ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

Вечерние ветры

Вишнёвый цвет обрывают,

И людям, и миру

Говоря: «Не страшитесь смерти».

      

Юкио Мисима

1970

      

      Изначально он считал, что это как возмездие — долгожданная вендетта, момент приятной злости, когда кто-то, кого ты очень сильно не любишь, даёт тебе повод показать это. Как поход на дракона, облачившись в сияющие латы — дракон вроде ничего тебе и не сделал, но ты по умолчанию знаешь, что вот он — чистое зло. И он настолько сильно об этом задумался, что упустил момент, когда дракон покинул библиотеку и стремительно направился к нему на встречу. Сириус даже подрастерялся — неужели так просто? Он сунул Карту в карман, намертво приросший к гранитному полу.       Чудище бежало. Нет, не шло быстрым шагом, а именно бежало. Сомнений не осталось, что от него — от кого же ещё? Ей было что скрывать. Он и сам не заметил, как перестал дышать, стоило хлесткому звуку её шагов приблизиться к повороту, за которым он остановился. Но взращенный на конфрантации с Нюниусом и прочими чертями, Сириус давно привык к правилам этого места и не всегда осознавал, что если хочешь дружеской беседы, размазывать оппонента по стенке действительно плохая идея. Эта мысль промелькнула у него в голове как молния, последствия предстали грохотом грома, но, увы, после того, как дракон оказался придавлен к гранитным кирпичам. Сириус был готов к тому, что она закричит, начнёт отбиваться, выпустит когти, костлявые крылья и рога — как и пологается дракону.       Но девчонка вся сжалась и отвернула лицо, даже дышать перестала. Её губы посинели. — Если ты закроешь глаза, я не изчезну, слышишь?       Уж лучше бы она кричала. Визжала как резаная свинья, звала бы кого, пыталась вырваться. Чудище послушно открывает глаза, лицо бездвижное, обескровленное, зрачки сливаются с черной радужкой. Сириус впервые так близко, и он чувствует холод её шеи, когда держит за воротник, замечая, что она не дышит совсем. Смотрит. Пристально, внимательно. Нашкодив, ребёнок тоже убегает от садистов-родителей. В квартире ему некуда от них деться, он знает, что получит по самое нехочу, забивается в угол и замирает, за секунду до удара в его глазах тлеет страх, но он не боится. Он смирился.       Сириус отталкивает её, отшатывается сам. Чудище ждало от него больной жестокости и только. И чем дальше он с ней говорил, тем сильнее в этом убеждался. И все внутренности колошматило и сворочаивало в тугой узел до удушья, слишком знакомо ему выражение глаз напротив.       Сцепив зубы, он хватает её за шкирку и подталкивает перед собой, девчонка совсем не сопротивляется — от этого становится ещё паршивее. Он упорно борется с горьким нежеланием оставаться с ней в закрытом помещении. Пытается мыслить здраво и может поклясться, что слышит стук её костей при каждом движении. Кем бы она там ни была. Что она могла ему сделать?       После хлопка двери за его спиной, Сириус поколебался прежде, чем оторвать похолодевшие пальцы от дверной ручки и повернуться лицом к девчонке. Она стояла у зашторенного пыльным бархатом окна — самая дальняя точка от него, и ждала.       Как крокодил. Подойди ближе и оттяпает ногу.       Сириус встряхивает головой. Во мраке кабинета стояла застаревшая духота, будто эти двери не открывались много лет. Изъеденные молью шторы и балдахины, спутавшиеся в завитках и плавных изгибах друг друга ржавые канделябры и целые стопки давно никому ненужных книг высились тёмными грудами до потолка, отбрасывая неровную тень. Сквозь проплешины в занавесях на окнах просачивался солнечный свет, подсвечивая словно софитами пушистые облака пыли и угловатый силуэт у окна.       Она стояла, спутив руки по швам, её глаза блестели двумя чёрными тараканами на лице цвета извести. Теперь Сириус слышал её спокойное, ровное дыхание, но впечатление, что перед ним давно остывший труп, никуда не исчезло. Он мог молчать бесконечно в одиноком запустении комнаты, а девчонка молчала бы вместе с ним как призрак из готических романов Старой Англии. Сириус делает к ней шаг. Казалось, его тело существовало отдельно от мозга, а сам он витал где-то в тёмных углах, увязнув в вековой паутине на съедение полчищам пауков. — Ты… — с чего начать, с чего же начать?.. — ты магглорожденная?       