       Гермиона скривила губы. — Ещё скажи, что я не должна была её снимать, — Маргарита фыркнула. — И всё это время она была у тебя? — Гермиона огляделасть, но утонувший в сумерках сводчатый коридор был абсолютно пуст, — Почему ты не отдала её сразу?       Маргарта хохотнула. — Я хотела отдать её ещё три дня назад, но вы, маменька, были не в настроении. Ваше художество на стене обсуждает вся школа, если вы не заметили.       Маргарита стащила с плеч кожаную бомперку на несколько размеров больше, расписанную карикатурами на всякую нечисть, вырвала из рук Гермионы маску и сунула её во внутренний карман: — Вот, видишь? — она встряхнула куртку, — Не выпадет, я так три дня ходила и ничего. Если тебе её негде оставить, забирай с курткой, будешь у сердца носить как я носила. Ты сама сказала, что вы друг друга в лицо не знаете, будешь искать моего брата среди таких же, как он и ты.