Часть 91
10 ноября 2023 г., 05:04
Это случилось, когда Сун Цы только исполнилось шестнадцать и он ещё ничего не знал об окружающем мире.
Она была четвертым ребенком в семье, ее звали Тао Жуй, а близкие называли её Вэй-эр.
Клан Тао был довольно старой семьей в Цзиньлине. Когда-то они были купцами, после купили себе титул, но дети, родившиеся в семье торговцев, не станут настоящими аристократами. Ребенок или учится, или гоняется по двору за щенками, и титул этого не изменит.
Тао Жуй была законной дочерью главы клана, милой и немного избалованной, но её помолвка с Сун Цы открыла бы для клана Тао многие двери.
Клан Лян были высокопоставленными чиновниками, хотя тоже не брезговали зарабатывать торговлей. Лян Бин был старшим сыном клана Лян, но его мать была наложницей, и поэтому, хотя сам Сун Цы был сыном законной жены Лян Бина, его все равно считали побочной ветвью по сравнению с Лян Яньбэем, чьё происхождение не вызывало сомнений.
Сам клан Лян не придавал этому большого значения.
Лян Бин и его младший брат очень дружили, и, даже обзаведясь собственными семьями, не теряли связь и часто навещали друг друга. Только посторонние делили их детей на настоящих потомков и побочных.
Все же Сун Цы слишком часто слышал об этом с самого детства.
Он никогда не пытался спорить, а если разговор об этом начинал кто-то другой, менял тему или просто уходил, но, конечно, в глубине души ему было неприятно.
Когда ему исполнилось пятнадцать, он случайно услышал, как нежная маленькая Тао Жуй ответила тем, кто тайком сплетничал о нем:
— Молодой господин Лян — сын жены господина Лян, почему вы называете его незаконнорожденным? — возмутилась она.
Её слова затронули сердце Сун Цы. Она говорила правду. Его мать была законной женой его отца и только из-за Лян Яньбэя все считали его вторым сортом.
Родители учили его не обращать внимания на сплетни, он знал свое место и никогда не пытался объяснять что-то, но в его возрасте нельзя просто так смириться.
И вдруг едва знакомая девушка в розовом платье сказала то, что он никогда не осмеливался произнести. Она стала для него лучом солнца на затянутом тучами небе.
Сун Цы всегда был послушным и робким с родителями и с друзьями, в его юном сердце не было ничего, кроме кротости. Он не знал способов выразить свою ярость и недовольство, поэтому каждый раз прятал эти чувства все глубже.
Когда Тао Жуй вступилась за него, Сун Цы едва не расплакался.
Он попытался побольше разузнать о ней, и поскольку Сун Цы не скрывал своих попыток, по Цзиньпину немедля пошли слухи, что молодой господин Лян проявил интерес к четвертой молодой госпоже Тао.
Как и следовало ожидать, в скором времени госпожа Лян посетила усадьбу Тао, чтобы предложить помолвку.
Польщенный и оценивший выгоду клан Тао, разумеется, немедля согласился, и Сун Цы стал считаться женихом Тао Жуй.
У него не было сестер, и он не слишком умел общаться с девушками, но очень старался завоевать её сердце. Всякий раз, увидев на улице что-то забавное или красивое, он покупал это для неё.
Тао Жуй не было приятно. Несколько раз она изображала благодарность, принимая подарки, но потом ей надоело. Сун Цы не знал, что с этим делать. Поняв, что Тао Жуй недовольна, он только бестолково метался, пытаясь найти что-то, что порадует её.
У него было слишком мало близких людей, и от страха потерять её он делал ещё больше глупостей.
В результате, как бы Сун Цы ни пытался о ней заботиться, Тао Жуй все равно решила расторгнуть помолвку.
Она сама пришла ко входу в усадьбу Лян, и когда изумленный и обрадованный Сун Цы выскочил к ней навстречу, Тао Жуй безжалостно сказала:
— Я прошу разорвать помолвку.
Улыбка Сун Цы застыла. Смущенный и испуганный, он оглядывался на людей, остановившихся поглазеть, и никак не мог набраться смелости, чтобы спросить «Почему?»
— Этот вопрос должны решать наши родители, — вымученно улыбнулся он.
— Мои мать и отец не согласны, но мне невыносима мысль о том, чтобы стать твоей женой, поэтому я пришла сама, — Тао Жуй не выглядела так, будто боялась наказания.
— Вэй-эр, — запаниковал Сун Цы, — Это из-за того, что я рассердил тебя? Прости меня!
— Дело не в этом! — оборвала его Тао Жуй. — Я люблю Лян Яньбэя. Он человек великой доблести и талантов, совсем не такой, как ты.
