ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

When it's just a game,

You treat it like a capital crime,

Everybody's doin' their time.

      

Когда это просто игра,

Ты относишься к этому как к тяжкому преступлению,

Все мотают свой срок.

      

Paradise City — Guns N' Roses

      

      Унылая. Серая и холодная осень. Больше всего на свете он не любил осень, дуновения её ветра без запаха солнца, её выцветшие кадры Полароида, дождевые черви, застрявшие в прутьях его метлы, застышее ожидание предновогодней сказки.       Джеймсу Поттеру семнадцать лет.       И он всё также продолжал не любить осень. Осенью всё вдохновение, весь азарт просачивались сквозь пальцы словно песок, и оставались от них лишь крупицы, ничтожные крохи. Его последнего учебного года. Тоска вгрызалась в подкорку и гнула прутья ребёр, когда он заговаривал о новых розыгрышах, когда срывал уроки, бесил Макгонгалл, гонялся по лесу, загребая копытами жуглую лесную подстилку. Он совсем не знал, что ждёт его за этими стенами, но понимал, что ничего хорошего. Совсем. Джеймсу Поттеру многое нужно для счастья и это «многое» прятолось глубоко-глубоко и заключалось в крышесноном количестве мелочей, несущественных деталей, которые замечаешь только тогда, когда все счастье растворяется, лопается как мыльные пузыри. Но и, с другой стороны, если бы счастье не заключалась в мелочах, которые не замечаешь, а только в тех, что замечаешь и видишь перед глазами постоянно, то оно бы утратило — бесспорно утратило — всякий смысл. А Джеймс жуть как не любил бессмысленные вещи. И жуть как не любил столько бессмысленного в себе самом.       Даже Эванс… Он ни разу не видел, чтобы она делала какую-нибудь бесполезную работу, чтобы выглядела сама как бесполезная работа, чтобы ела эту бессмысленность или пила с ней чай вместо молока. Она вставала очень рано, она, как он знал, гладила заклинанием рубашки и юбки перед сном, а по утрам мыла голову даже когда не собиралась на занятия. У неё были такие круглые штуки, они назывались «бигудями», и он знал, как они работают, а всё равно оставались вопросы, почему её волосы выглядят так идеально. Лили Эванс закидывала ногу на ногу и стучала пальцами по столу, когда делала Астрономию, Трансфигурацию и Зельеварение. Джеймс не знал, почему она так делает. А спросить…       Боялся. — Я знала художника… Он рисовал небо, постоянно рисовал только небо, каким бы серым и бесцветным оно ни было. И…понимаешь, суть не в этом. Я как-то увидела, как он это делает, — она вытягивает перед собой руки, — Он натягивал огромный холст, ставил его у окна в пол, и рисовал порой очень-очень долго, затем снимал холст, брал ножницы, крутился вокруг с ними несколько часов — а на холсте том было нарисовано пасмурное, белое небо. Такое, как сейчас. И…просто брал и вырезал дыру посреди холста, и показывал мне шмат размером с мою ладонь. Кусок бесцветного неба, серая дымка без солнца и цвета. И говорил мне: это целость. Ты хочешь изобразить целое, фаршируя его ненужным подробностями. А подробности только отвлекают тебя… из-за этого огромного холста я совсем не видел неба, когда его рисовал. Из-за этой бесполезной ткани, измазанной в краске, я совсем позабыл, что рисую… Видишь кусок? Когда я его рисовал, я точно знал, что это небо. А остальное неважно. — Но моё счастье состоит в мелочах, — отвечал Джеймс. — Твои мелочи не позволяют тебе видеть. Ты счастлив, когда не видишь.       Это ему сказал самый бессмысленный, самый неполноценный человек из всех, кого он знал. В этом человеке не было ни начала, ни конца, не было определённости и смысла как такового. Он едва ли мог называться человеком, а когда назывался, Джеймс чувствовал, что его обманывают.       Её звали Луиза Оруэлл. Она оказалась первой, кто попрал его представление «целостности» как таковое. Она никогда не заговаривала первая, никогда не спрашивала и никогда не давала советов. Да и, чего таить, собеседник она не самый лучший. Игнорировала, отворачивалась, бывало уходила посреди разговора, влекомая какой-то идеей. А ты стой и жди, когда она дойдёт до конца коридора, считая шаги, и вернётся, разглядывая тебя пустыми глазами, как будто не понимая, что ты тут делаешь.       