Пленник

Альфа просыпается от холода, как только встаёт солнце. Тело замёрзло, он с трудом отрывает голову от груди. Еле продрав глаза, пытается сесть ровно на неудобном кресле. Подскакивает от резкого звука, не понимая, где находится. Взгляд упирается на бутылку возле ног, выскользнувшую из окаменевших пальцев, и память возвращается. Мин, корабль, спиртное, омега. Омега. Метка. Глаза автоматически находят пришвартованный корабль вдалеке. Ещё не отплыли. Да и вряд ли отплывут. На небе ни лучика, лишь тучи приближаются с горизонта. Ветер усиливается, температура снижается. В ближайший час начнётся дождь, а то и сразу ливень. Альфа ёжится, когда прохладные струи воздуха залезают под рубашку, и обнимает себя за плечи. Холод освежает, и Хван окончательно просыпается. Подбирает бутылку, возвращается в комнату и садится на диван. На дне осталось пара глотков, и они отправляются прямо в горло в надежде уничтожить похмелье. Зверь морщится. Жутко невкусно, горло саднит, и альфа ставит бутылку у ножки дивана, откидывается на спинку, прикрывая глаза. В нём борется желание доспать, отправиться на кухню или расспросить Со о текущих делах. Голод побеждает, и Хван уже собирается вставать, как в нос ударяет запах. Такой знакомый, такой родной. Запах, которого он не должен чувствовать. Запах моря. Подумав, что ему показалось, альфа встаёт и направляется к двери, как его что-то останавливает. Он поворачивает голову к окну и шумно вдыхает. Не может быть, чтобы он чуял, но он чует. Море. Солёное море. Море бушующее. Запах шторма. Хван приближается к окну и ведёт носом, пытаясь уловить весь аромат без остатка. Но чем он ближе, тем слабее запах. Решив, что это всё-таки память играет с ним злую шутку, он с горькой усмешкой отворачивается и приближается к выходу. Но что-то его останавливает, и он замирает. Тут запах ощущается сильнее, и взгляд цепляет кусок ткани в углу. Брюки, его брюки, валяются бесформенной кучей. Брюки, которые вчера были на омеге. Хван хватает их, вдыхает и замирает. Это не память, он действительно чует. На минуту он думает, что старые штаны просто впитали в себя все его вылазки в море с отцом, но это невозможно. Они были пошиты всего пару лет назад. Остаётся только один вариант. Омега. Это его запах, он чует его запах. Но этого не может быть. С его травмой это просто невозможно. Выкинув кусок ткани, он подходит к столу и нюхает всё подряд. Но бумага не пахнет бумагой, чернила чернилами, и стакан не пахнет виски. Хван ничего не понимает. Вернулся только запах моря? Или это… Вот уж точно не может быть. Он оседает на пол, зарывает пальцы в волосы и пытается сопоставить все факторы. Он чует запах, только один запах. Значит, полностью обоняние к нему не вернулось, так что же это? Глаза выхватывают свою же рубашку, валявшуюся в стороне. Хван подбирает тряпку и подносит к носу. Омега. Так пахнет омега. Так легко согласившийся омега. Так просящий омега. Его омега. Омега с запахом бриза. Его истинный. Альфа прикасается к метке кончиками пальцев, и его озаряет. Мой альфа… Тряпка летит в сторону, Хёнджин бежит во двор, снося по пути дверь, слугу и какую-то вазу. Выбегает во двор и сразу видит Со, поправляющего седло на своей лошади. — Доброе утро. — Где он? — Кто? — Со теряется, не понимая, что от него хотят в такой ранний час. — Вчерашний омега, Со, — зверь скребёт путь наружу. — Где Феликс? Что вы с ним сделали? — Если бы сделали. Он так пропах тобой, что даже ребята скривились и отправили его спать на конюшню. А как он рыдал, господи, ни у кого бы не встал! Ребята Мина забрали его час назад, хотят быстрее отплыть. Вот уж кто сейчас с ним весел… — Он мой истинный, — фраза режет воздух, и Со замирает, пытается осмыслить услышанное. — Держите, — Со передаёт поводья и отходит в сторону. — Берите моего коня. Вы должны успеть. Я возьму другую лошадь и сразу за вами! — Спасибо, — шепчет Хван, седлая жеребца. Миг, и он уже скачет во всю прыть, надеясь успеть. За те несколько минут, пока Хёнджин нёсся словно ураган, небо заволокло тяжёлыми тучами, окончательно спрятав синее небо. Дождь не заставил себя ждать и упал на землю сплошной пеленой, заставив жителей спешно прятаться. Дорогу практически не видно, Хван пролетает нужную развилку и резко натягивает поводья, пытаясь вписаться в поворот. Лошадь подскальзывается, и альфа чуть не улетает головой вперёд. Всё, что ему нужно, это пришвартованное судно, но его встречает пустота. Корабль в уже в полумиле от берега, несётся на всех парусах, обгоняя ливень. Хёнджин слезает с лошади, не сводя глаз с отдаляющегося корабля, бредёт к самому краю пирса. Сюда его вёл запах бриза, но встретил запах шторма. Запах надвигающейся беды. Его омеге плохо и больно, и он это чувствует. Зверь трясётся от ужаса. Хван опускается на колени и, прикрываясь дождём, позволяет себе заплакать. Садится и подгибает под себя ноги, скрепляет ладони в кулак и плачет. Плачет, как не плакал ни в детстве, ни в трауре по отцу. Впивается зубами в руку и рыдает. Он потерял своего единственного человека, своего проводника, своего лучика, свою надежду на иное будущее. Он не успел, он вовремя не понял, не обратил внимание на знаки. Мой альфа… Да какой нормальный омега скажет это своему насильнику, да ещё и метку поставит! Хёнджин сидит, провожает удаляющийся корабль и не замечает руки на своём плече. — Хван? — трясёт его за плечо Со. — Вставайте. — Я не успел. Я не смог. Я чувствую, как ему очень больно, — альфа продолжает всхлипывать, не стесняясь своей слабости. — Я знаю. Но если ты поторопишься, есть шанс нагнать корабль. До столицы несколько дней на лошадях, ещё успеешь обогнать судно. Выкупишь у Мина и привезёшь сюда, домой. Не отчаивайтесь раньше времени. Хван смотрит на Со, прикидывая варианты. Действительно, он может обогнать корабль и спасти своего омегу. Он заберёт его и больше никогда не отпустит, никому не отдаст. — Да, ты прав. Я ещё могу успеть. Если выехать до заката, я успею, — альфа немного успокаивается. — Я с тобой, — Со протягивает руку и помогает Хвану встать. — Хорошо, спасибо. Ты и ещё пара человек. Этого будет достаточно. Возьмём немного провизии и отправимся. И ещё кое-что. Чхве — эта крыса. Я почти отработал долг, у меня собрана оставшаяся сумма. Заедем по пути к нему. Я хочу избавиться от этого кошмара и остальных избавить. Больше никаких омег, никаких торгов и сломанных судеб. Я слишком долго закрывал на это глаза, слишком долго думал только о себе. Пора заканчивать. — Как скажешь. А теперь давай домой. Заболеешь — и всё будет зря. Я прикажу всё подготовить. Альфа оборачивается на белые паруса, замирает на несколько секунд, но быстро одёргивает себя и спешит к лошадям. Нельзя терять ни минуты. Неважно, как плохо ему, ведь его омеге в разы хуже.

