ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

      Когда Маргарита была маленькой, чудовище из её снов смешалось с маревом летней ночи, прочно осев в памяти и сковав дыхание. Оно следило. Провалы глазниц его горели лунным светом, стелилось серебро по длинным зубам спицами, торчащим в несколько рядов необъятной пасти. Оно впитало в себя ощущение пространства словно губка, оставив грязные разводы с запахом дыма и зловония разложения. В то время она хорошо знала, как смердят трупы и как зудит под кожей — казалось, разъедало даже кости — от вида струпьев.       Хр…р…ррр…       Чавкало и фыркало оно. Дышало рвано и грубо, не двигаясь. Не насмехаясь. Чудовище наблюдало, выжидало и…и ничего не хотело. Это холодное безразличие крылось в тени его пасти за дебрями острых, тонких зубов. Невероятно длинных. Казалось, они загребали стыки чёрно-белой плитки, когда оно уходило.       Спустя пять лет Маргарита проснулась посреди ночи, выискивая во мраке грузную тень. Но не нашла.       Спустя ещё год, когда длинная кисть оставила мазоль на пальцах, а тяжёлая необходимость в деньгах нашла прибежище в единственном, что могла Маргарита — рисовании, утренней почтой она получила заказ. Условие размыто, прибыль выходила неплохая, если считать расходы на краску и исходный материал. Тяжёлая кожа куртки на пуговицах, затёртая до белизны. Искиз мелом на спине получился внушительным. Наверняка, он мог стать её лучшей работой.       Чудовище из её детства словно ожило на огрубевшей коже, вписываясь в крой и свет раскалённой лампы в единственном торшере. Белый акрил пах иначе. Пах подвальной сыростью и пылью вперемешку с уксусом. Пах уличным бездорожьем. Болью в спине. Резью в глазах. Ночью.       Впервые чудовище она рисовала белой краской. На детских рисунках оно цвета вулканической пыли. В её воображении сливалось с лунным светом и маревом оттенка фуксии от уличных фонарей. Лишь глаза, маленькие и безразличные, она оставила чёрными. Те не светились, а потому не затухали. Маргарита заполнила пустые сколы старой кожи жуткими глазами, вшила в воротник ровно двенадцать блестящих шипов и отправила почтой заказчику.       Но куртку ей возвратили. Едва примерив, тот разбился на мотоцикле. Кровь с ворота не отмылась, пару шипор слетели, локти разошлись серыми нитями. Она больше не пыталась её продать. Это чудовище куда лучше пин-апа для дешёвых кинолент, а ведь в те времена она рисовала это чуть-ли не каждый день.       Маргарита вернулась к полуголым женщинам и режущим глаза краскам, пахнущим, как краски — не как ночь или подземный паркинг: резиновой сыростью. Маргарита сама её не носила. Не то, чтобы суеверная, а так… Куртка была ей великовата, изначально рассчитанная на своего заказчика — плечистого байкера с тугой косой из бороды. Маргарита бросила её в чемодан до Хогвартса в тот злополучный август по чистой случайности.       Но не минуло и ночи.       Глубокие внутренние карманы укрыли тяжёлую маску из слоновой кости. Странной девчонке она подошла больше, в этой грузной черной тряпке она походила на призрака.       Маргарита с детства рисовала монстров. Испишет несколько листов в клеточку, а когда покажет их брату, он, смеясь, обязательно укажет на самого жуткого и свирепого: — У меня есть такой одноклассник, — а потом скривит губы и погруснеет, — Если начнёшь когда-нибудь рисовать людей, не делай их такими страшными, им оно не понравится.       Маргарита диву давалась: откуда он мог знать, что на тех рисунках его одноклассник или их соседи? Оказывается, сходству не нужны нос с горбинкой или очки, не нужны родинка над губой или пробитый язык. Достаточно одного выражения, тени человека, фантома, что следует за ним в самый солнечный день. Уловишь этот миг, поймаешь привидение, и никакое сходство не нужно, чтобы знать, кто нарисован.       Она поняла это, когда отдала куртку Луизе Оруэлл.       Подошли и карманы для грязного прошлого, и чудовище — они оказались удивительно похожи.

