Связь с Безумием

Ему приснился сон. Странный сон, безумный сон. Сон о сегодняшнем дне, о женщине по имени Хелен, что пришла подавать заявление. Она рассказала о странном клиенте, который пришел смотреть дом, нескладном и неправильном; о дверях и бесконечных коридорах, закручивающихся в спираль и не имеющих смысла. О минутах, часах и днях, проведённых в безумии. Она рассказала свою историю. И ушла. Скрылась за ложной дверью, сопровождаемая многоголосым смехом. Смехом, похожим на наркотический приход, на эпилептический припадок, на головокружение. А потом было что-то. Были светлые завитки спиральных прядей, игольчатые пальцы, подёрнутые рябью, и длинные нескладные конечности. Были глаза, от взгляда в которые голова шла кругом. Джон не помнит их цвет. Был голос. Громкий и тихий, насмешливый и неправильный, отдающий звоном в ушах. Была улыбка, уходящая за пределы головы. Была бессмыслица. Существо говорило, говорило несвязно и странно, но знало, что говорило. Оно путало и смеялось над озадаченным и напуганным лицом Архивиста. Он помнит боль в предплечье. Оно напало на него? Он сам напал, а оно просто защищалось? Он сам ранил себя? Он не помнил. А потом он проснулся. Голова шла кругом, а под лёгкими засела острая боль, словно ночью по нему катком прошлись. И руку так странно зудяще жгло, как раз в районе предплечья. Он поднялся с кровати и оторвал лист календаря. Это рутинная привычка, почти ритуал. Сегодня десятое октября. Обычный день, такой же как и прочие. Просто с немного странным началом. Или со странным концом прошлого дня? Так, стоп. День только начался, а он уже головой едет. До работы времени много, аж целых четыре часа. И на кой чёрт он проснулся так рано? Ладно, не так уж это и важно, ему в любом случае есть, чем себя занять.

***

Ему приснился сон. Странный сон, безумный сон. Сон о сегодняшнем дне, о женщине по имени... Стоп. Такое ведь уже было, не так ли? Джон рывком поднимается с кровати. Смотрит на часы, смотрит на календарь. На календаре–не оторванный лист девятого  октября. Четыре часа до работы. И тело отзывается болью. И руку неприятно жжёт. Да, это точно было, только вот теперь он помнит кое-что ещё. В конце он умер. Он не помнит как, но точно помнит, что умер. Потому что было больно. Больно, темно и воздуха не хватало катастрофически. Он утонул? Его завалило? Его задушили? А может его лёгкие просто проткнули насквозь? Путаясь в мыслях, Джон собирается на работу. Он не замечает, когда до работы остается всего час. Куда же делись остальные три? Как давно уже длится десятое октября? И на работе всё так же. Ассистенты–Тим, Саша, Мартин–всё те же, заявления всё те же, люди всё те же. Девушка, что подавала заявление последней, всё та же. Как её звали? Хелен? Хелен Ричардсон? О чём было её заявление? О дверях? Или о том, что за дверьми? А может дверей там не было вовсе? Нет, двери точно были. И был он. Странный клиент с тонкими острыми пальцами и длинными руками. Со светлыми волосами, сворачивающимися в спирали. С голосом, похожим на головную боль. Почему Джон так хорошо его запомнил? Потом было... Что-то. Хаотичное и неправильное. Что-то, отчего предплечье болит, а сознание путается. Был Майкл. Так оно себя назвало. Была жёлтая дверь, за которой оно скрылось. Были шумные до боли Саша и Мартин. Почему они кричали? А. Точно. Рука. Последнее, что он помнит–он едет в такси от больницы, а за окном льёт дождь. Настолько сильный, что едва ли можно что-то разглядеть. Он не помнит, что произошло: Вот они едут. А вот вылетают на встречку и разбиваются. Стоит ли говорить, что никто из них не выжил? "Зато теперь я знаю, что меня убило"–Думает Джон напоследок. А потом он просыпается.