***

И хорошо, что не знает насколько. Ведь Феликс голоден, ужасно напуган, избит и трясётся от холода. Его пытаются согреть маленькие руки Хан Джисона, соседа и лучшего друга. Омегу швыряют в клетку рано утром, когда остальные ещё спят. Джисон не сразу узнаёт в этом комочке своего друга. Зарёванный, в одной рубахе, босоногий Феликс сворачивается в клубочек на грязном полу и не отзывается, он просто отключается. Хан ползёт к нему и кладёт голову себе на колени, хлопает по щекам, пытаясь привести в чувство. Через несколько минут обессиленный омега открывает глаза и сразу начинает плакать, увидев лицо друга. Джисон старается его успокоить, но Феликсу становится только хуже. Он мечется по клетке, судорожно вдыхая. Он чувствует боль альфы, но не понимает, из-за чего. Горло режет, глаза застилает от дыма. Лишь через несколько минут его отпускает. Дым растворяется в воздухе, дышать легче, боль почти не ощущается, и он обо всём рассказывает Хану, кроме метки. Тот сначала не верит, что альфа может так поступить со своим истинным, но после того, как Феликс рассказывает про проблемы с обонянием, ему становится даже жаль альфу. Ведь если тот действительно болен, то ему лучше никогда не знать, что он упустил свою судьбу. После скудного завтрака они устраиваются в углу клетки и засыпают, закутавшись старым одеялом. Так и проводят оставшиеся дни до столицы. Едят, спят и не разговаривают. Сил нет у обоих. Джисон думает о Минхо, старшем брате Феликса, о своём истинном. Они вместе три года, с того самого дня, когда Минхо приехал погостить к Феликсу и встретил его друга, милого омежку. Осенью планируется свадьба, к которой уже всё готово. Им всего по семнадцать, но они предназначены друг другу судьбой, и официальная церемония проводится исключительно для галочки и родни. Метками они обменялись ещё год назад. Хан физически ощущает, как его альфа потихоньку сдаётся, теряет надежду найти омег живыми. Он не хочет думать, что чувствует Минхо, он этого не выдержит. Потерять меченного равносильно смерти, ведь они не смогут быть с другими, чисто физически не смогут. Минхо навсегда останется один, от Джисона ему останется шрам от метки, запах, который никогда его не покинет, и полное отвращение к другим омегам. Такова доля истинных.