Она носила байкерскую куртку и сидела на другом конце Большого Зала, будто не они вчера разговаривали до глубокой ночи. Она никогда не здоровалась. Благодаря ей Джеймс узнал, что салями с джемом это очень даже вкусно; что его глаз может буквально «сожрать» комара, если он в нем застрянет, растворив насекомое; что он просто не может схватить магловский пистолет, как в фильмах устроить пальбу и убежать целым и невредимым: ему выбьет плечо от отдачи и лопнут барабанные перепонки, ведь звук выстрела ужасно громкий. Он узнал, что во Вьетнаме едят жареную саранчу и это не так плохо на вкус, как он думает. А ещё Агата Кристи не любила мыть посуду. И Джон Леннон умрёт через два года. — Врёшь.       Луиза Оруэлл пожимает плечами. Она не любила сыр Чеддер и весь период республики в истории Римской Империи, умела делать человечков из пивных банок. Любимая песня — прочерк. На счёт книги она думала долго, будто от ответа что-то зависело. Джеймс заинтересовался, сам он любил Люиса Кэролла «Охоту на Снарка». Но ответ его озадачил. Что-то из Достоевского, ужасно умудрённое. Потом Луиза заболела. Просила к ней не заходить, ее не трогать и вообще о ней забыть — так это послание звучало со слов мадам Помфри.       Но самая большая бессмыслица, что Луиза Оруэлл оборотень. — Как…как это пришло вам в голову? — он упал на кровать, не снимая экипировки для квиддича, — Просто…как? — У нас нет доказательств, — пытался заверить его Лунатик, — Ну…очевидных доказательств. Но то, что она оборотень, абсолютно всё объясняет! — Подожди, и что это, черт возьми, объясняет? — темные зрачки Джеймса метнулись от Ремуса к Сириусу. Пока Лунатик излогал, Бродяга молчал, уставившись в пол пустыми глазами. Лицо бледное, похожее на восковую маску. — Ладно… я хочу знать, что только что произошло.       Сириус запоздало поднимает на него нечитаемый взгляд и склоняет голову набок. — Ты знаешь, о чем я, — с расстановкой отвечает на этот жест Джеймс, — Я пришёл на поле с Луизой, разве нет? Отвлёкся буквально на пять минут, спускаюсь, а тут уже не она, а ты с вот этим вот лицом, жаждущим крови девчонки, которую ты видишь во второй раз за всю свою жизнь. И…знаете, с моей стороны это именно так и выглядит.       Ремус устало смежил веки: — И почему я не додумался тебя остановить? — тихо произнёс он. Следом поменялся в лице, — Ты спросил у неё! — Да, спросил, — не отрицал Сириус, — Это был единственный способ… — Теперь она поймёт, что я оборотень, — Ремус приложил ладонь ко лбу, будто у него была температура. — Не думаешь, что она подумает на ме…       Ремус резко засмеялся. Выражение лица Сириуса перестало быть таким неподвижным, он вскинул брови. Лунатик подошёл к нему вплотную, вынудив того встать, и обвёл своё лицо пальцем, указывая на светлые нити шрамов, пересекавшие его поперёк. — Это видишь? — сквозь зубы процедил он, — Конечно видишь, любой человек с глазами прочтёт то, что у меня и так на морде написано!       Их носы практически соприкасались. Джеймс заметил, как сжались кулаки Сириуса. Нужно было прекращать это, иначе он так ничего и не узнает. — Ладно. Всё, хватит! — подскачил Джеймс, нацелившись их разнять. Ремус отшатнулся сам, а Сириус продолжал стоять, буравя Лунатика взглядом. Джеймс загородил обзор собой, — Довольно. Я ничерта не понимаю из-за вас. Вы можете объяснить.? Ради Мерлина, сядь, — он вцепился в плечи Сириуса пальцами и вынудил его сесть обратно на кровать, — Что это всё значит? Когда Луиза стала оборотнем и почему я об этом ничего не знаю? — Потому что тебя это не касается, — подал голос Лунатик.       Джеймс шумно выпустил воздух из ноздрей. Градус в комнате повышался. — Может мне выйти, а вы бейте друг другу ебальники, пока солнце не зайдёт? — ответил он, не скрывая раздражения, — Как я понял, вы оба решили, что она оборотень. Хорошо, я могу с этим смириться и в это поверить. Но это не объясняет, чего вы ведёте себя как полные критины и чего ты, Бродяга, подорвался в шесть утра, только чтобы потрепать Луизе нервы. Это розыгрыш какой? Если да, то мне не смешно. — Знаешь, что не даёт мне покоя? — Ремус старался звучать спокойно, — Что ты действительно решил спросить у неё это.       