ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

I'll sleep in this place with the lonely crowd;

Lie in the dark where the shadows run from themselves

      

Я буду спать в этом месте посреди одинокой толпы

Лёжа в темноте, где тени бегут от самих себя

      

White Room — Cream

             Гермиона пристально рассматривает свою ладонь. В бледно-зелёных бликах лучей умирающего солнца, скачущих в бутылочном стекле её сливочного пива, есть какое-то особое, ледянящее нутро спокойствие. Сравнение смутно возникает в голове. У неё серая кожа с прожилками синих вен, словно стёртый белый налёт на кожуре свежей сливы. У основания бесцветных ногтей — рваные заусенцы; огрубевшая, пористая, иссиня-жёлчная прослойка на костяшках, словно глина, пересушенная на солнце.       Бутылочные блики проваливаются в глубокие сколы дубового стола, ложатся на пластилин её кожи неровно. — Мисс Оруэлл, прошу простить мне моё опоздание, — Дамблдор уже как пять минут сидел напротив. — Вы меня слушаете?       Такая же нетронутая бутылка сливочного пива стояла с противоположного конца стола.       Гермиона прячет ладонь под его кромку — к другой, и смыкает пальцы в узел. Когда пустеет это место, как будто резко выключается телевизор и ты не знаешь, куда смотреть, Гермиона поневоле вынуждена найти другое для анализа бутылочных бликов.       Пепельница. Это сколотое донышко бутылки пепельницей делал смердящий комок окурков, размякший в серой жиже. Гермиона подтягивает её под бутылочные блики. Назойливое солнце бьёт в кромку её левого глаза.       Запах гнилого табака ей даже чем-то нравится — до момента, пока фантомные пальцы не смыкаются на воротнике куртки, и бледное от ярости лицо Сириуса Блэка не возвращает её в реальность.       Сириус Блэк курит какую-то вычурную хрень по типу «Вудбайна» — когда он припёр её к стенке этим утром, показалось, что она снова начала ощущать запахи.       Или только один — его сигарет.       Гермиона ткнула пальцем в зловонный комок. Зачем — она бы и сама хотела это знать.       Затем точка на столе снова опустела. — У нас крайне мало времени, — пепельница с шорохом вернулась на место, у Гермионы не осталось выбора. — Я повторяю: вы меня слушаете?       Гермиона снова достала ладонь и подставила под бутылочные блики. Дамблдор умер полтора года назад, распластался в лепёшку у подножия Астрономической башни, решив, что он вправе убить надежду. Себя он мог убивать сколько угодно, но почему тогда он не дал что-то взамен себя? — Что вы хотите взамен, мисс Оруэлл?       Гермиона подняла на него глаза, пытаясь понять: она сказала это вслух или он снова влез в её голову. Что-то решив для себя, она, не разрывая с ним зрительного контакта, протянула руку через весь стол и вернула пепельницу под бутылочные блики. — Я назову своё настоящее имя, и вы раскроете его Ордену Феникса, — Гермиона снова разворошила мокрые окурки кончиком пальца. — Скажете, кто я и откуда, а также про крест… — Я не думаю, что это мудрое решение, — перебил он её, откинув пивную быстрым взглядом.       Дамблдор казался… раздражённым. В грубой дорожной мантии, ещё не обсохшей на плечах, без странных очков и заплетённой в косу бороды тот больше смахивал на старого и немощного попрошайку.       