Сун Цы растерялся, застыл, открыл рот, чтобы возразить, что Лян Яньбэй не способен даже отличить Конфуция от Мэн Цзы, но прежде чем он сказал хоть что-то, взгляд Тао Жуй заставил его замолчать.
Она смотрела на него почти с яростью.
— Даже если я стану наложницей Лян Яньбэя, это все равно лучше, чем быть твоей женой. Ты незаконнорожденный...
Слова прозвучали, и Сун Цы больше не хотелось удержать её. Его глаза заволокли слезы, а пальцы дрожали.
Тао Жуй ушла, но он ещё долго стоял на месте, и даже слуги не смогли уговорить его вернуться домой. Зеваки на улице показывали на него пальцами и смеялись.
В конце концов Лян Бин узнал о случившимся. Он пил вино вместе с Лян Цзюнем, но торопливо попрощался с братом и вернулся, чтобы обнять Сун Цы за плечи и отвести его домой.
Лян Бин не знал, как утешить сына. Его тоже оскорбило поведение Тао Жуй, но он мог только похлопать сына по плечу.
Этот простой жест вырвал Сун Цы из мутного тумана, в котором он тонул. Подняв голову, он встретился взглядом с госпожой Лян, которая стояла во дворе и смотрела на него с нескрываемой тревогой, но на дне её глаз Сун Цы чувствовал холод.
Он думал, что за столько лет должен был смириться, но ему стало даже хуже, чем было тогда. В иллюзии все чувства, казалось, стали только ярче.
Все, что он помнил дальше — как Лян Бин увез его за собой в столицу и только там Сун Цы избавился от насмешек, брошенных в спину.
Тогда же он стал по-другому относиться к Лян Яньбэю.
Посторонние думали, что он всего лишь ревнивый дурак, а Сун Цы так долго терпел беспочвенные обвинения, что каждый раз чувствовал обиду, когда слышал о нем хоть слово.
В конце концов, он стал не лучше остальных и тоже принялся выдумывать и распространять сплетни о Лян Яньбэе, чтобы почувствовать себя спокойнее.
Это было глупо и по-детски, но со временем Сун Цы и вправду поверил, что терпеть не может Лян Яньбэя.
Сун Цы стоял в паре шагов от юного себя и видел его непередаваемое выражение лица. Он встретился глазами с госпожой Лян и не смел чувствовать себя обиженным или высказывать недовольство, потому что знал, что не имеет на это права.
Но слишком больно было знать, что собственная мать с холодом смотрела на него, убитого горем.
Эта боль обрушилась лавиной и поглотила Сун Цы. Он всхлипнул, пытаясь справиться, но красные пятна расползлись по его лицу. Его глаза вспыхнули голубым пламенем, обращая остатки разума в пепел.
Сун Цы оказался перед воротами усадьбы Тао. Огонь был повсюду, от ворот до заднего двора. Он шел среди голубого пламени, слушая жалкие крики и терпеливо обыскивая каждый угол, пока не нашел Тао Жуй, так и не успевшую выйти замуж.
Сун Цы схватил ее за шею, поднял над землей, заглянул в её потемневшее от удушья лицо, и восторг затопил его сердце.
— Молодец, — его собственный голос зазвенел у него в ушах. — Любой, кто причинит тебе боль, заслуживает смерти.
В тот же миг рука Сун Цы пронзила грудь Тао Жуй, и она умерла.
Отбросив безжизненное тело, Сун Цы не почувствовал утешения. Вместо этого в нем поровну смешались удовольствие от совершенной мести, страх и вина за смерти невинных.
От сумятицы чувств болела голова, он упал на землю и сжал виски.
***
— Мама! — детский плач стал прологом кошмара, который не оставлял Сун Цы всю оставшуюся жизнь. — Спаси меня, мама!
От этого крика кровь в жилах Сун Цы застыла. Он едва осмелился поднять глаза, но крик звенел в ушах, заставляя смотреть.
Он оказался посреди летнего, буйно растущего леса. Ночь окутала гору, в темноте не было видно даже луны, только разбойников, сжимающих факелы в руках.
Госпожа Лян всегда казалась спокойной и носила изящный аккуратный макияж, но теперь она сидела привязанная к дереву, а на лбу у неё темнел кровоподтек. В помятом платье и с растрепанными волосами, из которых выдрали изысканные темно-красные шпильки, она выглядела особенно жалко.
Она пришла в себя от испуганных криков связанного ребенка, немного похожего на Сун Цы.
Стоило Сун Цы заглянуть ему в лицо, и старый шрам на его сердце снова раскрылся.
Это был его младший брат, Лян Шули.