Дурацкий вопрос. Но ответ «ничего не скажу» ему тоже получить не хотелось, стоило начинать с более отдалённых тем. — Это имеет значение? — спрашивает она без интонации. — Для меня — нет. Но в общем смысле — да, — расплывчато отвечает он.       Сириус думал вытащить из неё как можно больше информации, перейдя к чему-то косвенно связанному с его основными двумя вопросами. Однако чудище сто раз могло быть и страшным, и странным, и больным на голову, но он был уверен, что мозги у него есть. — Тебе лучше отвечать, Гермиона, — ровно произносит он.       Её лицо на мгновение меняется от звука собственного имени. — Как много ещё знают? — Знают что? — Моё имя. — Значит, ты признаешь, что оно твоё? — Сириус цепляется к её словам, — Хорошо, я отвечу. Только я, Джеймс и Ремус. Знаешь Ремуса Люпина?       Вроде к ней и стоило подойти ближе, а вроде и так, стоя по двум разным концам комнаты, желание Сириуса уйти становилось всё невыносимее. — Я так понимаю, у него есть доступ к твоей Карте. — Мы создали её вместе, — выждав, поясняет он, — Предлагаю простой выход из ситуации: я отвечаю на твои вопросы, ты отвечаешь на мои.       Она никак не реагирует. — Идёт? — Сириус начинает терять терпение. — Задавай. — Мой самый первый вопрос. — Мои родители маглы… Почему именно оборотень? А что, ты можешь оказаться чем-то ещё? — Сначала я решил, что ты вампир или типа того, но вариант с обортнем посимпатичнее. Не обессудь, но ты выглядишь как чистая нечесть… — чудище медленно моргает, — Это многое объясняло. В тот вечер перед тем, как ты пропала в Больничном крыле на две недели, было полнолуние. Я читал, что обращение у оборотней происходит очень болезненно. Сюда же можно добавить и твоё имя — ты должна была записаться в реестр таких, как ты, но ты по понятным причинам делать этого не хочешь — оборотней не берут на работу. — Сириус переводит дыхание, он словно говорит с манекеном — удивительно, как она не забывала моргать, — И ты на Гриффиндоре, потому что Макгонагалл, наш Декан, правая рука Дамблдора и заместитель. Макгонагалл попросила Шляпу распределить тебя на её факультет, чтобы ты была под её ответственностью.       Девчонка снова моргает. — Чего тебе так волноваться из-за собственного имени, если двое главных людей в этой школе его знают? Даже если Дамблдор и разрешил не записываться тебе в реестр, почему он не узнал, как тебя зовут по-настоящему? Это не моё дело, но я уверен, что ты и Дамблдор что-то замышляете. Или дело не в том, что ты оборотень. А в том, что он знает о тебе что-то такое, что отменяет необходимость сообщать ему настолько важную информацию. — Ты не оборотень, — говорит после паузы.       Ноль реакции. — Гермиона. — Определись уже, оборотень я или нет, — её голос звучит иначе. Сириус всё ещё не слышит в интонации определённой эмоции, но он будто ниже и жёстче, как скрип кусков металла друг об друга.       Вопросов становится больше, они скатываются в один липкий и зловонный ком. — Тебе же лучше, думай я, что ты оборотень, — Сириус делает к ней шаг, — А не что-нибудь… иное.       Девчонка еле заметно вскидывает подбородок. Не с вызовом, нет. Все ещё с этой непонятной, неподвижной эмоцией в стеклянных глазах. В пыльном сумраке застывает тяжёлое напряжение. Следом она говорит то, что будто бьёт Сириуса под дых, отнимая ноги и сжимая сердце в колючую проволоку. — Если Ремус Люпин хочет знать, оборотень я или нет, он должен стоять тут вместо тебя.       Впервые он был благодарен мамаше с папашей за воспитание. Сириус знал, что его лицо осталось спокойным. Он корчит непонимание: — Причём тут Ремус? — достаточно удачно.       Но чудище и бровью не ведёт — Может, вернёмся к моим вопросам? — он суёт руки в карманы, холодные. Не чувствуя пальцев. — Если ты лезешь не в своё дело, будь готов, что кто-то залезет в твоё.       Сириус резко смеётся, будто она сказала что-то ужасно смешное. Когда она приближается к нему на несколько шагов, до него доходит, что за эмоцию он видел в её глазах так отчётливо.       Угроза. — Ты мне угрожаешь? — его лицо искажается в потуге на дружескую, широкую улыбку, что совсем не вязалась со смыслом его слов.       