Тренера́ не играют!

      Лед трещал под коньком Медведевой.       Метроном громко резал своим тактом воздух.       Три четверти.       Прыжок.       Шесть восьмых.       Каскад.       Три четверти.       Связка.       Тик-...       Скольжение.       Так.       Связка.       Тик-...       Разворот.       Так.       Связка.       Тренер Попов скуп на слова, ведь впереди — соревнования. Он отказался от музыки, тренируя Женю как военнослужащую в кавалерийской группе Президентского полка. Он старался исключить всевозможные риск-факторы.       Женя Медведева должна была выучить все программы телом для последнего в сезоне кубка. Место для Олимпиады уже выделено, но этого недостаточно. Нужно завершить все золотом.       — Заново, — и метроном запущен вновь. Будто под гипнозом, Женя послушно закружилась на месте, воспроизводя снова и снова всю произвольную программу. Она вытягивалась стрелой к куполу ледового дворца, чтобы затем молнией пронеслись над льдом.       Никто не остановит ее на пути к золоту, которое не простит осечек. Ее задача — завоевать трон в последнем кубке сезона.       Любой ценой.       Так и шли многочасовые тренировки Попова и Медведевой. Изо дня в день. Тренер перенес все групповые занятия младших составов. Передал всех незадействованных юниоров коллегам. Попов ставил всё на Медведеву, но уделял не меньше внимания трем другим ученицам. Арсений посвящал все свободное время Жене в самые ранние и поздние часы, засыпая вторую неделю в кабинете.       В один из последних дней соревнований к нему зашел гость.       — Сделай перерыв, пугаешь, — шептал Шеминов, забирая оригиналы контрактов у Попова лично, чтобы убедиться в его здравии.       Но от Серебряного графа остался только титул. Черная копна волос растрепана и еле уложена гелем. Шеминов боялся сообщить партнеру, что он плохо скрывал проборы волос. Складки на пиджаке складывались в букет будущих болезней спины и ЖКТ: Стас предполагал, что тренер полностью забил на рацион и сон. Морщины врезались в кожу. Правая рука дрожала при подписании документов. Голубые глаза померкли, будто Арсений на смертном одре.       — Позже. Не время, — сухо отчеканил Арсений.       — Как партнёр, вынужден лезть не в свое дело, но… Не знаю, что произошло… Перестань себя мучить. Либо поставь точку в своей дурной голове, либо бери все в свои руки. На тебя страшно смотреть, — Стас ушел, оставив тренера наедине с собственными словами. — Себя не жалеешь, так пожалей других. Женя уже боится тебя. Точнее, за тебя.       Кто угодно мог сказать, что это состояние — обычное дело перед главными соревнованиями. Но только не для Попова.       Медведева старалась не лезть к наставнику, который приходил в себя только в тренировках. В перерывах или после них он расклеивался. Терялся. Как робот бродил от кабинета до арены и обратно.       И если раньше, недели две назад, Попов как зависимый проверял телефон каждые десять минут, теперь он терялся в такте метронома.       — Женя, заново, — произнес Попов, оставляя Шеминова на затворках сознания. Арсения Попова не существовало.       Три четверти.       Прыжок.       Шесть восьмых.       Каскад.       Три четверти.       Связка.       Тик-...       Скольжение.       Так.       Связка.       Тик-...       Разворот.       Так.       Связка.       В объятиях такта метронома остался только тренер Жени Медведевой, за которую он ухватился, как за спасательный круг.