Он не стал спрашивать, откуда она знает про Орден Феникса — ей-то, прихлебателю Тёмного Лорда, и не знать про его тайный клуб по интересам? Дурацкая маскировка — притворяться, будто их не существует. Будь Гермиона на месте Дамблдора, она бы основала Орден Феникса на базе дома для престарелых как клуб любителей бриджа и воскресной молебны.       Тогда Тёмный Лорд, даже узнай о нём, унизился бы давать приказ о его устранении. Больно тот впечатлительный. — Да, не мудрое, — Гермиона оторвала кусочек от зловонного комка и скатала в шарик. — А знаете, что ещё было не мудро?       Дамблдор оставил её вопрос без ответа, отпив сливочное пиво. Первый шарик из комка окурков она прилепила к своей бутылке. — Что вы там такого увидели, что неделю сновали по северному Манчестеру? — она скатала второй, он получился ровнее, но меньше. — Я вижу, вы неплохо осведомлен… — Девичья фамилия жены Тиберия Нотта — Руквуд. Оруэлл — его любовница, — Гермиона про себя добавила «будущая» и приклеила второй шарик под первым. — Могли у меня спросить, а не рассиживать теперь в «Кабаньей голове» для его устрашения.       Дамблдор и бровью не повёл, но раздражение его куда-то улетучилось. — И куда же улетучилось моё раздражение? — с иронией спрашивает он.       Гермиона снова не понимает, сказала ли она это вслух. — В Бирмингем, в западный Ковентри, — мысленно отвечает она, но Дамблдор не реагирует, и она повторила вслух. — В Ковентри? — В Бирмингем. — Приму к сведению.       Он заговорил, когда Гермиона прилепила пятый шарик: — Я пришёл по двум важным вопросам, котор… — А я бы не пришла, если бы у меня не было одного.       Дамблдор трёт переносицу пальцами и делает пас рукой. Гермиона спрашивает: — Что вы увидели в моей голове, Дамблдор? — Ничего существенного. — Но вы откуда-то узнали про Нотта. — Некоего Теодора Нотта, хотя я познакомился с Тиберием… Мы можем перейти к делам, а можем остановиться на вопросе о некоем Теодоре Нотте. — Можем.       Гермиона растопырила пальцы, вдоль фаланг стекала эта серая сигаретная жижа, запах которой она чувствовала только потому, что кто-то растопил в ней дурацкий «Вудбайн». Потом поднесла их ко рту и коснулась языком мизинца.       Без вкуса. Сигаретная жижа должна быть кислой, разве нет?       Дамблдор мимолётно поморщился. — Я думаю, что это не имеет значения, — говорит он. Гермиона суёт в рот второй палец. — А по-моему, имеет, — бесцветно констатирует она, — На вкус как дистиллят. Никакая.       Гермиона пододвигает к себе пепельницу, подносит к глазам и наклоняет то в одну, то в другую сторону. Жижа на её дне вперемешку с обгорелыми фильтрами и кусками спичек лениво перетекает в красных лучах солнца. — Ради всего святого, не вздумайте это пить, — Дамблдор перегибается через стол, когда она подносит пепельницу к губам. — Давайте сюда.       Гермиона безропотно отдаёт ему пепельницу, зловонный комок и даже протягивает бутылку пива, семь шариков в ряд приклеенные на ней. — Оставьте себе, — его невозмутимость даёт трещину. — Я так понимаю, мадам Помфри вас не кормила?       