Сун Цы тогда исполнилось всего десять лет. Разбойники похитили госпожу Лян, когда она везла детей в свой родной дом погостить. Они послали в клан Лян требование о выкупе, но Лян Бин тогда отлучился в столицу.
Письмо с запозданием получил Лян Цзюнь. Он взял с собой людей и тут же отправился за ними, но когда пришла помощь, Лян Шули уже не дышал.
Сун Цы снова и снова пытался забыть смерть брата, но малейшего толчка хватило, чтобы все его усилия стали прахом.
Разбойники оказались жестоки до полной потери здравого смысла. Устав ждать выкупа, они развлекались, издеваясь над заложниками.
Они заставили Сун Цы встать перед ловчей ямой, глубокой, с дном, утыканным острыми кольями. Даже огромный дикий медведь не смог бы выбраться из такой.
Разбойники положили через неё несколько тонких деревянных досок.
— Перепрыгни на другую сторону, — сказал один из них, — или мы убьем твоего брата.
Сун Цы стоял на краю, его колени дрожали. Он посмотрел на Лян Шули у ног разбойников и только заплакал.
— Прыгай! — рявкнул разбойник и пнул Лян Шули ногой. Ему было всего восемь и детское тело не выдержало удара, он закричал.
— Не надо! — госпожа Лян забилась в путах, — Не бейте моего сына!
Разбойник взял в руку прут и повернулся к Сун Цы.
— Все что тебе нужно сделать — это перепрыгнуть. Всего один раз, а иначе я ударю его.
Сун Цы только зарыдал ещё сильнее.
Потерявшая себя от ужаса госпожа Лян уговаривала его:
— Цы-эр, прыгай. Только один раз! Спаси своего брата!
Но Сун Цы в ужасе смотрел на первую доску, надтреснутую и слишком тонкую. Казалось, она не выдержала бы и веса кролика. Если он прыгнет, то точно упадет.
— Мама, доска треснула! — крикнул он в ответ.
Разбойник расхохотался.
— А ты не глуп, парень, — его голос звучал жутко, как у демона.
И в тот же миг он ударил Лян Шули прутом. Этот явно человек наслаждался насилием. Чем несчастнее становились крики Лян Шули, тем сильнее он бил. Влажные звуки ударов прута о плоть резали уши.
Лян Шули свернулся в клубок и закричал, пронзительный голос разнесся по всей горе.
— Не надо! Не бейте его! Умоляю! — как обезумевшая выла госпожа Лян. — Возьмите меня! Возьмите другого ребенка! Только не бейте Ли-эр!
В тот же миг в голове Сун Цы стало пусто. Он посмотрел на госпожу Лян, и вдруг четко увидел её среди туманного марева. Мать, которая родила и вырастила его, показалась ему злобной незнакомкой.
— Прыгай, — кричала она Сун Цы. — Скорее, прыгай!
Сун Цы парализовало. Он показал на доску, и отчаянно пытаясь объяснить, прошептал:
— Доска треснула... треснула.
Госпожа Лян не услышала его. Её крики смешались со стонами Лян Шули и смехом разбойников, стали смертельным воем, зазубренным мечом.
Боль от этого меча, пронзившего сердце Сун Цы, заставляла его мечтать о смерти, и даже когда все закончилось, она не стала слабее.
Сун Цы задыхался, будто что-то сжало его горло, пока десятилетний он сел на землю и заткнул уши, пытаясь не слышать безумные крики госпожи Лян и слабеющие стоны Лян Шули.
Казалось, он хотел зарыться в грязь под ногами, спрятаться в ней от всех.
Он только хотел жить, и эта трусливая мысль убила его единственного брата.
Разбойник до смерти забил Лян Шули на глазах у его матери и Сун Цы. Прут стал скользким от ярко-красной крови.
А потом просто уселся пить вино.
— Тебя наверняка ждет многообещающее будущее, — похвалил он Сун Цы напоследок.
Лян Цзюнь убил разбойников и освободил госпожу Лян, но когда веревки упали, она рухнула на землю и поползла к Лян Шули. Обняв его остывшее тело, покрытое коркой крови, госпожа Лян протяжно закричала.
Сун Цы сидел в том же месте, сжавшись в комок и не осмеливался поднять голову.
Восьмилетний Лян Яньбэй, упрямо последовавший за отцом, первым подбежал к нему. Он обнял всхлипывающего Сун Цы и прошептал:
— Братик, не плачь. Мы пришли спасти тебя...
Лян Яньбэй не успел договорить. Госпожа Лян, поняв что Лян Шули умер, окончательно обезумела от горя. Схватив тот же самый прут, она замахнулась на Сун Цы.