***

      Пространство сжалось в одну точку, в которую Маргарита впилась пальцами и выдрала из цепких лап случая будто от этого зависело всё, что было и будет на свете. Красная униформа Джеймса Поттера. Они повалились на холодный мраморный пол, не сразу осознав, что вокруг вовсе не тишина — просто уши заложило от грохота заклятия. Поттер тут же вцепился в её локоть — осознание, что его могло задеть, отразилось на его вечно весёлом лице неподдельным страхом. Никто из нас не храбрец, когда смерть пахнет собственным мясом. — Сука!       Шорох подошвы ботинок, какой-то блеск неясного цвета, что стал ярче, когда воздух дрогнул. Пол под ними завибрировал, Маргарита слышала, как со свистом палочка Блэка рассекла пространство. Луиза уклонилась как-то совсем нехотя, будто не боясь, что он в неё попадёт. Теперь, кажется, она не боялась совсем. — Какого чёрта ты творишь? — кричал он ей.       Со стороны казалось, что они играли в пинг понг светящимся мячом. Блэк кидался в нее пучками света, Луиза ловила все до единой чем-то похожим на Протего, отчего окна сотрясала сильная дрожь. Тяжёлый дурман чёрной магии повис серой дымкой в воздухе. Луиза сдерживалась, не отвечая заклятиями, но это пока. Маргарита не знала, как, но видела, что Блэк переступил черту.       Самое правильное оттащить их друг от друга к чёртовой матери. В отблесках заклятий лицо Ремуса, он растерянно замер, то загоралось, то потухало. Он вцепился в плечо Маргариты так, будто сам вот-вот упадёт, и помог ей и Поттеру встать.       Луиза наискось взмахнула палочкой, ударила её тупыми концом в ладонь и что-то промычала себе под нос. следующие пять секунд дыхание Маргариты сковало, рёбра сжались, сильно заболели зубы. Ещё пять, и Блэк округляет глаза, замерев неподвижно. Эта дрянь, что она применила — Сириус и думать не хотел, как — обращает все заклятия, в неё брошенные, в чистую энергию, совсем без контроля и направления. Если бы она не выкинула это молча, он мог бы догадаться, успеть выбить палочку у неё из рук. Сириус оклемался до того, как пол пошёл трещинами, но не успел сделать что-то большее, чем бросить в неё Инсендио.       Газовые рожки на стенах начали гнуться с отвратительным скрежетом, первый слой гранита откалывался от стен. Огонь распластался по полу, придавленный тёмным заклятием, и вгрызся в ногу Гермионы, взвившись языками пламени по подолу длинной юбки, выедая кожу её ноги. В лучах солнца заблестели осколки стёкол — окна вылетели мгновение спустя, оставляя на коже мелкие царапины.       Боль от огня вернула её в чувство, и она прервала заклятие, бросив что-то невразумительное испуганно, лишь бы отбиться. Инсендио потухло, у Блэка кончилось терпение следом. Он обрушил на неё шквал всего подряд, что только знал. Покрывшаяся волдырями нога никак её не беспокоила, как будто девчонка не чувствовала боли. Чем хуже заклятия он использовал — они искрись и извались ехидными змеями, их никак не обойти, если не знать о них заранее — тем очевиднее становилось, что чудище наконец в своём родном болоте среди гнили и трясины.       И тем сильнее он сомневался, что действительно выбьет у неё палочку. Он ловил её заклятия и каждый раз его пальцы холодели, стоило чужому импульсу пройти, казалось, сквозь все его кости. Будь они одни…как же он будет мечтать о том, чтобы оказаться с ней один на один. Потому что сейчас Сириус чувствовал, что вместо злости его начинает охватывать ужас. Джеймс и Ремус, даже эта рыжая Деркли— он просто не мог о них не думать. А чудище могло. Только сейчас, посреди дуэли с ней, он осознал, насколько нелепо это всё. Конечно, ей плевать. Она ни о чём не думает, потому что у неё ничего нет.       Гермиона отпрянула на несколько шагов, её глаза бездумно бегали по их лицам. Чудище не понимало, на кого напасть. Чудище привыкло нападать на всех. Лучший момент, чтобы обеззоружить — её замешательство — мог он подумать минут пятнадцать назад. Но не сейчас. Не лучший, а худший. Чудище не в замешательстве, чудище в своём родном болоте, и чудище очень быстро плавает и слышит стук чужого сердца. Если она так дерётся, то нет ничего удивительного в том, что она тогда нашла их под мантией.       Сириус продолжал держать её шею на прицеле палочки. Руки откровенно не слушались, пальцы подрагивали. Кожа с них сошла давно, он просто не заметил — настолько сильно ладони онемели.