Гермиона отрывисто пожимает плечами. — Кормила… наверное. Я же говорю, что жижа должна быть кислая. А я не чувствую, что она кислая, — сказала она, будто он не понимал самого очевидного. — Вы не чувствуете вкус? — наконец понял Дамблдор. — И запах.       Дамблдор сощурился. — Впервые вижу, чтобы легилименция так действовала на мозг человека, — с расстановкой произнёс он. — Нет, это началось раньше, — поспешила заверить его Гермиона.       Он, видно, принял к сведению и просто кивнул: — Я передам мадам Помфри.       Да, сливочное пиво тоже на вкус как дистиллированная вода. Только тёплая и… пенистая. — Причина, по которой я вас сюда позвал…       А причина была очевидна: как она упоминала раньше, чтобы припугнуть отца Теодора Нотта. Гермиона честно не скажет, как именно Дамблдор увидел в её голове его образ или, может, прочитал его имя. Она тыкала пальцем в небо.       Дело было в том, что Теодор Нотт был её первым и последним собеседником, от которого не исходили благовония угрозы для её жизни и чудом уцелевшей головы. С начала общей миссии, тоже её первой и последней, что заключалась в поиске кого-то, кто мог знать, где крестраж, и в их последние три недели в сыром подвале после предательства, Гермиона удивительно хорошо не помнила ни того, что делала сама, ни того, что делали с ней.       Но запомнила трёх любовниц Тиберия Нотта, папаши Теодора, по чьей вине он оказался в Его рядах; запомнила его двух жён, запомнила, что Луизу Оруэлл — вторую любовницу — Тиберий встретил в Бирмингеме за год до рождения сына. Теодор рассказывал всё подряд, а когда истории кончались, а новых под тёмными сводами подземелий он не находил, придумывал свои.       Однако, пока истории не закончились, он обмолвился, что Тиберий занимался контрабандой гоблинского золота — и где, как не в «Кабаньей голове», ему устраивать сделки? И где, как не в «Кабаньей голове», Дамблдору эти сделки срывать? Он мог позвать её к себе в кабинет, да хоть на другой конец света: крестражи — тема щепетильная. Но позвал сюда после недельного шатания непонятно где, а оно, в свою очередь, было следствием чего-то такого, что он увидел в её голове. А в голове у Гермионы, кроме лица Теодора Нотта, крутилась только мраморная плитка.       И бутылочные блики. — Мне так нравится, что Ордену вы меня показать не хотите, а Тиберию Нотту — одному из Пожирателей, пожалуйста. Вы мне ткните, будьте так добры, пальцем, где он сидит, — Гермиона демонстративно приподнялась из-за стола и покрутила головой. — Вон тот, в маске Чумного Доктора?       Дамблдор снова перегнулся через стол и потянул её за локоть обратно на табурет. — Я не Тиберию Нотту вас показать собирался, — наконец сказал он с расстановкой, — а моему брату. Он хотел знать, как вы выглядите.       Гермиона потёрла нос. — И чего вы мне не сказали? — спросила она без намёка на упрёк.       Дамблдор смерил её холодным, на грани раздражённого, взглядом. — Потому что о моём брате вам было знать необязательно. — И о Тиберии Нотте, с которым у вас какой-то договор? — И о Тиберии Нотте, который согласился передать своему хозяину то, что он здесь услышит. — Так мы обсуждаем кр… — Нет, — Дамблдор снова отпил пива и с громким стуком поставил бутылку на стол, — я собирался рассказать вам о смерти Барти Крауча.