***

      — Арсений Сергеевич, и что же Вы чувствуете после победы Вашей подчинённой? — психотерапевт внимательно проследил, как на лице пациента не дернулся ни один мускул. Ни одного признака жизни и интереса пациента.       Попов, тренер нынешней грозы ледовых арен, сидел в кресле напротив молодого врача. Не то кризис среднего возраста накрыл его, как внезапный ледяной дождь, не то неизвестное сдавленное несчастье.       — Я… Плохо помню, как все прошло. Как будто… Меня и не было там, — Попов говорил тихо, боясь спугнуть собственный голос. — Я не уверен, что даже дал интервью. Просто… Уехал домой. Дальше не помню.       Он, тренер чемпионов, человек, чьи воспитанники взлетали под купол дворцов спорта, больше не чувствовал ничего, кроме пустоты.       — Победа принесет счастье… Я годами внушал это себе. Но… Я даже не видел сияющие лица своих фигуристов на пьедестале. Не услышал рев трибун.       Внутри оставалась лишь тишина. Они победили. Он — нет. Снова «нет».       Голова гудела. Он схватился за голову, стараясь сдавить боль первее, чем она его.       Психотерапевт ждал. Настенные часы в его кабинете методично выбивали секунды, успокаивая тренера, как метроном.       — Такое крупное соревнование не тронуло Вас? Не понравились выступления? По новостям ваши подчинённые вошли в сборную для предстоящей зимней Олимпиады.       — Девочки выступили блестяще. Лучшие прокаты из всех возможных. Я видел оценки. Безупречно. Рекорды личные и мировые. Но…       Мотивация улетучивалась, словно пар изо рта на морозе. Он смотрел на юные дарования, горящие мечтой, и видел в них лишь отражение своей собственной разочарованности.       — «Что дальше», да? — вопрос психотерапевта эхом отдавался в его голове. Он ждал сакраментального просветления, феерии эмоций, но вместо этого лишь констатировал факт: он — несчастен. И лед, некогда его стихия, теперь казался холодным и чужим.       Он обречён. Ни одна победа не закроет в нем прожженную дыру в груди без личного золота. Арсений дернулся, когда в голове возник образ того, чей голос он казалось позабыл.       — Арсений Сергеевич, о чем Вы сейчас подумали?       — Ни о чем, — закрылся Попов, но врач внимательно сверлил его взглядом.       — Странно… За час нашего разговора только сейчас я увидел на Вашем лице проблеск эмоции. Уцепитесь за это чувство. О чем оно? Оно же не о соревнованиях. Не о золоте или о серебре. Даже не о Вашей карьере… Арсений Сергеевич, когда последний раз Вы были честны с кем-то? Открыты? Как давно Вы доверяли без остатка? Когда Вам было тепло? Когда хотелось сблизиться с кем-то? Поговорить о чем-то сокровенном?.. О ком Вы подумали сейчас?       Попов сжался. Под каждым словом. Пугался шороха звуков. Под каждым новым слогом образ Шастуна выходил из темноты, напитывая комнату его «фирменным» смехом и звоном ювелирных железок друг о друга. В комнату ворвался его запах, по которому Арсений Попов так беспомощно скучал. Кресло будто трансформировалось в диван в гостиной его квартиры. Пейзаж за окном сменился на его.       — Арсений, не убегайте от чувств. Будет больно, но, перетерпев, Вы сможете вылечиться.       В попытке выплыть Арсений сжался, прогоняя теплые воспоминания, которые он больше не вернет. Попов не помнил, как закончилась сессия. Не помнил, как доехал до дома. Не помнил, как открыл телефон и наткнулся на сохранившиеся общие заметки с айфоном Шастуна. Там пестрели заголовки, которые он писал своей рукой.       Он не открыл их, а только смотрел, пока шел на кухню.       Не открыл их даже когда пытался заварить чай.       Не открыл перед сном.       И только на третий час бессоницы дрожащими пальцами открыл сначала личную страницу Антона глубокой ночью. Часы показывали почти три ночи. В квартире царила тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием обогревателя. Арсений лежал в кровати, закутанный в плед, экран телефона освещал его лицо бледным светом. На экране – страница Шастуна. Он уже давно его не видел, не общался. Их расставание было недолгим, но болезненным, оставляя после себя глубокую рану, которая, казалось, никогда не заживет.       Сейчас, поглощенный одиночеством и глухой тоской, он снова здесь, в этом виртуальном мире, пытается заполнить пустоту, царящую в его жизни. Он пролистывает ленту постов Антона то в его ТГ-канале, то в социальных сетях, словно изучал экспонаты в музее, где каждый пост – это фрагмент его новой жизни, жизни, которой Арсений не является частью. Посты с кадрами из личной жизни сменились на рабочие и рекламные блоки. Больше не было фотографий завтрака, фото пейзажа из поездки или смешных карточек.       Только фотографии с бартерного отдыха на райских островах, блестящие от солнца волосы, беззаботная улыбка – всё это резало Арсения. Он не завидовал Антону, не испытывал злобы, но чувство неудовлетворенности, тихое, гнетущее, постепенно заполняло его изнутри. Его успехи в карьере, новые знакомства, яркие мероприятия – всё это показывало, насколько полна и насыщена жизнь Шастуна, в противоположность его собственной, застрявшей в рутине и безразличии.       Он читал его посты, наполненные оптимизмом и радостью. Каждое слово, каждое фото – это напоминание о том, что он упустил. О том, что у них могло бы быть, если бы он поступил иначе, если бы он был сильнее, лучше… Эти мысли кружились в его голове, словно вороны, клевали его изнутри, не давая покоя.       Он останавливается на фотографии, где Антон стоит на фоне небоскреба, улыбаясь. Высокий, симпатичный, с уверенной улыбкой. Арсений приглядывается, изучал лицо мужчины, его позу, его манеру держаться. Зависть к его коллегам и друзьям пронзала его, острая и жгучая, как раскаленный нож. Будто бы Антон уже нашел свое счастье в самом себе, а Арсений… он остался один.       Он понимал, что все это бесполезно, что эти ночные блуждания по чужой жизни не принесут ему ничего, кроме еще большей боли. Но чужой ли? Но он не мог остановиться, не мог вырваться из этого порочного круга воспоминаний и сравнений, погрузившись всё глубже в пучину своего одиночества. Экран продолжает светить, освещая его печальное лицо, затерянное в ночной тишине.       Он решительно открыл заметки, прочитывая в очередной раз все архивные записи с Айфона Антона, синхронизированные ранее. Идеи, романтический ужин. Ресторан на Петровке? Пикник весной? Мб крыша? Выходные. Куда поехать на выходные. Чем заняться в Питере? Бронирование бутик-отеля на Никольской… Отпуск. Топ стран для зимнего отдыха. Город мечты. Достопримечательности Европы. Где найти билеты на Призрак оперы… Подарки на годовщину. Вишлист Шастуна и Попова (не топ-сикрит) Что попробовать на выходных. Мастер-классы. Фотосессия под водой… Список продуктов для роллов. Идеи для совместного шоу (уточнить у Славы).       Арсений читал все вскользь, сжимаясь все больше и больше. Мышцы уже были. Нервы не выдерживали. Ведь чем дольше сжимал он пружину, тем сильнее она должна стрельнуть.       Перед тем как выключить телефон, он заметил странную заметку среди черновиков шоу.