Джеймс посмотрел на Сириуса. Тот казался почти безучастным, под глазами серые синяки, губы сжаты в нитку. — Ты что-то узнал, разве нет? — хмурился Ремус, — Узнал что-то такое, что заставило тебя думать: нет другого выхода, кроме как спросить у неё самой, — он сделал паузу, — Что-то, что подтвердило мою теорию.       Джеймс нахмурился: — Ты разве понимаешь, кто оборотень, а кто нет? Ремус посмотрел на него. — Я никогда не встречал оборотней, — ответил он, — Кроме Сивого больше никого. Но у меня есть основания думать, что Луиза такая, как я, вот и всё. — Основания? — сощурился Джеймс. — Именно. — И какие же?       Ремус, бросив вопросительный взгляд на Сириуса, решил всё рассказать. Доводы его, впрочем, не выходили за грань «мне так кажется», «она странная», и «от неё несёт кровью». — Она могла поцарапаться. — Я тоже так сказал, — Сириус криво оскалился, — Но Лунатик, солнце моё, говорит, что она скорее искупалась в крови младенцев, чем проткнула палец веретеном и уснула на две недели.       Ремус кивнул. Джеймс начинал разбираться, но смутно и отчасти. — Странно, что ты не понимаешь, — Сириус встал, подошёл к нему и вытащил из кармана Карту Мародёров, — В вечер на кануне Полнолуния она поняла, что мы под мантией, Сохатый. Никто таких приколов до неё не вытворял. — Перед полнолунием я слышу, как бьётся твоё сердце, Джеймс, — сиплым голосом сказал Ремус, — Я могу сказать, кто что ел и пил, я слышу дыхание всех в башне, я буквально чувствую, как бежит их кровь по артериям. И если девчонка оборотень, нет ничего удивительного, что она нашла вас под мантией.       Джеймс взлахматил волосы на затылке. Верить в это…не хотелось. — Она говорила, что у неё хороший слух, — Джеймс вылавливал из памяти всё, что рассказывала Луиза за те считанные вечера, в которые они разговаривали, — У маглов есть школы, где учат музыке, и она говорила, что раньше училась в такой. — У меня тоже хороший слух, — Сириус внезапно вмешался, — Я собака, если ты ещё не забыл. — Если дело в том, что тебе не нравится, что я с ней общаюсь, — до Джеймса начинало доходить, почему его лучший друг так зациклился на Луизе, — То так и ска… — Да при чём тут это! — вскинулся Сириус как-то слишком агрессивно. Джеймс попал в самую точку. — Это мантия. Прячешься под ней и считай это одно и тоже, что совсем исчезнуть. Это чудище могло услышать шорох, могло подумать, что в коридоре кто-то есть. Но она бы нас не нашла, иначе тут два варианта: либо она знала про мантию, либо она слышала, как выразился Лунатик, стук твоего и моего сердца.       Сириус судорожно выдернул из кармана Карту. Джеймс тупо уставился на пергамент, не в силах выдавить из себя слово против. — Ты знал, что Джон Леннон умрёт через два года? — вырвалось у него.       Улыбка сошла с лица Сириуса: — Чего? — Ничего, — Джеймс взял у него Карту, она не была упрятана под заклинанием, — Зачем она мне?       Лунатик озадаченно покосился на Карту: — Всё дело в ней?       Сириус украдкой улыбнулся ему то ли победно, то ли облегчённо. — Найди Луизу Оруэлл на ней.       Джеймс внезапно почувствовал, как неприятно сдавило его лёкгие. Черт, только не это. — Я знаю, — Джеймс не стал разворачивать пергамент. — Что не так? — Сириус свёл брови к переносице. — Сириус, что это значит? — Ремус буравил его висок взглядом.       Джеймс сделал над собой усилие: — Я знаю, что не найду её на Карте. Я знаю, что она родилась под другим именем, Бродяга, — ровно выговорил Джеймс. — Я не понимаю… — Ремус тронул Сириуса за плечо. Сириус смахнул его ладонь и отвернулся. — Луиза сама рассказала мне сегодня утром, если тебе интересно, — сказал Джеймс лишь бы хоть что-то сказать, — Но для неё это секрет, Сириус, она просила никому не говорить.       Он отреагировал очень странно. — Что с то… — начал было Ремус, но резко замолчал.       