      

      Дамблдору сперва показалось, что девчонка его не расслышала. Потом — будто не поняла. И только спустя время он смог определить эмоцию на её лице — сравнимую с кем-то, кто проваливается в прорубь, но осознаёт, насколько вода холодная, уже после того, как стремительное течение уносит его далеко под толстую корку льда — без шанса на спасение.       Гермиона выпрямляется и тут же оборачивается. Только одна фигура в тесной пивной замирает, как и она. — Старший или младший? — уточняющий вопрос срывается с её губ. — Младший.       Гермиона некоторое время буравит взглядом человека за дальним столом. В багровой мантии, чёрных сапогах, шнурки развязаны. Она отворачивается. — Какое отношение имеет смерть младшего Крауча к нашему делу?       Глаза Дамблдора сужаются. — Непосредственно прямое, мисс Оруэлл. Она чересчур загадочна, безосновательна и внезапна… словно её не должно было быть. Понимаете меня?       Гермиона шаркает подошвой по деревянному полу: — На то она и смерть: она всегда загадочна, безосновательна и внезапна. Позовите его сюда: может, у него есть вопросы, — предложила она совершенно серьёзно.       Дамблдор скользнул взглядом за её плечо, на человека в багровой мантии. Гермиона сталкивалась с Тиберием Ноттом и раньше, слышала его голос, но не видела его лица под маской. — У него нет на это времени, — просто ответил Дамблдор. — А теперь слушайте. Смерть Барти Крауча сильно усложняет дело: его нашли без малейшего признака жизни несколько часов назад, и всё, что нам известно, — то, что он не принимал ни один из известных нам ядов, а также не был подвержен ни одному известному нам заклятию. И проблемы со здоровьем, Луиза, тоже исключаются — он совсем недавно был на осмотре у мадам Помфри перед матчем по квиддичу.       Дамблдор сверкнул на девчонку холодными глазами. Что-то в ней сильно изменилось, но понять, что, было сродни попытке выяснить, о чём думает паук-сенокосец. — А вы не допускали маггловские яды? — Допускал. Его осмотрели на предмет всех известных причин смерти и не нашли ни одной.       Она откинулась на низкую спинку табурета. Солнце село, и без его красных лучей пивная погрузилась в полумрак: лица за соседними столами напоминали восковые маски в тусклом свете керосиновых ламп, а чёрные мантии сливались в судорожном танце холодных теней. — Маргарита Деркли обещала молчать, — сказала Гермиона. — Когда я чуть её не убила, она пообещала, что сохранит всё в тайне, если я поклянусь найти её брата.       Дамблдор в недоумении приподнял бровь. — Брат Маргариты Деркли был Пожирателем Смерти, — пояснила Гермиона. — Не хотите ли вы сказать, что Маргарита Деркли знает, что и вы тоже… — Дамблдор качнул головой, — Это значительно затрудняет дело.       Гермиона поджала губы. — Вы понимаете, что происходит? — спокойно спросил он после короткой паузы.       Прежде чем Гермиона успела ответить, на стол глухо опустилась третья бутылка пива. Скребя ножками по дощатому полу, Тиберий Нотт подтянул к их столу стул с драной обивкой, сел и закинул ногу на ногу. Гермиона впилась взглядом в лицо Дамблдора. Тиберий — в её.       Дамблдор устало смежил веки.       Первым тишину нарушил Тиберий. После толчка в локоть от Гермионы он указал на своё левое предплечье. Гермиона вдавила пятки в пол. — Не здесь, — сквозь зубы процедил Дамблдор. — В жизни не поверю, что Он принял девчонку, — из-под капюшона донёсся хриплый голос. — В глаза мне смотри.       Она вдавила пятки в пол ещё сильнее. Гермиона поворачивает к нему лицо, опускает подбородок, сжимает челюсти. Смотрит. Не без угрозы.       Одно стало ясно: Теодор унаследовал все свои тонкие и изящные черты лица от матери. Лицо его отца напоминало морду койота: острый маленький нос, длинный широкий рот, борода-мочалка, редкие усы над верхней губой, настолько тонкой, что её не было видно. Глаза — запавшие и остекленевшие — визитная карточка Его последователей.       Гермиона сомкнула на его левом запястье прочный браслет из своих пальцев. Тиберий правша — на пальцах мозоли от пера. К тому же он плохой боец — футляра для палочки на предплечье она не нащупала. Значит, она где-то под плотно застёгнутой мантией. Так быть не должно.              