Лян Яньбэй попытался защитить его, но только тоже попал под удар.
Лян Цзюнь в смятении бросился остановить её, но госпожа Лян так и не успокоилась. На несколько дней Сун Цы увезли к Лян Яньбэю, потому что от его вида она впадала в ярость.
Только когда Лян Бин вернулся из столицы, его отвезли домой.
Сун Цы не знала, что мать сказала отцу. Никто из них больше не говорил с ним о том, что случилось, но ему казалось, родители тоже стали видеть в нем незнакомца.
Честно говоря, Сун Цы всегда знал, что они души не чают в младшем брате. В десять лет Сун Цы был озорным бездельником и отлынивал от занятий, чтобы проказничать вместе с Лян Яньбэем.
А вот Шули уже в восемь был спокойным и рассудительным ребенком, очень любил читать. Он никогда не поднимал шума, не создавал проблем. Один даос даже назвал его реинкарнацией Вэнь Цюнсина, и клялся, что к пятнадцати он станет выдающимся ученым.
Вот только второй Вэнь Цюнсин погиб в восемь лет, а смутьян и балагур выжил, чтобы до конца своей жизни занять его место.
Никто не хотел этого. И каждый раз, вспомнив, они переполнились сожалением.
Сун Цы перестал бегать и поднимать шум, спрятал свой живой и деятельный характер, принял облик послушного, учтивого и утонченного ребенка.
Он стал таким, каким был Лян Шули.
Когда госпожа Лян достаточно пришла в себя, от задорного, игривого Сун Цы ничего не осталось.
По сравнению с другими, он никогда не был особенным.
И даже если однажды, на краткий миг, он захотел стать важным и нужным, это была всего лишь мечта.
Воспоминания, как острые когти, разрывали нежную плоть, добавляя новые раны к изуродованному сердцу Сун Цы.
Он закрыл глаза и позволил себе упасть в эту боль, слишком устав бороться.
— Ты такой неудачник, Лян Шухун, — произнесла Сыту Чжоулань, — Ты недостоин жить в этом мире. Ты стоял и смотрел, как убивают твоего младшего брата. Ты — демон, одетый в человеческую кожу. Ты не заслуживаешь покоя.
Сун Цы поверил ей. Это была яма, которую он никогда не смог бы перепрыгнуть.
— Тебя всегда будут бросать. Почему бы тебе не задуматься о причине? Вэнь Чань выбрал не тебя. Тао Жуй выбрала не тебя. Даже твоя мать предпочла бы, чтобы умер ты, а не Лян Шули. И дело не в них, только в тебе.
У Сун Цы не было сил спорить, да и что он мог возразить?
Он всегда думал, что сумеет забыть о ранах в своем сердце. Не в силах излечить их, он пытался заставить себя поверить, что все в порядке, что ему не больно.
Он врал самому себе, и когда правда всплыла,
Сун Цы задыхался от тоски, но в то же время он почему-то наконец почувствовал себя свободным.
Красные пятна на его лице становились все светлее, пока не исчезли, чистая синева омыла чернильно-черные глаза.
Сыту Чжоулань вздохнула с облегчением.
— Хорошо, слияние крови закончено. Он потерял волю к борьбе и теперь в твоей власти.
Тушань Лянь удовлетворенно улыбнулась. Не говоря ни слова, она прыгнула перед Сун Цы и посмотрела в его искаженное страданием лицо, и подняла руку, чтобы когтями ударить его в грудь.
Сун Цы почувствовал ее движение, но ему не хотелось остановить её.
И в этот миг кто-то прошептал ему на ухо:
— Что плохого ты сделал? Ты просто хотел жить, заботиться. наслаждаться. Что в этом плохого?
Что он сделал не так?
Все, чего он хотел — жить. Жить, как Лян Шули, любимый своими родителями. Жить, как Лян Яньбэй, счастливым и свободным. Жить, как Вэнь Чань, спокойно и мирно.
Он не сделал ничего плохого.
Так почему ему пришлось вытерпеть все это?
Гнев и ненависть, спрятанные в его сердце, прорвались наружу и превратились в алую точку между его бровями.
За миг до того, как когти Тушань Лянь должны были пронзить его грудь, он перехватил её запястье.
Голубые глаза наполнились гневом и жаждой крови
— Что ты делаешь? — спросил Сун Цы, глядя прямо в глаза Тушань Лянь и зло улыбаясь.
Примечание автора: Честно говоря, ни Вэнь Чань, ни Лян Яньбэй, ни Сун Цы не были так уж неправы. Они просто видели происходящее с разных сторон. Да и Царство Грез заставило Сун Цы воспринимать все хуже, чем не самом деле.