***

      Сон.       Кажется, первым, что иссякло, истончилось, протяжно кряхтя, был сон. Угас, забрезжил на мгновение только, чтобы снова потухнуть, унести кошмары струйкой дыма ввысь. Туда, где с потолка срывались тяжёлые смоляные капли. Бензина.       Истошно кричи, дери длинные космы, царапай глаза, ломай кости и потроши мысли. Дальше, больнее. Отчаяннее. Сон обрёл тень и плечи, сложил длинные пальцы на щеках, заскользил по ссадинам и тонкой стреле шрама, скользнувшей по сонной артерии невзначай, дразняще. На прощание. Втягивая в игру, ему одному понятную. Бессонница. Удар в самую глубь кошмаров, сокрушительный и беспроигрышный. Запертые в клетке солнечных лучей и сменяемые оковами беззвёздных ночей, неминуемые и дикие. Но бессильные. Кошмары в ярости точили зуб о зуб, хрустели костями и скалили улыбки, щерились, мягко подходя со спины.       Но сна больше не было. И даже не спонтанно, а так, как должное. Она больше не спала. И, кажется, не нуждалась в этом так сильно, как ещё когда-то.

Клац.

      Вспышка Люмоса сменяется искрами и дурманом пороха, словно на конце палочки зарождался громоподобный фейерверк. Страницы книги, ещё недавно снедаемые чёрными глазами, тлеют под её пальцами. Она готова сразиться со мглой безветренной ночи, вдавливая пятки в койку, а страх в глотку: туда, где ему самое место. Лжёт эта тьма. Лжёт бессовестно, расступаясь перед смертельным огнём её помешательства. Блестит мрамор, гудит в ушах тишина, заливает в окна свет кровавой луны и застывает время на несколько ударов её сердца.       Здесь никого нет, вторит рассудок. Клацанье зубов показалось. Лязг цепей — иллюзия. Страх — помешательство. Никого…совсем никого. Только Дэвид Марлоу с его челюстью на койке в углу. Глаза лижут его чёрную тень и блеклый в лунном свете профиль, мерное вздымание груди, мятую мантию… Что-то больно садануло по рёбрам с такой силой, резью вспоров лёгкие и хребет, словно разорвав на части. Так, что она едва-ли не сложилась пополам. Оно было быстрее страха, быстрее осознания, быстрее накрывшего в следующее мгновение ужаса.       Парализовало. Не сдвинуться. И пальцем шевельнуть не получалось.       Она задохнулась.       Вздыбленная тень, огромные глаза, поджатые губы. Серое лицо, бесцветное. Старая мантия. Тёмные волосы, грязные ботинки на шнуровке, огромный и пустой космос за плечами. Этот некто, знакомый, но далекий и непостижимый, пришёл оттуда. Что это за место, она не знала и не понимала. Место, точка в пространстве, раскол этой озоновой реальности. То место, где, побывав однажды, ты навсегда теряешь сон. Место, что исчезло с набатом эбеновых часов в кабинете Дамблдора, оседая на сознании налётом воспоминаний.       Это по-настоящему.       Нет, она не сошла с ума. А если и так, всё равно. Это место существует и пригласило её, немого зрителя, в свои покои, где за окнами завораживающе застывали дождевые капли, неподвластные времени, где останавливалось дыхание жизни, растягиваясь на застывшее мгновение, которое она уж никак, ни в коем случае, не могла застать. Она попала туда по ошибке. Мир останавливался при ней, но оставлял ей свободу действий. Когда мир останавливался, она одна могла воспротивиться играм калеченной нирваны.       Клац. Клац. Клац.       