К её удивлению, он не попытался вырвать руку. Молча разглядывал её лицо, затем кивнул на запястье. — Не здесь, — повторил Дамблдор тихо, но властно. — В договор она, — он кивнул на Гермиону, — не входила.       Гермиона ссутулилась. — Франческо Деркли… — Был у нас такой, — перебивает её Тиберий. — Щеголеватый, бесстыдный тупица. — Он исчез, — Гермиона отпускает запястье Нотта-старшего. — Так же, как сотни маглов исчезают каждый день. И волшебников. Испаряются в воздухе без следа — на глазах у других или в одиночестве. Если Дамблдор позвал тебя, значит, это… — Это не наших рук дело, — договорил за неё Тиберий. — Крауч-младший мёртв без причины. Это ли главная новость дня?       Дамблдор вкладывает ладони одна в другую. — Это последняя капля, я бы так сказал, — он допивает сливочное пиво и поднимается из-за стола. — Неужели тебе, Тиберий, так важно, чтобы мисс Луиза доказала свою принадлежность?       Тиберий поднимается следом. Гермиона вскакивает третьей, задвинув стул. Нотт-старший смеривает её долгим взглядом: — Хочу убедиться, что не я один здесь предатель.       За покатыми холмами раскинулось красное зарево, плавно перетекающее в синюю ночь над их головами. «Кабанья голова» находилась на окраине Хогсмита, нависая над деревней угловатой тенью на рассвете и ловя последние лучи умирающего солнца на закате.       Они вышли втроём. Лицо Дамблдора непривычно изменило свой вид под действием чар, Тиберий Нотт надвинул капюшон на глаза, Гермиона всунула ладони в карманы куртки и огляделась. Разговоры и смех учеников с переполненных улиц Хогсмита резонировали контрастом с пьяным гомоном из паба.       Они обошли «Кабанью голову» с другой стороны, и Дамблдор провёл её и Тиберия по узкому, затхлому коридору. Дощатый пол раскачивался под их ногами, сколотый и размякший от сырости, вдоль стен висели на тесёмочной верёвке пучки сухой мяты.       Комната в конце коридора имела притязания называться жилой: старый диван с изъеденными молью бархатными подлокотниками, высокий дубовый стол в липких кофейных полумесяцах от кружек, подобие пепельницы — такой же, какая была в пабе, и резным комодом. В углу у окна — узкая, неказистая лестница.       Никого не было. В дверном проёме, увешанном длинными лоскутами разноцветного лахмотья, исчез Дамблдор. Тиберий и Гермиона общими силами придвинули стол к дивану, сминая гармошкой персидский ковёр.       Когда лохмотья в дверном проёме съехали набок, и Директор с братом появились в комнате, Гермиона и Тиберий уже сидели по разным сторонам дивана. Гермиона скатилась в подушках настолько низко, что из-за высокого стола Аберфорт Дамблдор не сразу её увидел. — Где та малявка? — вместо приветствия прогнусавил тот, и Гермиона нехотя вытянула шею. Он оглядел её лицо, — Тебе сколько, ребёнок? Пятнадцать?       Гермиона не ответила. Вместо этого она снова вжала голову в плечи, но тот подошёл к столу ближе, и прятаться стало некуда.       Аберфорт немного ниже своего брата; тот же большой нос и блестящие глаза, та же борода, только значительно короче. Одно выражение лица — острое, какое-то по-честному грубое, чего Гермиона никогда не видела у Директора Хогвартса. — Я с кем разговариваю? — Аберфорт придвинул к столу табурет и сел прямо напротив Гермионы. — Ты вроде как не собирался никого сюда приводить, Альбус. Или собирался, и ничего мне не сказал, чёрт тебя побери.       Дамблдор молча сел в кресло, которого Гермиона, ошибки быть не может, раньше тут не видела — по правую руку от брата. — Не собирался, — просто сказал Дамблдор. — Однако сегодняшний вечер принёс мне много неожиданных и не очень приятных сюрпризов. — Очень рад это слышать, — усмехнулся Аберфорт. — Я смею надеяться, что два Пожирателя Смерти в моей комнате — самый неприятный из них?       