***

–Джон, ты... Ведёшь себя странно. Всё в порядке? Мартин ставит чашку с чаем на стол и смотрит обеспокоенно. Они все смотрят так. Обеспокоенно и недоверчиво. Джон знает, что смотрят. Джон чувствует. –Да..нет. Просто, мм... Не думай, я не сумасшедший, по крайней мере я на это надеюсь, но мне кажется, что я проживаю этот день уже не первый раз. Мне кажется, что десятое октября повторяется. Снова и снова. Я просыпаюсь, работаю, встречаю..м....Что-то. А потом умираю. И просыпаюсь, и всё начинается снова. Мартин садится напротив и смотрит. Смотрит тревожно и недоверчиво. –Джон, когда ты спал в последний раз? Я имею в виду, нормально спал, не- –Мартин, это не имеет значения! Тебе вот не кажется этот день знакомым? Будто он уже был, с точностью до секунды? Вчера точно было девятое, но вот я уже третий, если не больше, день подряд просыпаюсь и отрываю лист с вчерашним числом снова и снова. Словно забыл сделать это в прошлый раз, но я точно не забыл. Его голос дрожит. Думать всё сложнее, говорит внятно всё сложнее. Приближается время, когда должна прийти Хелен. Мартин кладёт руку на худое плечо и сжимает несильно. –Джон, знаешь, я хоть и не верю в нечто подобное, но знаю один слух… –Что? Какой слух? –Касательно, ну, знаешь, повторяющегося дня и с чем это связано. В дверь кабинета стучат. Едва-ли слышно. –Аа, извините, а... архивист здесь? Джон не слушает никого из них. Подрывается и убегает из кабинета. И как он сразу не догадался? Всё началось после того заявления. Что-то о неправильном доме и неправильном покупателе. Или неправильным был продавец? Нет, точно нет. И если он не станет слушать заявление, это же прекратится, верно? Он ведь может просто избежать встречи с Хелен Ричардсон. Она говорила о безумии. Она стала безумием, она утянула его за собой, рассказав свою историю. И он продолжает бежать. Продолжает, пока не осознает: он бежит слишком долго. Коридоры архивов никогда не были такими длинными. В коридорах никогда не было столько дверей. В коридоре никогда не было жёлтой двери. Он открывает её и оказывается в своём кабинете. Жёлтая дверь напротив закрывается, забирая с собой Хелен Ричардсон. Он слышит голос, звучащий отовсюду. Его рука болит и кровоточит. Когда он успел пораниться? И всё повторяется. Больница. Такси. Авария. Он просыпается снова в своём доме и не отрывает лист календаря. Знает, что число там всё то же.

***

Джон вбегает в архив и ищет Мартина. Он проснулся как обычно, за четыре часа до работы, но приехал раньше обычного. Как хорошо, что Блэквуд приезжает рано. Ему нужны грёбаные ответы. –Мартин! –Джон? Ты в порядке, выглядишь- –Нет, я не в порядке, и я хочу выяснить, почему. Джон хватает Мартина за плечи и сжимает крепко. –Джон, отпусти, б-больно ведь- –Мартин, почему день повторяется? Мартин моргает недоумённо. Наверняка на мгновение думает, в какой дурдом звонить. –Что? Джон, о чём ты вообще? –Мартин, ты говорил, что знаешь, почему день повторяется. –Но я не- –Говорил. Вчера, то есть... Сегодня. В предыдущее сегодня. Этот день, десятое октября, повторяется, но никто об этом знает. Или делает вид что не знает. В любом случае, ты говорил, что знаешь, в чём может быть причина. –Н-ну, я не уверен, д-да и это скорее слух, чем правда, но- –Мартин. Пожалуйста. Мне плевать, слух ли это или чья-то шутка или еще что, я просто хочу знать! –Ладно, Ладно! Я скажу, только отпусти и перестань выжигать в моём лбу дыру, пожалуйста. –А.. д-да. Конечно. Прости. Джон убирает руки и сразу чувствует себя... Потерянным? Дезориентированным? –Ну, опять-таки, это скорее просто слух, но...м.. я слышал, что это происходит, когда ты встречаешь родственную душу. Даже если ты не говоришь с ним или с ней, а просто, допустим, проходишь рядом, это засчитывается. –А потом? –А потом ты умираешь. И день начинается заново до тех пор, пока... –...не найдёшь родственную душу. –Именно. Джон даже не знает, самый ли это плохой исход. С одной стороны, у него хотя бы есть возможная причина. А с другой–примерно десяток людей, которые могут оказаться его соулмейтом. А может больше. –Я... Спасибо, Мартин. Мне,–внезапно, на него тяжелым грузом падает усталость.–мне нужно обдумать это. И он уходит в кабинет. И проживает этот день так, как проживал до этого. С одним лишь отличием. Он спрашивает. Снова и снова, после каждого заявления, один и тот же вопрос. "Мы с вами раньше не встречались?" И все, как один, отвечают отказом. Вот оно, настоящее безумие–повторять действие снова и снова в надежде на другой результат.