Это кряхтели не зубы. Звук прошлого. А было ли оно?       Она выпустила своё прошлое из цепких пальцев, и оно с лёгкостью вспорхнуло, влекомое ветром — туда, где возымеет смысл убористая дорога длиною в вечность. Вечность в боли, крови и августовской буре.       Клац…       Глаза. Выцветшие, некогда голубые, широко распахнутые, живые. Запах воспоминаний, что давно мертвы. Ничего трагичного, ничего тоскливого, ничего…Ничего. Сухо и просто. Она больше не помнит. А вспоминать не хотелось. Что это вообще такое, ваше хотелось? Значение есть, улавливается метко и быстро. Понимания не приходит, но и это она вскоре бросает. Не хочет?       Гибкий разум больше не возвращается к этому странному вопросу. Наводяще клацает темнота, в такт ей настукивает сердце, гортанно кряхтит обглоданный труп её памяти — памяти чувственной и горячей, а не той, что способна вобрать в себя, как губка, бесконечные чёрточки и нолики на воображаемых надгробиях… Однако, сон был не единственным, что с течением проморзлой осени истекало подобно песку сквозь пальцы вместе с крупицей какой-то вязкой субстанции, что лепила из неё человека. Гасли один за другим запахи, смывались в пятно солнечные зайчики и лица, — теперь она не помнила, кто и когда говорил с ней.       В последнюю очередь — набатом под рёбрами — вкус. Еда не лучше сырой червивой земли. Первое время она заставляла сознание замереть, остановиться и вглядеться, тщательно пережёвывая сочетаемое с несочетаемым. Чувство голода, граничащее с полной потерей координации, ещё никогда так не попускало её, как в последние недели. Она хорошо помнила смрад крови крыс и птиц на пальцах, которых приходилось есть за неимением других вариантов, и паническое удушье, граничащее с полной потерей контроля над собой и ситуацией, что влекло за собой…       ХВАТИТ       Ответ пришёл к ней сразу после того, как она перестала пытаться понять, почему. По той же причине, по которой не спит. Очевидно же. Вдыхая, в нос не ударяли запахи духов, пыли, плесени книг и сигаретного дыма. Только ползущее по коже пламя Инсендио, и она льнёт к боли как к спасительному кругу утопающий.       боль ещё была       Боль дала толчок. Ты живёшь. Ты мыслишь, а значит существуешь.       Но все остальные чувства постепенно атрофировались. Ты живёшь, но это продлится недолго — говорили они. И эта жизнь —фикция. Блеклый шрам на такой же блеклой ладони — словно её кожа тоже утеряла цвет — косой и неосторожный, он неприятно стягивал плоть. Вшитый невидимыми нитями в кости, насквозь, ещё дальше — она часто сжимала ладонь в кулак, но не от злости, а чтобы почувствовать, провести кончиками пальцев и спрятать руку в карман. Кажется, она дала Непреложный обет в конце июня.       Гермиона не знала. Не помнила. Смутно ворочались на языке лишь два ощущения — амнезия и колючее «переступила чёрту». С обетом она, и вправду, тянула непозволительно долго. Но теперь у неё есть время, если посчитать, до середины декабря. Может, застанет сгорбленную тень Хагрида, влекущую за собой подол огромной ёлки под окнами Большого зала. А, может, при бо́льшей удаче застанет эту ёлку в полном её облачении.       