После этих слов Тиберий изменился в лице. Он демонстративно сел вполоборота к Гермионе, и спустя минуту гробовой тишины она была вынуждена обратить на него внимание. — Это Директор тебе сказал, кто я? — она задала вопрос — крайне глупый, к слову — и закатила рукав, показывая метку. — По контексту понял, прямо мне никто ничего не говорил, — Тиберий в ответ закатывает свой. — Весь ваш искромётный диалог я сидел за твоей спиной, или у тебя плохая память? — Закончили знакомиться? — Аберфорт смотрел на них. Его лицо сморщилось, словно он ел дольку лимона. — Вас двоих…троих здесь быть не должно.       Дамблдор зашевелился в своём кресле, взявшемся из ниоткуда, шумно вздохнул и прочистил горло, как бы привлекая к себе внимание. — Ситуация вышла…неоднозначная, скажем так. — О, я готов послушать, что такого там получилось неоднозначного… — Аберфорт сверкнул на брата ледяными глазами. — Что ты решил позвать меня на ваше чаепитие.       Гермиона ещё сильнее вытянула шею и столкнулась глаза в глаза с Альбусом, коротко оглядевшим её. Каждый из них троих получил от Дамблдора-старшего совершенно разную информацию, поняла она.       Тиберий напрягся, подумав о том же: — Вы, чёрт побери, все тут издеваетесь, — он издал шипящий звук. — У нас был чёткий уговор, Дамблдор. Я передаю Темному Лорду о смерти Крауча-младшего, ты оставляешь меня…с моими делами в покое. — Твоя любовница — маггл? — ляпнула Гермиона.       Тиберий вздрогнул.       Гермиона потупила взгляд куда-то под стол и вжала затылок в спинку дивана. Она клянётся, это был первый раз на её памяти, когда Директор закатил глаза. — Ты был за моей спиной, — Гермиона всполошилась, когда Тиберий снова сел к ней вполоборота. — Слышал, что я знаю о твоих… — Довольно, — Аберфорт потёр переносицу.       Тиберий его не услышал. Его сусличье лицо всё как-то побледнело, острые маленькие уши покраснели, а щека под глазом дёрнулась. — Как давно? Гермиона не поняла вопроса: — Чт… — Как давно ты, паскуда, сбежала, я спрашиваю?! — он вскричал, отчего Гермиона моментально села ровно, чудом не выхватив палочку от перепуга. — Святые угодники, какие же неблагодарные черти…       Пока Аберфорт причитал, Тиберий продолжал нападение: — Слушай меня внимательно, тупая ты девка, я скажу это один раз и повторять больше не буду… — Ты сюда больше ни ногой, ни рукой, ни своим дрянным Патронусом, — Аберфорт провёл рукой по лицу, обращаясь к брату. — У меня не притон, и я терпеть твою быдлятину не собираюсь… — Ты слушаешь? — Гермиона с абсолютно мёртвым лицом кивнула. — Кому-то хоть слово — и я тебе клянусь, всем сущим и упокоенным клянусь — я узнаю и откуда ты пронюхала про меня, и кто ты сама такая — и кину тебя, тварь, на колени перед Тёмным Лордом. Посмотрим, кому он поверит: мне, Тиберию Нотту, или те… — Луиза будет молчать.       Температура в комнате моментально упала до минусовой. Дамблдор опустил ладонь на стол и повторил: — Всё, что вы узнаете в этой комнате, останется в ней же. Иначе каждый окажется под угрозой — я и Аберфорт за связь с Пожирателями, мисс Луиза за связь с нами и предательство, Тиберий за измену с женщиной-маглом. — И предательство. Тоже, — Аберфорт скрестил руки на груди. Он сидел грузно, надув щёки, и что-то в его позе старалось скрыть напряжение. — Мне плевать, Альбус, что ты им там пообещал, я сдам всех, если эти черти станут ерепениться.       Тиберий сжал губы в тонкую нитку. Дамблдор с расстановкой произнёс: — Через четыре дня я проведу собрание Ордена Феникса. И объявлю основным приоритетом поиск причины, по которой пропадают люди. — Я уже сказал, что мы здесь не причём, — Тиберий нахмурил брови. — Я не договорил, — Дамблдор скосил на него глаза. — Основной целью. Имея в виду, что Орден временно прекратит охоту на Пожирателей Смерти.       Аберфорт воззрился на брата, словно в первый раз в жизни его увидел. Гермиона сомкнула челюсти до шума в ушах. На Тиберия она не смотрела, но на переферии зрения его серая тень замерла без движения. — Нет, — Гермиона не узнала собственный голос. — Бред какой-то, — Аберфорт отрицательно качнул головой. — Никто из участников Ордена не пойдёт на это.       Из-за Тиберия тема крестражей немо повисла в пыльном воздухе, но Гермиона знала — Альбус Дамблдор имел в виду именно это — прекращение охоты за осколками души Тома Реддла.       Он что-то заподозрил.