***

Выехать к вечеру альфе не удаётся. Ливень не прекращается всю ночь, ехать абсолютно бессмысленно. Нулевая видимость, холод, размытые дороги. Хёнджин себе места не находит, как бы Со его не подбадривал. На утро, когда ливень немного утихает, Хван выезжает в сторону столицы. Он берёт Со и ещё двоих человек. Немного запасов, сменная одежда и золото. Золото для Чхве. Альфа немного приукрасил, что у него достаточно денег для откупа, но он надеется, что Чхве либо простит часть суммы в обмен на корабль, либо заберёт землёй. Он готов брать столицу штурмом, но вытащить своего омегу целым и невредимым. Альфа чувствует истинного, его штормовой запах, его боль. Он прибывает к Чхве через день, чуть не загнав лошадей. До столицы ещё два дня пути. По расчётам, корабль с омегами прибудет в порт столицы на три дня позже. Время ещё есть. — Господин Хван Хёнджин, какой сюрприз, — Чхве удивлённо встречает незваных гостей, что появились у его ворот среди ночи. Ему не очень нравится эта ситуация, но по виду Хвана понимает, что у него есть весомый повод заявиться. — Проходите, одежду и оружие можете оставить в коридоре. Давайте сразу в столовую, голодные наверняка! — Я не займу много времени. Мне нужно обсудить с вами кое-что, и на рассвете мы уедем, — Хван старается держать себя в руках, когда проходит в дом, ведь от этого разговора зависит его жизнь и жизнь омеги. Чхве немедленно приказывает накормить альф, а также почистить одежду и напоить лошадей. Когда с ужином покончено, все собираются в просторном кабинете Чхве. — Так что же, ты предлагаешь расторгнуть сделку? Хочешь забыть все обязательства, хочешь найти какого-то омегу и жить припеваючи? — всё радушие Чхве вмиг испаряется, когда он слышит просьбу Хвана и видит золото. — Он мой омега, я сделаю всё, чтобы найти его. С вашей помощью или без неё. И можете забрать земли, забрать корабль, что угодно. Что хотите делайте, но я этим заниматься больше не буду, — твёрдый голос альфы разносится по комнате, доходя до каждого угла. — Что ты возомнил о себе, малец? Думаешь, пришёл, притащил мне деньги, и всё, свобода? Не на это я рассчитывал при заключении сделки. — А на что? — Хёнджин не понимает, что ещё, кроме денег, надо от него Чхве. — На долгое и плодотворное сотрудничество. — Я бы и так выплатил долг в ближайший год. И больше никаких сделок. — Наивный глупец. Ты упростил мне задачу. Мы подпишем новую сделку. А если будешь противиться, вся империя узнает, каков на самом деле сын прославленного война. Пьяница, разгульник и работорговец. А теперь отведите их в подвал, закуйте и заприте, — Чхве взмахивает рукой, и из соседней комнаты выходит с десяток человек. Они быстро окружают Хвана и его людей. Хёнджин даёт знак своим людям не сопротивляться, они безоружны, и лишние травмы ни к чему. — Отдохните пока. На рассвете мы поговорим. Чхве подзывает к себе двух людей, наблюдая, как альфу тащат в недра подвала. — Делайте что хотите, но найдите Мина в столице. Пусть вернёт этого омегу. Выкупит, заменит другим, мне не важно. Главное, чтобы он был тут, иначе Хван ничего не подпишет. Альфа не понимает, сколько прошло времени с тех пор, как Чхве их запер. По ощущениям прошло несколько дней, но в тёмном помещении невозможно уследить за сменой дня и ночи. Их кормят раз в день и почти не дают воды. Несколько раз Чхве приходил и пытался заставить подписать Хвана новую сделку. Но альфа стойко держится, ведь если он подпишет очередной смертный приговор, Феликс его никогда не простит. Да он сам себя не простит. Хёнджин надеется, что с его истинным всё в порядке, он его чует, хоть и слабо. Сейчас омега наверняка уже в столице. Время заканчивается, и Хван начинает задумываться, что для него важнее, его истинный или его репутация и жизнь его людей.