(!!!) Найти письмо с прощального огонька.

      Механизм щёлкнул.       Воспоминания завертелись.       Арсений вздрогнул, словно от удара током. Баскетбольный мяч. Запах сосновой смолы и пота. Его собственный смех, сливающийся с грубым хохотом широкоплечего юноши. Спортивный лагерь. Лето нулевых. Антон.       Он помнил его как сквозь туман, обрывки фраз, броски в кольцо, глупые шутки у костра. Но все это ощущалось не как воспоминание, а как чужой, увиденный во сне эпизод. Будто кто-то вставил ему в голову этот яркий, но совершенно инородный фрагмент.       Сердце бешено колотилось. Этого не могло быть. Он никогда не был в лагере с Шастуном…       Паника нарастала. Что, если и другие его воспоминания — ложь?       Арсений отпрянул от экрана телефона, словно тот обжигал. Мир вокруг стал зыбким, ненадежным. Он опустился с кровати вниз на холодный пол, как обычно прятался после кошмаров.       — Этот сон… Это был ты?       Этот юноша на трибунах. Эта забытая история всколыхнула в нем что-то пугающее, невыразимое. Теперь он боялся даже собственного отражения в зеркале. В темноте коридора он видел призраки прошлого, которых забыл не то по дурости и гордости, не то из-за пережитых эмоций.       И в этой тьме он видел забытые воспоминания.