Сириус повернулся к ним лицом, обманчиво спокойным и даже беспечным, вскочил с кровати и замер посреди команты. — А она назвала своё настоящее имя?       Джеймс отвёл глаза к потолку, пытаясь вспомнить: — Назвала, но я не… — Разверни Карту.       Он сделал, как просили: сначала посмотрел на Больничное крыло, там только мадам Помфри и мальчик со сломанной челюстью, затем на Большой зал. Осталось последнее место — библиотека. Учеников там оказалось предостаточно: сегодня зачёт по Зельеварению. — Слушай, это как искать иголку в стогу сена, — проговорил Ремус.       Сириус подошёл ближе, заглянул в Карту и мгновение спустя ткнул пальцем в чернильную пометку в самом конце библиотеки. — Гермиона Грейнджер? — прочитал Ремус, — Ты уверен?       Сириус его уже не слушал. Он подскочил к Джеймсу и проговорил, плохо скрывая странное, исступлённое удовлетворение: — А я-то думал, чего она тебя терпит? — он сгорал от предвкушения чего-то, — Чего носится с тобой, почему ждёт, когда ты закончишь выёбваться на метле в шесть утра, почему постоянно слушает все, что ты ей рассказываешь! — Ты тоже слушаешь, — хмурился Джеймс. — Я слушаю, — кивнул Сириус, — но я твой лучший друг, а она ночной кошмар во плоти. — К чему ты…? — Ремус заглянул ему в лицо.       Сириус забрал Карту, лицо его стало серьёзным. — Когда я увидел Сохатого на поле и незнакомое имя рядом с ним, то не смог поверить глазам. По сути, она одна и могла там быть…и я решил добиться от неё ответа. Я показал ей Карту и показал её имя на ней, а когда спросил, что всё это значит, оборотень она или нет, — Сириус скривился, — Чудище ответило, что ничего не скажет. Вид у неё…такой, будто она знала и про Карту, и про всё вообще. Она смотрела мне в глаза и издевалась надо мной. — Ты ей…показал Карту? — На Лунатике лица не было, — Какого чёрта ты… — Сам подумай, — Сириус понизил голос, — В тот момент я был убежден, что она оборотень. Мы хотели ей помочь, разве нет? — Ремус отвернулся, не желая слушать, — Мне нужно было её доверие, если бы она увидела, что я знаю её имя и раскрываю перед ней свой секрет, то не стала бы скрывать… Ну, будь она адекватным человеком. Вместо этого твоя ручная змея, Сохатый, послала меня к чёрту.       Джеймс не хотел ничего слышать. Всё это свалилось на него разом и сдавило рёбра, мешая дышать свободно. — Тревога отменяется, — радостно воскликнул он, — Теперь мы поняли, что она знала о Карте и раньше. — Нет, такого просто быть не может, — отрицательно покачал головой Джеймс, — Или… — И знала, что Карта у тебя. Вот поэтому она назвала своё настоящее имя, причём сегодня утром — что-то произошло две недели назад, и она решила так предохранить себя, как только смогла выйти из-под опеки Помфри. — И о мантии скорее всего, — Сириус посмотрел на Ремуса после короткой тишины, — И если предполагать худшее, о пушистой проблеме тоже, Лунатик. Я думал раньше, что она знала о мантии, а потому нашла нас под ней — она сама сказала, что у её друга была такая или что-то в этом роде. Что она оборотень — хорошо, я мог это понять. Но почему, если это такой большой секрет, она рассказала о своём имени Джеймсу? — с каждым словом Сириус с трудом удерживал себя в руках, — Джеймсу, которого едва знала, Джеймсу, которому не доверяла — я себе хвост откушу, если это чудище считает тебя другом, Сохатый…Послушайте, я знаю, как это звучит, я знаю, что это может быть совпадением, но…я так не думаю. И извини меня, но я, если понадобится, выбью из неё ответы.       И прежде, чем кто-то двинулся с места, Сириус проскочил к двери. Хлопок, быстрые шаги по ступенькам, шорох Портета Полной дамы, отъехавшей в сторону, и тишина. Звенящая тишина. Невыносимая. Казалось, его голос все ещё отбивался от стен комнаты неровным эхом. — Надо его остановить, — подорвался следом Ремус.       Он дёрнул на себя дверь, свет коридора обошёл пунцовым ореолом его силуэт. — Ты тоже так думаешь? — спросил Джеймс в догонку. То, что говорил Сириус, не укладывалось в его голове от слова совсем. — Я думаю, что если не поспешить, он её придушит.