Она скользила глазами по кабинетам, по этим въевшимся в подкорку цветам галстуков, по длинным рядам трибун поля для квиддича и широким столам в Большом зале. Смотрела, вдумчиво и трепетно относясь к каждой детали, растягивала минуты в бесконечность, проваливаясь в теплую негу, дальше, глубже, без права дать задний ход. Смотрела не на людей, никогда не думала о них теперь. Джеймс был просто другом, частью этой замысловатой выдумки. До смерти ей всего ничего. А вся её жизнь…по правде говоря, Гермиона наверняка знала только одно — там, в прошлом, Хогвартс никогда не был её домом. Цепкий разум выудил из этой догадки наводящий вопрос: а был ли у неё когда-нибудь дом?       Да, был. У всех людей он есть. Если не формально, то фигурально. То, что осталось там, в мире бок о бок с КЛАЦ и её прошлым — остаётся там же, за границами поля боя — а то, что есть сейчас, Гермиона ценит настолько, насколько может. Она перестала реагировать на спазмы в животе и пружины, тугие и тяжёлые, в лёгких, стоило ощутить единственный запах, ей доступный — запах опасности. Ведь он чаще всего исходил от того, кто бок о бок с КЛАЦ навряд-ли хотел ей навредить. Там, в глубине памяти, он был страшным, но не опасным.       Она не жила, а доживала. Гасли битой гирляндой ощущения, голова всё чаще наливалась свинцом, что-то нашёптывало ей на ухо, пытаясь достучаться до развалин памяти, являлись смутными призраками в темноте ночи давечные страхи, но подступать ближе опасались. Словно не хотели, чтобы эта предсмертная пустота жадно сожрала их знакомые лица. И мир, она поняла это чуть позже, оказался не фикцией, а откровенным фарсом. Что она делает? Что она уже сделала? Какое право она имела вернуться сюда, в Хогвартс? Почему никак не вырвет с корнем ощущение, что она когда-то здесь была? Обломки и книжки, уроки и эти громоздкие котлы, Джеймс, что завёл её дальше, чем можно было, мадам Помфри, склонившаяся над кроссвордом в газетах и никогда с ней не говорившая — разве здесь было её место?       Её место было там, за алеющим горизонтом, на широких автострадах в погоне за надеждой, на поросших чертополохом пастбищах, выискивая трупы. Незавидная должность, не на той стороне, на которой должна быть, но и быть должной ей больше некому. Там она хотя бы знала, чем ей заняться. Врагов не было. Друзей тем более. Ни рядом, ни вообще. Стелился иней по проморзлой земле, холодное зарево алело в утренней дымке. И на мили вокруг — только тишина.       Безопасность.       Словно скрипнула тугая верёвка. Или ей показалось?       Нигде не безопасно.       Грудь спирало давно, она привыкла к удушью и нашла способ с ним бороться, загоняя в бездонную пропасть. И на дне её бензин. Бензин, потому что в его вязкой смоле тонули комья чужой крови, и тела, тела, тела…как много их было? — сладкий химозный дурман перебивал трупный смрад. Когда-нибудь она сожжёт эту пропасть, чиркнув зажигалкой. Сожжёт, когда дыхание смерти сплетётся с её в последнем танце, и мгла воображения станет бесполезной.       Тогда ей будет некуда бежать.       Гермиона щурится, оседая и прижимая к себе холодные колени. С полувздохом, полухрипом она вбирает в лёгкие воздух, и пальцы обоих рук смыкаются на палочке. Острая резь латанного бока доставляет почти физическое удовольствие, заботливо вытягивая из жестокой иллюзии. Гермиона замирает, стынет сердце и сжимаются лёгкие.       Только не снова.       Нет.