Он тоже пересекает комнату тремя большими шагами, резко останавливается прямо перед ней — девчонка буравит его исподлодья холодными, акульими глазами и не отшатывается. — Ты. — он издеватльски тыкает в неё пальцем. Девчонка делает шаг назад, чтобы удержать равновесие, — Ты пытаешься меня напугать.       Сириус перестаёт улыбаться. Вряд-ли его рост был хоть каким-то преимуществом: чудище смотрело так, будто могло сломать его шею одной рукой. — Как-то так странно получилось, — начал Сириус с фальшивой любезностью, — Что я знаю, чьим заклятьем была разрушена стена в коридоре пару недель назад.       Он сам не узнавал свой голос. В «высшем обществе» таким тоном напоминали другим, где их место. — Знаешь…если Дамблдор никак на это не отреагировал, а Макгонагалл до сих пор всем рассказывает, что это Слизнорт нечаянно разлил зелье из котла, пока нёс его в подсобку, — с каждым словом его голос становился выше, притворнее, а тембр быстрее. От тошнотной улыбки болело всё лицо, — То это не значит, Гермиона, что я этому верю. — И что дальше? — её губы почти не двигаются. — А ты не думай, что я очень сильно люблю Дамблдора. Ты у нас что-то вроде маленького, незаметного и очень полезного ручного крокодила. Вы с Дамблдором заключаете сделку. Ты действительно паскуда, но он знает — пока тебе выгодно, ты будешь играть по его правилам, а все твои промахи вроде черного заклятия он оставляет без внимания. Дамблдор слишком умен, чтобы не заметить такую нечесть у себя под длинным носом. И не прегреть её — не знаю, конечно, чем он тебя заманил, может ты просто очень сильно не хочешь в Азкабан, но дуэт у вас отменный.       Сириус отступил на шаг, девчонка словно состояла из инфернального холода, он слишком сильно замёрз. — Продолжай, — она кивнула ему головой.       Интересно, заметила она, что его трясёт? Он-то, что трясёт её, отлично видел даже в полумраке. — Вряд-ли ты хочешь, чтобы о том, кто ты, узнал кто-то ещё. — Кто…я?       Сириус подлетел к ней быстрее, чем она успела что-то сказать. Сердце стучало где-то под кадыком, а когда он высунул руки из карманов, ладони шли ходуном. Он едва осознавал, что делал. Пытаясь отскачить от него, девчонка врезалась поясницей в широкий подоконник. Справа тяжёлый шкаф, слева высокий стол и стопки книг на нём. Никуда не деться, не спрятаться.       Сириус схватил её левое запястье.       В тот момент она осознала, что он хочет сделать, её правая рука метнулась куда-то вбок, к палочке. Он рывком задрал рукав куртки на её предплечье до самого локтя. И замер.       Чёрной метки не было.       Расплавленная будто жидкое стекло, изрезанная, вывернутая на изнанку кожа, под пальцами она ощущалась словно резиновая. — Может, у тебя ещё есть причины считать её обортнем?       Испещрённая по меньшей мере дюженой ножевых шрамов и ожогов. Малая их часть… в каких-то местах, казалось, кожа сходила слоями. Или её снимали. — Я не уверен, что могу говорить об этом без её согласия.       Шрамы находили друг на друга, что уже и не разобрать, где какой, когда и чем был нанесён. Поверх шрамов зажившие, зашитые свежие порезы — надо сказать, хорошо зашитые. — Ладно, не говори. Но ты можешь считать это причиной?       Одно бросалось в глаза сильнее всего. Запястья, истёртые до синих вен. Хаотичное месиво из кожи и мяса, переходившее чуть выше на основание кисти руки. — Могу.       Вот, что это была за причина. Лунатика когда-то тоже держали на привязи во время обращения. Но у оборотней ведь высокая регенерация. Истертые до кости запястья и щиколотки ног Ремуса заживали в течении одного дня, не оставляя следов. Чудище оказалось обычным человеком. Ни вампиром, ни обортнем, самым обычным…волшебником.       Тошнота поднималась к горлу, собственное сердце грохотало в ушах. Он всё ещё держал её руку крепко, холодную действительно как у трупа, и не мог отвести взгляд. Даже когда девчонка резко дернулась, Сириус никак не отрагировал. Он так и не понял, что она сделала. Какой-то хитровыебанный захват как в каком-нибудь боевике. Сириус почувствовал, что его тянут за руку, одновременно выбивая пол из-под его ног, образ чужого изуродованного предплечья намертво врезался в память и стоял перед глазами.       Он чудом удержал равновесие и врезался поясницей в подоконник. Они теперь поменялись местами, их лица были на одном уровне. Сириус оклемался быстро, но недостаточно. Её черные глаза мелькнули напротив двумя точками, следом…