***

Несколько дней спустя корабль достигает столицы. Тёмной ночью омег переправляют в один из корпусов дворца. Их тщательно отмывают, осматривают и подлечивают, если нужно. Феликсом занимаются дольше всех. Он весь в царапинах, укусах, грязи после встречи с альфой и ночёвки в соломе. Уже почти полдень, когда с омегами заканчивают и стражники отводят их в отдельные покои для распределения. Напуганных омег встречает господин Пак. Пожилой, тучный мужчина, бета. Тщательно рассматривает, сверяется с личной карточкой здоровья каждого, периодически делает замеры, качает головой. — Ну, Мин, ну постарался. Все как на подбор, почти все невинны, почти все целы! Несколько из вас совершенно точно подойдут для гарема императора! Поздравляю, это такая честь! — улыбается бета. Он воодушевлённо хлопает в ладоши, совершенно игнорируя заплаканные глаза омег. — Но некоторые совершенно не годны, — притворно вздыхает, сверяется со списком. — Ну ничего страшного, во дворце всем найдётся место! Итак, я говорю имя, вы выходите вперёд. Хан Джисон, Ким Сынмин, Дэхен и Мин Сонг! Омеги переглядываются и выходят вперёд. Феликс кидает взгляды на друга, молясь, чтобы их не раздели. — Увы, вы не подойдёте нашему императору, — Пак вздыхает. — Но ничего страшного. Вы назначаетесь в соседнее крыло, в солдатский гарем. Поздравляю! Стража, забирайте их! — Нет, Джисон! — Феликс пытается отцепить руку стражника от своего друга, но его хватают и отшвыривают к стене. Хан отчаянно старается выбраться из хватки, пока не получает по животу коленом, и его, почти бессознательного, уносят из комнаты. Феликс отчаянно кричит, пока Пак не отвешивает ему неслабую пощёчину. — Феликс, полагаю? Говорят, ты уже отличился по пути сюда. Мин просил за тебя такие деньги, будто ты самая дорогая шлюха юга. И что я вижу? Щуплый, весь в синяках, громкий. От тебя одни беды будут! Течка вообще непонятно когда начнётся, а наш повелитель любит течных омег. Из достоинств только цвет волос да эта грязь на лице! Так и быть, оставлю тебя в гареме повелителя. Но если хоть одна провинность, быстро вылетишь отсюда прямо к своему дружку, если тот, конечно, доживёт. А теперь заприте их по комнатам! Как бы Феликс ни старался, он понимает, что из хватки стражников ему не вырваться, и смиренно позволяет отвести себя до комнаты. Омеги жили на одном этаже, по двое, в небольших комнатушках. Постели, небольшой столик, комод, зеркало и маленькое окошко. Стражники швырнули его на пол, словно куклу, приказали живущему там омеге просветить новичка и покинули комнату. Феликс так и остался лежать на полу, пропитывая его слезами. — Феликс? Это правда ты? Феликс Ли? — трясёт за плечо сосед. Феликс оборачивается на знакомый голос и встречается с испуганными глазами. Перед ним паренёк, немного его младше. Пепельные волосы, лисий взгляд. Таким его Феликс и помнил. Своего бывшего соседа, пропавшего почти полгода назад. — Чонин? Ян Чонин? Что ты тут делаешь? — Ну как сказать, — Чонин немного теряется. — Живу. Пока живу. — Господи, так ты не умер, не сбежал с альфой? Каких только слухов не ходило. Ты просто попал сюда так же, как и я? — Если ты имеешь в виду похищение, головорезов и корабль, то да. Так я сюда попал. — Чонин, мне очень жаль. Джисон тоже тут, его отправили в солдатский гарем, — Феликс начинает плакать ещё больше, Утыкается в плечо Яна, и тот осторожно усаживает рыдающего омегу на свою постель. — Давай ты успокоишься, и я тебе всё расскажу и объясню. А ещё лучше поспи, я знаю, ты хочешь, — Чонин поглаживает Феликса по голове, успокаивая. Через некоторое время тот действительно успокаивается и засыпает. Последние дни так измотали бедного омежку, что тот проспал до следующего утра. Феликс просыпается от ласкового поглаживания головы и испуганно открывает глаза. Около него сидит Чонин с чашкой супа и ласково улыбается. — Доброе утро, ты проспал почти сутки. Как ты себя чувствуешь? — Ну вроде нормально. Только тело болит. И щека тоже болит. Феликс прикладывает ладонь к щеке. Вчера Пак не пожалел силы. — Ну ничего страшного. Сейчас покушаешь, и я свожу