НЕТ.

      Палочка нагревается, опаляя пальцы. Чистая энергия течёт внутри неё неспеша, но рвано и грубо. Глаза сухие, поддёрнутые пеленой зрачки устремляются вдаль. Лицо липоке и грязное — она тянет к нему ладони, водя по гладкой коже пальцами… оно кажется липким. Содрать бы его.       Шея, плечи…он был и его не стало. Он был твёрдым и осязаемым, в грубом костюме, из плоти и крови, живой…крови. Не было даже грохота…не было и свиста заклятия. Всё произошло за мгновение и могло считаться «чистой» работой…не разлетись его внутренности по стенам и потолку багряной хлопушкой.       Август не умел проигрывать и игнорировал смерть, в холодной скуке следующую за ним, сколько себя помнил.       Его кровь была такой же, как у всех. Пахла также. Ощущалась на пальцах также — вязко и скользко. Не чистая и не грязная, только невероятно горячая — взрыв заклятия, поразивший его тело изнутри, вскипятил её.       Мы с тобой одной крови, ты и я.       «Профессор Дамблдор. У меня возникли некоторые трудности и я принимаю решение уйти из школы, оно окончательно и обсуждению не подлежит. Я чувствую надобность изясниться перед вами и составить план действий, ведь времени осталось в обрез. Я останусь в школе до вашего ответа и буду ждать вас в Больничном крыле. С уважением Л. Оруэлл 23 сентября, 1977 год»       Временами ей казалось, что она попала в замкнутый круг. Как-то ей сказали, кто и когда — уже не важно, что она хорошо подмечает мелочи, но не видит всей картины целиком. Наверное, поэтому, делая малейший шаг вперёд, она удалялась назад на два. Цирковая обезьяна в чёртовом колесе. Буквы корявые, разводы чернил по пергаменту — ну и пусть. Руки шли ходуном. Гермиона ткнула кончик пера в чернильницу и сгорбилась над столом. Вокруг сновали ученики, гул их голосов, что затекал фальшивой серенадой в уши, тяжесть в затылке. По неясному для неё стечению обстоятельств уже в такую рань в библиотеке было не протолкнуться.       Ей же на руку.       Даже с Картой Мародёров Сириус Блэк не скоро отыщет её среди этой толпы, а то, что он либо её ищет, либо уже нашёл, сомневаться не приходилось. Воспоминания о нём трухлявые, отрывочные, комканные, но они есть.       Как много ты знаешь?       Гермиона запустила пальцы в спутанные волосы и зажмурилась.       Ты оборотень?       Она вперила глаза в листок и начала снова и снова скользить зрачками по косым буквам её письма к Дамблдору, но на середине прерывалась, листок темнел, в голове эхо его голоса.             

      Как много…

             Она сжала в кулаках проволоку прядей.       

      Ты

      

      Сердце стучало где-то под челюстью, искусанная до мяса внутренняя сторона щёк больше не болела, нет. Даже гниющий, кровоточащий рубец на рёбрах, что никак не заживал, её не беспокоил.       

      знаешь?