***

      На утро Маргарита проснулась с мыслью, что предприятие откровенно фатальное. В любом случае, никакой домысел не стоил такого наглого предательства человека. Но фантазия переставала работать, когда Маргарита спрашивала себя, что ответит на это сама Луиза. Только размытые силуэты, отрывки слов и попытки представить, как будет звучать её голос, если она рассердится. Маргарита бы рассердилась. Маргарите стало бы тошно, неприятно, будто под кожу запустили маленьких червяков отвращения, изъедающих плоть и оставляющих после себя зловонную слизь. Маргарита навсегда бы разорвала связи с кем-то, вроде неё самой…но, с другой стороны, пускай это прозвучит глупо и наивно, Маргарита не была таким кладезем странностей, не прятала за пазухой куртки столько скелетов, и не уходила в молчании, когда дело доходило до серьёзного разговора.       Луиза сама всё это начала своим бездействием и откровенным безразичием.       Или Маргарита оправдывалась. Придумала себе, что Луиза должна ей что-то объяснять, хотя по сути всё совсем наоборот. Маргарита толком не дала информации о Франческо, Маргарита опасалась и не доверяла Луизе достаточно, чтобы вверить поиск брата в её руки, и эта недосказанность между ними оказалась выше и прочней Берлинской стены. Самое правильное — это первой сделать шаг в её сторону, достать из памяти каждую мелочь о Франческо, включить голову и действительно заняться поиском если не вместе, то хотя бы в скупом сотрудничестве.       Но когда Маргарита поступала правильно? Две недели от неё не было никаких вестей сразу после того, как Маргарита отдала ей маску. И Маргарита честно старалась не думать, что это могло значить. Два варианта приходили ей в голову: Луиза действительно занялась поисками Франческо и была поймана как предатель, или же, напротив, она не была никаким предателем и своей ложью лишь хотела защититься от Директора Дамблдора, хотя на самом деле была двойным агентом. И теперь Маргарите и её дяде грозит опасность, не смотря на то, что они в Хогвартсе.       И Маргарита попросту не нашла иного пути, кроме как рассказать Ширли абсолютно всё о Луизе, хотя они так и не разговаривали после того, как Франческо исчез и Ширли сказал, что искать его не собирается. Она, не позавтракав и не завязав шнурки на берцах, направлялась к кабинету Защиты от Тёмных Искусств мимо библиотеки, стараясь идти мелденнее в попытках угадать, что дядя скажет на этот раз.       Пока не врезалась в тупую, застрявшую посреди коридора преграду. Гриффиндорец со шрамами. Маргарита отвлеченно подумала, что тональный крем скроет их куда лучше заклинания. Тут же она дёрнулась как от пощёчины, и обошла его. — Уйди, мешаешь! — брякнула она себе под нос, и тут же осеклась, — Постой, ты ведь знаешь Джеймса Поттера?       Он был нездорово бледен и озадаченно оглядел её с ног до головы: — Ты… Маргарита? Я правильно помню? Со Слизерина. — Ты его знаешь.       Маргарита сама не знала, зачем остановила его. Она считала, что слух, якобы Луиза общается с Джеймсом Поттером, настолько бредовый, что она даже не пыталась выяснить об этом побольше. — Зачем он тебе? — Гриффиндорец явно куда-то спешил, но в силу своего такта просто не мог развернуться и уйти. Маргарита так и спросила, знает ли Джеймс Поттер Луизу, на что получила изумлённый взгляд, — Тебе оно на что?       Маргарита закусила щёку. — Мы не виделись с ней в последнее время, и я никак не могу выйти с ней на связь, — от части это была правда.       Лицо в шрамах вытянулось от ещё большего удивления: — Ты её знаешь? — Мы…подруги.       