ЗАПОДОЗРИЛ.

      Гермиона была не в состоянии почувствовать что-либо из-за того, что оказалась близка к краху всего, к чему шла сквозь бесконечные тернии — по трупам всех, кого знала и кто считал её другом. Словно оглушили что-то и так приглушённое, затоптанное и задушенное на дне её подсознания. А потому никак не изменилась в лице, трезво как никогда осознавая — Дамблдор только этого и ждёт.

Её реакции.

      И в ответ он получит ничего.       

***

             С этого ракурса гирлянда словно прорастала из острых сводов, оплетая диким виноградом унылые мраморные барельефы. Солнце давно нырнуло за горизонт, чёрная буря раскинулась за окном, проглотив деревья и молодую луну. Кровь приливала к ушам.       Сириус, перекинув ноги через спинку кресла, свесился головой вниз, подметая потёртый красный ковёр волосами. Гостиная Гриффиндора кишела праздником, младшекурсники вырезали большие буквы «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ», и попеременно один из них, чьё имя он уже забыл, советовался с Сириусом об «анатомической правильности». Сириус честно отвечал, что «Д» перекосило, и мальчишка брался переделывать с ещё большим энтузиазмом.       Когда-то он украшал вместе со всеми. Тоже летал под потолком, пока Джеймс левитировал Сириуса, а он цеплял к этим сводам паутину гирлянды — за те вечера Джеймс ронял его дюжину раз, каждый раз особенно болезненно. Сириус однажды сломал руку и провёл вечер Хеллоуина с костеростом вместо сливочного пива в стакане, но ни о чём не сожалея.       Пару раз за этот вечер он думал устроить какую-нибудь драку, три раза — потрепать нервы Филчу и его блохастой кошке, больше всего — напиться и уснуть под столом в Кабаньей голове, и только один — отыскать Джеймса, что после утренней его драки с чудищем странно себя вёл. Сириус сказал бы даже, что избегал, но это больше по части Ремуса. Вот второй вообще с ним и взглядом не обменялся. Розыгрыш? Конечно, чей-то день рождения (Сириус к своему стыду забыл имя того третьекурсника) не праздник. Кто-то ведь должен остаться без Хогсмита на месяц (хотя они и так уже после аллигатора), кто-то должен позаботиться о том, чтобы этот вечер остался незабываемым, как и все бесчётное множество предыдущих праздников.       Сириус помнит каждый. Каждый Хеллоуин, каждый Сочельник, Новый год.       И Сириус бесится. Из-за Джеймса больше всего. С самого утра тот, попросту отобрав у него Карту, шатается наверное опять с его ненаглядной Луизой. Наверное уже и Эванс разлюбил.       Сириус старался об этом не думать, он уже достаточно натворил и больше ничего сделать не мог. Но по итогу единственным местом, где его мысли нашли прибежище, стали ровно пятнадцать вырезок из утреннего «Таймс» за прошедший месяц в его столе.       В кармане его куртки всё ещё лежит зубная щётка, а на шее, в месте, где чудище распороло её до мяса, наспех приклеенный пластырь       Поэтому он здесь, распугивая младших и заставляя старших перешёптываться — как так, он и без своей банды сатанистов? Эта шутка, конечно, не смешная, но Сириус почему-то смеялся с того, что Зелёные черти так про них говорили. Про него в частности. И боялись. Понятие-то для них было новое, неизвестное, а в учебниках по Маггловедению ни слова о том, что рогатый дьявол — всего лишь выдумка маглов.       