***

–Могу я задать последний вопрос? –А? Д-да, конечно, к-конечно. Это последнее заявление за сегодня. Заявление о дверях. О коридорах. О неправильном клиенте и неправильном продавце, о неправильном доме и неправильной сделке. –Мы, случайно, не знакомы? Хелен молчит. Думает, вспоминает. Внутри Архивиста надежда теплится, что вот он, всё-таки, лучик спасения. Но Хелен лишь улыбается грустно и качает головой. –Нет, простите, не думаю, что мы когда либо виделись. И всё вокруг погружается во тьму. Остается всего пара-тройка человек, и то, маловероятно, что это кто-либо из них. Ему кажется, что он что-то забыл. –Вы выглядите почти как я. Тяжёлый день? –а? ...Да, да что-то вроде того. Они молчат. Разум архивиста вопит от того, что он забыл кого-то. Кого-то важного. Нет, не кого-то. Что-то. Что-то со странными, похожими на лезвия, пальцами. Что-то, что было неправильным во всём: и в лице, и в голосе, и в глазах. Особенно в глазах. Глазах сложных и завораживающих. Он помнит, что он говорил о руке. И о желудке. И, кажется, что-то о червях. Откуда там черви? Оно связано с Прентисс? –Вы не помните, как звали вашего клиента? –Нет. Простите. И Хелен Ричардсон уходит. Исчезает за дверью. Становится частью места, которое никак, кроме как психоз, не назвать. Можно ли это вообще считать местом? Или правильнее это называть состоянием? Архивист ждёт. Он не знает, чего конкретно.  В любом случае, не происходит ничего. Джон не слышит скрипа двери, которой тут никогда не было. Не чувствую удушливого запаха краски, от которого голова кружится. Не чувствует звона в ушах и жжения в предплечье. Никто не пришёл. Здесь нет никого, кого он ждал. Как давно он здесь? Часы? Дни? Как давно длится десятое октября? Он не помнит, чего он должен был ждать. Но знает, что что-то идёт не так. Что он что-то сломал. И он, внезапно, знает, как это исправить. Под нарастающий гул в голове, архивист достаёт спрятанный в столе складной нож. И всё смыкается в нужной точке. Больница, такси, авария. Десятое октября и четыре часа до работы. Он не спешит.