Какой бы наглой ни была эта ложь, друг Джеймса Поттера был настолько чем-то потрясён, что поверил и схватил Маргариту за локоть: — Давай, нужно поспешить! Ты в библиотеку, я по лестнице. — Стой, она в замке? — вырвалось у Маргариты ненароком. — А где ей ещё быть? — не понял он. — Я говорю, её срочно нужно отыскать, слышишь? И как отыщешь, дай мне знать, я пойду в Западное крыло. Ты — в библиотеку. Давай! Я потом всё тебе объясню!       Маргарита не заметила, как он исчез за поворотом. Она замерла под куполом тяжёлых дверей, опустив руки. Библиотека была огромной, как никогда шумной и заполненной чёрными мантиями, а запахи духов и старого пергамента сбивались в один сплошной дурман, нависший тяжёлым облаком над ней. Что забыла Луиза в библиотеке? Маргарита дошла до конца, проходясь по головам быстрым взглядом, даже остановилась пару раз при виде растрёпанного кудрявого валежника. Она в скорости пересекла библиотеку обратно к дверям, ноги болели, а от шороха и шёпота уже закладывало в ушах. Следом вернулась в коридор и направилась к лестнице в западное крыло, у которой она рассталась с тем гриффиндорцем. — Джеймс сказал, что портреты её видели, — через несколько минут они встретились у портрета женщины в белом парике, — Только он так быстро убежал, что я не успел угнаться за ним. Я так понимаю, ты её не нашла. — Что такое? — допытывается Маргарита после нескольких шагов в полной тишине, — У тебя есть замечательная возможность мне всё объяснить.       Тот больше не мог отмахиваться от неё. — Как давно ты её знаешь? — нехотя спрашивает Ремус. — Да это тут причём? — вскинулась Маргарита, —Почему ты и Поттер ищите её, что она сделала?       Он скосил на Маргариту глаза: — А что она может сделать?       Маргарита прикусила язык. — Я имею ввиду, что происх…       Он вскинул ладонь, призывая замолчать, когда они дошли до поворота. Джеймс Поттер не сразу их заметил. — Так вы видели её или нет? — выпрашивал он у портрета старика с пуделем на руках. Нарисованная собака тявкала, перебивая хозяина, отчего Джеймсу приходилось переспрашивать по несколько раз.       После очередного невразумительного ответа с портрета, Джеймс потерял всякое терпение и махнул рукой, а уже после увидел Ремуса и Маргариту за его спиной. Лицо его сморщилось моментально. — Это ещё кто, Лунатик?       Тот, казалось, позабыл, что ищет Луизу и что «нужно спешить», что бы это не значило. Маргарита впервые видела звезду школы Джеймса Поттера так близко — тот ещё больший выскочка, чем ей всегда казалось. На ответ его друга, которого он называл Лунатиком, тот отреагировал так, будто у Луизы, кроме него, естественно, больше не может быть друзей ну никак вообще. — Да врёт она, ей просто делать нечего. Ты Зелёная?       Маргарита чудом удержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо — настолько этот вопрос прозвучал неоднозначно. У Луизы — именно она снова возникла в её голове, была странная особенность. Когда она думала, что Маргарита ей угрожает, и когда Маргарита действительно ей угрожала, она просто подходила ближе, почти нос к носу, вынуждая отступать. Будто намеренно ставя в такое неловкое положение. И, хотя она была незначительно ниже ростом, в такие моменты Маргарите казалось, что всё кардинально наоборот.       А потому она поступила точно также. Джеймс Поттер не отшатнулся, но порядком удивился, и она это заметила, прежде, чем его друг «Лунатик» влез между ними и перевёл его внимание на себя: — Что тебе сказали портреты?       Джеймс нехотя оторвал глаза от побледневшего лица Маргариты. — Сказали, что видели Бродягу, по описанию точно он. «Был тут такой, со странной картой кого-то выискивал.» Точно он. Но куда пошёл, — Джеймс снова стрельнул глазами в Маргариту, что внимательно слушала, — они не знают, якобы в сторону лестницы на пятый этаж. — Замечательно. Пошли, — «Лунатик» потянул Поттера за локоть, а следом посмотерел на Маргариту вопросительно. Она назвала своё имя, — Я Ремус, рад знакомству. Идём.       