             Гермиона выскочила из-за стола, скомкала письмо к Дамблдору и сунула его в карман. Маргарита добралась до её прошлого, Джеймсу Гермиона была вынуждена раскрыть своё настоящее имя, доверие Дамблдора висело на шаткой иллюзии того, что Гермионе угрожает опасность, поведение мадам Помфри вообще говорило само за себя. Это были промахи, каждый из них или все сразу могли эффектом бабочки устроить катастрофу, привести к каллапсу Времени, поколебать его ход. И Гермиона давно смирилась, что чем дальше она будет идти, тем больше людей будут узнавать либо ложь, которая рано или поздно вскроется, либо правду, которая всё сломает и уничтожит.       И один из самых худших вариантов того, кто из них окажется втянут в это, был Сириус Блэк.       Она летела вверх по лестницам, задыхаясь на пределе своих сил. В кармане письмо совсем не успокаивало. Гермиона уже точно знала, что скажет Дамблдору, но от того сердце не прекращало ломать грудную клетку. Головой она понимала, что не может вот так сбежать, что даже если она и покинет Хогвартс прямо сейчас, то лишь оставит после себя бомбу замедленного действия и только. Головой она понимала, что должна разобраться с крёстным Гарри, а уже как — идей ни одной. Головой она понимала, а вот дрянной ужас, от которого хотелось разорвать себя на части, подгонял её бежать к совятнику сквозь дрожь в коленях, вопреки любому здравом смыслу. Дамблдор наверняка в школе, слать ему сову нет смысла, но до его кабинета путь длиннее и ближе к башне Гриффиндора, а значит возможности поймать её там куда… — Да ты действительно самоубийца.       …больше.       Когда её припёрли к стенке и шансов дотянуться до палочки не осталось, Гермиона вся съёжилась, вжав голову в плечи и крепко зажмурив веки. Она могла поклясться, что чувствовала чужое дыхание где-то в районе переносцы, и дрожь в чужих пальцах, что мёртвой хваткой держали её за воротник куртки, буквально вдавливая в холодный гранит лопатками.       Вряд-ли он бы ударил, но в ту самую секунду лицо её помертвело до синевы. — Если ты закроешь глаза, я не исчезну, слышишь?       Гермиона почувствовала, как её встряхнули за ворот куртки, открыла глаза и отвернула лицо. Сириус Блэк ждал, когда она что-то скажет — что-нибудь, что могло оправдать эту замечательную идею зажать человека в пустом коридоре, но Гермиона продолжала упорно молчать. Либо он её отпустит, либо даст по морде — в любом случае, бывало и хуже. — Я не собираюсь тебя бить, черт побери! — будто прочитав её мысли, Сириус отталкивает её и отшатывается.       Гермиона молча вытаращила на него глаза. Сириус Блэк этого времени был… страшным. Жутким до абсурда. Всё, что она о нём помнила и знала, всё, что видела раньше, до этого самого момента, показалось лишь фасадом для сокрытия того ужаса, воплощением которого он предстал перед ней в это мгновение. Гермиона дёрнулась, будто её снова потрепали по щеке и назвали «дорогушей». Беллатрисса Лестрейндж была наделена властью над ней, она могла карать и пытать, а потому её образ так часто являлся Гермионе в кошмарных снах. — Я не собираюсь тебя бить, — почему-то снова повторяет он. Замешательтво от её реакции делает его голос снисходительней.       Гермиона всегда думала, что он стал таким после Азкабана. Будто именно это место подарило ему налёт, этот смрадный шлейф, оставило на нём свой отпечаток инфернальной пустоты. Но это прожжённая червоточина — где же он ею заразился — была в нём уже. Ему не нужна власть. Нечто тягостное, тяжёлое и холодное, что она видела только в одном человеке — в нём самом из 95-го — бросало на него свою мглистую тень. Сириус Блэк был ужасно высоким, у него коротко стриженные волосы, много проколов в ушах, тяжёлые ботинки на шнуровке и кожанная куртка. Но бутафорная сатанинская мишура, призванная ещё больше напугать — пугать ему всегда нравилось больше, чем смешить — будто наоборот делали из него обычного, не такого уж жуткого. Без неё он был бы куда страшнее.       Гермиона наконец отлипает от стены, но за палочку хвататься не решается. Он все ещё стоял достаточно близко, чтобы разбить ей нос. — Как ты тогда собираешься выбить из меня ответы?       Сириус удивлённо вскидывает брови, его лицо вытягивается, и какое-то время он молча таращится на неё в ответ. Видимо, никак, понимает Гермиона. Но она действительно слишком внимательна к мелочам, чтобы увидеть картину целиком. — Ты в своём уме вообще? — Тогда…что ты делаешь? — вопрос слетает с языка прежде, чем Гермиона это осознаёт, — Если ты хотел меня напугать, то почему бы тебе…ну не знаю, не выбить мне пару зубов? Это было бы очень убедительно.       Сириус не пытается скрыть своё замешательство. Что-то для себя решив, он резко поддаётся вперёд, хватает Гермиону за шиворот одной рукой и тянет на себя. Его голос так внезапно смягчается, он наклоняется к ней, и сквозь фальш его дружелюбия и плотно сжатые зубы она слышит его слова: — Мы с тобой поговорим, чудище.       И заставляет идти за ним.