***

Джон не пытается ничего менять. Он не донимает людей вопросами и ведёт себя, быть может, немного более нервно, чем обычно. В пределах нормы. Он помнит. Он всё прекрасно помнит. О том, что сказал ему Мартин. "Ты встретишь родственную душу и умрёшь. И будешь умирать и проживать этот день до тех пор, пока не найдёшь того, с кем связала судьба." И о том, кого он должен найти. Существо, непомерно высокое и искаженное, окутанное ворохом светлых волос, что сами собой завиваются. Существо с голосом звонким и многоголосым, вызывающим щекотку где-то в сознании. Таким неправильным, что в какой-то момент он неправильным и не кажется. Существо с гипнотизирующим, манящим взглядом. Джон даже помнит цвет глаз, странно было бы, если бы не помнил. Голубые и всепоглощающие, словно далёкое, глубокое небо. Существо, назвавшееся Майклом. Он ждёт. Слушает заявление бедной и напуганной Хелен и говорит что-то утешительное. Он не обращает внимания на то, что именно говорит, ведь это совсем, совсем не имеет значения. И Хелен уходит, закрывая жёлтую дверь. Возвращается в круговорот из страха и сумасшествия, становится частью коридоров и того, что их скрывает. Нарастает статический шум, а мысли вяжутся в узлы, но Архивист помнит. Помнит, что должно произойти. Помнит, кого он ждёт. Нет, не кого. Что. Поэтому он ждёт. Дверь открывается снова, со скрипом, наполняя кабинет запахом растворителей. Или краски. Сложно сказать. –Здравствуй, Архивист. –Майкл. –Это... Настоящее имя. Они говорят, будто по сценарию. Повторяют озвученные уже десятки раз реплики. Оба устали от этих игр в кошки-мышки, Джон знает. Но Джон спрашивает то, что в этот сценарий не вписывается. То, что спрашивать было необязательно вовсе, то, на что у него уже есть ответ. Но просто для личного спокойствия. –Мы виделись раньше? А Майкл улыбается, прикрывая глаза. Так он чем-то похож на сонного, но довольного  кота. –Конечно виделись, Архивист.–Отвечает с лёгкой шутливостью в голосе.–Много раз до этого. А может нет? Может тебе наша встреча просто приснилась? И он смеётся над озадаченным лицом архивиста. Громко и тихо, мягко и звонко, без толики злобы, но с явной насмешкой. С шумом и гудением где-то в лёгких. –Как давно мы здесь? –Я не знаю? Быть может едва ли неделю, а может быть вечность. А может всего один день? Были ли мы здесь раньше, Архивист? Есть ли что-то за пределами этого "здесь"? Архивист продолжает спрашивать. Забывает о сценарии к чёртовой матери и спрашивает и спрашивает и спрашивает, и ведь спрашивает у того, чьим ответам верить нельзя. У того, кто является буквально воплощением лжи и недоверия. –Почему ты ранил меня? –Потому что ты умер бы в любом случае. Смерть в аварии–не самый худший исход. А Майкл отвечает. Лживо или правдиво–не важно, он продолжает отвечать. –Что будет с Хелен? Почему ты не можешь отпустить её? –Она стала частью искажения. Частью меня, частью нас. Частью дверей и коридоров, зеркал и лабиринтов. Те, кто покидают то, чему они принадлежат, долго не живут. Внезапно, Майкл оказывается слишком близко. Заглядывает в глаза, и словно все вопросы сами себя исчерпывают. Сами на себя находят ответ, оставаясь без ответа. Кроме одного. –И что нам даёт наша связь? Майкл улыбается. И совершенно внезапно тонким и длинным, но совсем не-игольчатым пальцем щёлкает архивиста по носу. От этого в глазах искрится, и всё тело будто бы током прошибает. –Больно много у тебя вопросов. И в мгновение между ними снова есть пространство. Слишком много, больше, чем позволила бы комната. И Майкл уже за дверью почти скрывается, бросая напоследок: –Скоро увидимся, Архивист. Скрипит дверь, которая, кажется, была здесь всегда. Настало время проснуться.

***

Он открывает глаза и понимает: нет больше ни боли под рёбрами, ни гудящего  жжения в предплечье. Лишь лёгкая путаница в мыслях и маленькие искорки-разряды где-то на задворках сознания. Ему приснился сон. Самый странный из всех, что когда либо ему снился. Он смотрит на часы и календарь, отрывая лист. Одиннадцатое октября, 15 минут до начала рабочего дня. Но его это не волнует. Он падает на кровать обратно и смеётся, смеётся, смеётся, и быть может, плачет, потому что чувствует себя самым счастливым человеком в мире. Они смогли. Они выбрались. Они покинули пределы десятого октября. Джон собирается неспешно. Даже при большом желании вовремя он не успеет, так к чему спешка? А может и ну её вовсе, эту работу? Он устроит себе выходной, больно уж хороший день, чтобы прятаться в душном архиве. Сидя на кухне, он отчего-то чувствует себя ещё более мирно, когда слышит за спиной тихий скрип двери.