Джеймс Поттер оглянулся на неё через плечо: — Маргарита Деркли, я вспомнил! Не твоего ли папашу судили за предательство Макуса при Грин-де-Вальде? — Брат ни твоего ли горячо любимого «не-такого-как-они» друга стал Пожирателем Смерти этим летом? — огрызнулась она, на что Поттер моментально побагровел. Маргарита не смогла удержаться, — Регулус много чего о нём рассказывал и, что-то мне подсказывает, доля правды в его словах присутствует.       Около пяти минут Ремус пытался оттащить Поттера и заставить того убрать палочку, пока Маргарита не без удовольствия продолжала: — Мой папа предал Макуса, когда Грин-де-Вальд подкупил часть мракоборцев, о чём до сих пор никто не хочет говорить. А вот брат Регулуса вряд-ли противился, когда Орион Блэк собственноручно обучал его Тёмным искусствам даже больше, чем своего младшего сына. Ты, наверное, не знаешь, но до курса так третьего наследник Блэков очень даже соответствовал всем требованиям.       Следующие пятнадцать, а то и двадцать минут Джеймс Поттер, задетый за живое, горячо доказывал — не без ругательств — где ей и её поганым сплетням место. Ремус шёл между ними и попеременно оттягивал Джеймса, когда Маргарита отвечала ему в том же духе. Но, впрочем, о споре забыли моментально, когда в конце коридора пятого этажа, на который указывали портреты, внезапно распахнулась дверь.       И следом — грохот. От него моментально заложило в ушах до звона, до дрожи в зубах. Маргарита так ясно вспомнила тот вечер, когда она впервые встретила Луизу Оруэлл, когда чуть не погибла в самом безопасном месте на свете — Хогвартсе.       Луиза быстро вышла из-за поворота, как-то боком, будто не могла повернуться к кому-то спиной. Палочка на вытянутой руке, скашивает глаза на чужое заклятие, влетевшее в угол и раздробившее гранит в щепки, что разлетелись по полу. Держа палочку, изготовившись в затхлый мрак заброшенного коридора, она не сразу заметила их. Маргарита почему-то знала, что будет дальше. Даже видя её с десяти шагов, она ощущала то, что ощутила в тот вечер. Маргарита прокручивала синюю вспышку в своей голове снова и снова, будто записанный на кассету, плёнку в которой заело. Сейчас это ощущение при виде палочки, ходящей ходуном в её руке, и устойчивых сквозь дрожь коленей шагах, усилилось и накрыло Маргариту с головой.       дикий, животный ужас.       Тяжёлым шагами за ней следом из-за поворота вышел брат Регулуса, Сириус Блэк. Что-то в его обескровленном лице, может, тоже в палочке, вскинутой прямиком на Луизу, или в разорванной, потемневшей на шее коже — совсем близко у сонной артерии — вынудило ноги Поттера прирости к полу. Сириуса Блэка Маргарита тоже видела впервые настолько близко и в настолько противоположном виде, в каком он был обычно. Исступлённая злоба, словно он копил её именно для этого момента всю свою жизнь, ожесточила его красивое лицо и поселилась жестокостью в серых глазах. Дальше всё произошло как в тяжёлом забытье — смазано и сумбурно, словно Маргарита смотрела сюрреалистичный фильм.       Джеймс Поттер кидается к Блэк-старшему, не смотря на то, что Ремус снова пытался его остановить. Однако, его друг замечает его на секунду позже, чем Луиза. Рукава куртки мокрые, руки в вязкой, такой знакомой на вид крови. Чужой. Она не колеблется. Глаза стеклянные, как у куклы, которой всадили вместо динамика дробовик в руки с автоматическим перезарядом. И бесконечным набором патронов в обойме. Та внезапно почувствовала, что нутро перестаёт дрожать от страха, мощь заклятия проходит сквозь кости, отдаваясь болью в плече.       Гермиона снова вернулась к единственному, что помогало ей выживать в рядах Его приспешников.       меня больше никто не тронет.       И это выбило из головы всякую мысль о том, что теперь перед ней не враги.