БОЛЬ

      Весь затхлый мрак комнаты сжался до точки на шее, куда Гермиона Грейнджер воткнула кончик своей палочки, раздирая глубоко до мяса вспышкой темного заклятия. Кажется, он стер свои зубы в порошок. Но не закричал.       Добро пожаловать домой, выродок.       Сириус хорошо знал запах собственной горелой плоти. Не впервой, перетерпит. Вцепившись пальцами в край подоконника до хруста фаланг, лишь бы не сломать чужую шею, вторую руку он запускает в карман. Хватает палочку. Не успел. Девчонка моментально отлетает от него, инфернальный холод сменяется жаром, охватившим всё тело болезненным ознобом. Он чувствует, как мокнет куртка и рубашка от крови, слышит грохот двери, что распахивается от импульса её заклятия. Холодная испарина на лбу.       Отрывается от подоконника, взгляд фокусируется на неустойчивой, дребезжащей тени впереди. Горизонт кренится вбок, темнота вокруг сгущается.       Душит, душит, душит…       Один только светлый прямоугольник залитого солнцем коридора за дверным проемом выступает из неё. Плевать. Сириус замахивается — бездумно, опрометчиво. Отдача от палочки прошибает плечо, деревянная рукоять накаляется, согревая заиндевевшие пальцы. Грохот отрезвляет. Он промахнулся, но ничего.       Разлетается по камушкам край стены в коридоре. Лицо у чудища сосредоточенное, острое и совершенно обескровленное. Она спускает рукав, снова направляет на него палочку, стоит уверенно и смотрит, выжидает. Сириус идёт к ней медленно, давно забытое чувство восторга покалывает на кончиках пальцев.       Но когда она целится в Джеймса, когда холод в её акульих глазах застилает дикая, безмерно паразительная готовность, и она становится совсем на себя не похожей — горячей, будто в предвкушении, словно возвращаясь туда, где больше всего счастлива находиться — Сириус впервые на своей памяти жалеет. Жалеет, что не вступил с ней в дуэль раньше.       В следующий раз им никто не помешает.