Как и сотни сплетен до этой, он ничего не отрицал. Сириус таращился на эти заросли гирлянды пустыми глазами и ждал, когда этот мальчишка — Тед, Тайвин или как его там — принесёт пятую букву «Д» на экспертизу.       И он ответит: — Криво.       Мальчишка, очень похожий на Питера в детстве — такой же потерянный и вялый — морщит нос: — Ну… А где криво?       Тот не отошёл к столу, где вырезал букву, а обошёл кресло и замер напротив. Перед глазами Сириуса возникли его начищенные до блеска кроссовки.       — Ты знаешь, что если долго так — ну, вверх ногами, то будет это… как его, — он три раза попытался произнести «кровоизлияние в мозг», а потом сдался, — мозги вытекут из ушей или типа того. Мне папа так говорит… Он проктолог.       Сириус фыркнул: — Проктолог… Это немного не про голову, знаешь? Может, он невропатолог? — Нет, проктолог.       Когда разговор зашёл в тупик, но мальчик почему-то не уходил, Сириус опустил глаза, чтобы видеть его лицо. — Ты мне не веришь? — оказывается, всё это время он что-то усердно решал для себя. — Я тебе могу доказать. — Я верю, что твой папа врач, — подыграл ему Сириус, наверное, потому что тот мальчишка вырезал эту букву в одиночку, а он тут был единственный, кто в одиночку бездельничал. — Мой папа рассказывал мне про геморрой.       Сириус устало прикрыл глаза. — Знаешь, кровоизлияние в мозг, — сказал наконец мальчишка и сам удивился. — Вот это слово — кровоизлияние. Ну, короче, это что-то типо того, я думаю — больно и неприятно. Ты можешь умереть. У тебя лицо уже всё красное. При геморро…       Сириус резко схватил его за лодыжку. Младшекурсник подскочил. — Ты только сядь нормально, — бросил он и вернулся к себе за пустой стол, усыпанный ошмётками бумаги.       Вместо этого Сириус сполз с кресла на пол. — А ещё, если будешь лежать на холодном полу, у тебя будет цистит.       Когда он вернулся в комнату, и что-то колючее клокотало где-то на уровне кадыка, было около десяти часов вечера. Сириус смахнул Гегеля с кровати, выкинул из кармана зубную щётку, вытащил из ящика в столе пятнадцать вырезок.       Он долго думал, что это за колючее и почему с каждым днём оно всё выше и выше подступает к горлу. Сначала оно зародилось где-то возле селезёнки, после дуэли с чудищем поднялось выше и стало сильнее, и с тех пор эти последние часы, когда он старался не выходить из Башни, хотя дико этого хотел, оно набирало обороты.       Эти пятнадцать вырезок он складывал здесь в слепой надежде, что, может, когда-то эти имена пропавших маглов появятся на страницах «Пророка», а Орден Феникса прекратит свои таинственные миссии и займётся чем-то настолько неважным, как пропажи людей по всей Британии.       Сириус сгрёб вырезки в кучу, когда колючий озноб пробрал его всего от пяток до макушки. Это не было порывом к действию, не было злобой, не было диким желанием помочь и спасти кого бы то ни было. В этот раз раскаленным было его бесстрашие. Он ещё никогда в жизни не был настолько неуязвим, думал он, запихивая по карманам клочки газет. Об Ордине Феникса он знал с начала августа, о Черной метке брата тоже. Но старался не вспоминать, что именно объединяло два эти факта.       Все, что он мог, это попасть на встречу Ордена. Прямо сейчас. Без отлагательства.