***

      Гермиона по уши сунулась в кипяток, не помня, как добралась до Больничного крыла и отыскала в тумбе чистую одежду. Дамблдор не должен ничего заподозрить, никто не должен видеть эту кровь. Не её кровь…она оставила на мраморном полу следы, но это ничего. По горячей воде в ванне стелился пар, ожог на лодыжке прострелил ногу морозным холодом, столкнувшись с кипятком. Но какая уже разница? Ей этого тела, слабого и больного, только до середины декабря. Гермиона не кривилась, терзая зубами губы, и, вынырнув из воды, стала думать. Одряхлевший порядок мыслей, несмазанные маслом шестерни, пыльные извилины пришли в действие после долгого застоя.              Думай.              Только мысли упирались в тупик. В тупик, читать в котором посыл сознание отказывалось. Бунтуя, оно скулило как когда-то скулила Совесть. Посыл предельно простой — она действительно что-то сломала. Она отреклась от прошлого и не нуждалась в осколке памяти, один вид которого кипятил в ней этот животный ужас. К чёрту. Дальше.       Пускай гниёт.       Она знает, что делает, пока дышит и пока её плоть кровоточит — живая и способная остановить то, ради чего легла костьми в мареве прошлого. Но это только слова. Стирая белый туман с зеркала, она, не глядя себе в лицо, мазнула взглядом по рёбрам и тут же отвернулась. Человек. Она человек, раз никогда не сможет искупить свою вину. И Страх, необузданный и первородный, словно состоя из него…              она человек.              И в этом был её существенный недостаток. Неизбежное наседало на неё, надвигалось словно цунами, умыкая в бушующий водоворот, разбивая голову о рифы и кроша кости о прибрежные скалы. Она смыла с рук его кровь. И сидела на краю кушетки, казалось могла просидеть так целую вечность. Сидеть, свирепо сверкая глазами, словно горгульи на фасаде Собора Парижской Богоматери.       У неизбежного дурацкое чувство юмора. Слова Макгонагалл смазались в поток несвзяных звуков, наверняка она отчитывала Гермиону за то, что она где-то пропадала, и Декан не могла ее отыскать. Она пришла и прервала её вечность на краю кушетки.       Одно Гермиона, её не слушая, смогла понять: Макгонагалл ничего не знает. Она не знает о потасовке, которую они устроили в коридоре около часа назад. Могло ли это значить… Могло ли…              …значить?       Гермиона поднимает на неё взгляд, рассматривает пристально лицо, тронутое редкими морщинами. Макгонагалл замолкает на полуслове и поджимает губы.       Могло ли это значить, что Сириус Блэк будет молчать?       Из того, что знала Гермиона, если и будет, то недолго. До первой горячей вспышки под рёбрами, до первого болезненного удушья мыслью, что он струсил — почему-то Сириус всегда видел трусость в здравом смысле, до первого…восставшего перед его глазами её образа.       Времени мало. Мало на раздумия, на подготовку, на решение и идею: что он сделает в этот раз? Когда Гермиона дала понять, что она ВСЁ знает. — Не спросите, зачем мне понадобилось вас видеть?       Гермиона не ответила на вопрос. Макгонагалл сводит брови к переносице и, больше не говоря ни слова, тянет к ней руку. Между средним и указательным пальцами она держит прямоугольник плотной бумаги, ровный, слегка желтоватый. Гермиона оторопело принимает записку и скользит глазами по буквам под звук удаляющихся шагов Декана:       «Мисс Оруэлл, хотел бы принести извинения за свою задержку. Я полагаю, нам есть, что обсудить, а потому я буду ждать вас в заведении «Кабанья голова» сегодня, в десять часов вечера. С уважением А.Д.»