тебя к лекарю, пусть приготовит тебе мазь, — Чонин протягивает Феликсу чашку супа. — Потом я объясню, что тут и как, хорошо? — Хорошо. Феликс быстро кушает, и Чонин устраивает ему экскурсию по этажу. Показывает, где уборная, столовая, ученические классы, параллельно рассказывая о местных правилах, и в конце приводит к лекарю. Тот приготавливает мазь, и омеги возвращаются в комнату уже под вечер. — Расскажи, как ты попал сюда? — просит Чонин, обрабатывая раны Феликса мазью. — Меня просто выкрали с улицы, но привезли в целости, а на тебе живого места нет. — Это не похитители, — мазь немного щиплет, и Феликс жмурится от боли. — Они, конечно, тоже постарались, но остальное сделал другой человек. Укусы и синяк на бедре оставил мне один альфа. Мой истинный альфа. Альфа, который меня не принял. И никогда этого не сделает. У него какие-то проблемы с обонянием и огромный шрам в пол-лица, он меня не чувствует. Он, кажется, вообще ничего не чувствует. Даже мою метку. Иначе не смог бы отпустить. Ведь не смог бы? — Не смог, — соглашается Чонин, переваривая информацию. — Так значит, у вас с ним было? — Было, но что это дало? Я вызвался вместо Джисона, я сразу почувствовал своего альфу, я отдался ему. Это ничего не изменило, не спасло. Я тут, я чувствую, с ним что-то не так, но не понимаю что. Кто-то или что-то разозлило его, мне на корабле было так плохо от его запаха. — А что у него за запах? — Запах костра, запах пожара, запах пепла. — Хм, на одном из уроков мы изучали события почти десятилетней давности. Был один флотоводец, который погиб на тренировке войска вместе с новобранцами. Это был день, когда нынешний император пришёл к власти. Тогда погибли все, кроме его сына, подающего надежды молодого альфы. Говорят, он страшен, как чёрт, после кораблекрушения. Ещё говорят, он спился. Вроде, господин Хван его звали. — Хван? Не может быть, — Феликс отстраняется и смотрит в глаза Чонина. — Мой альфа — это единственный выживший Хван Хёнджин? Я даже не обратил внимания на его фамилию. Теперь понятно, откуда у него такой шрам. И почему у него на меня нулевая реакция. — Скорее всего. Как бы ты ни хотел, он тебя отсюда не вытащит. Мне жаль, — Чонин убирает мазь и залезает под одеяло, маня за собой Феликса, и тот осторожно ложится рядом. — А ты? Ты тут уже полгода. Ты был с императором? — Нет, не был, — хмурится Чонин. — Его вообще мало кто видел. И мне бы не хотелось с ним встречаться. Но скоро придётся. Скоро начнутся течки, а он любит течных омег. У императора странные вкусы. — Странные? Что ты имеешь в виду? — До тебя я жил с другим омегой. Он был постарше на пару лет, очень красивый и добрый. Повелитель забирал его исключительно в течку, а возвращал полуживой труп. После он отлёживался несколько дней, возвращался к жизни, и через время всё повторялось. Говорил, что у императора довольно специфичный вкус, и только омега в течке мог перенести все забавы повелителя. Но однажды он не вернулся. Как сказал этот прихвостень Пак, не оправдал ожидания императора. Я не знаю, что с ним стало. Может, он чем-то провинился, и повелитель сослал его в солдатский гарем, а может, и вовсе… — Чонин, не думай об этом, — от перспективы попасть в постель к императору Феликса затошнило. — Мы обязательно вырвемся отсюда, я обещаю. — Не надо обещаний, которых не сдержишь. Не в этом месте. Двое омег укрываются и лежат в обнимку, думая о своём. Чонин думает о приближающейся первой течке и Паке, который немедленно доложит императору. Феликс же вспоминает руки альфы, так идеально сжимавшие его тело, ласкавшие его. Холодные глаза, властный голос, отдающий приказ увести омегу. Воспоминания отдаются болью в сердце, и Феликс тихонько плачет. Как он к нему хочет, не передать словами. Но это невозможно, и он засыпает со слезами на глазах.

***

Очередной приход Чхве не сулит ничего хорошего. Альфы ослабли, руки в крови от оков, Со постоянно кашляет от сырости. — Ну что, не передумал? — Чхве садится на стул у небольшого стола в углу. — Нет. Голос альфы звучит уже не так угрожающе. Он чувствует вину перед своими людьми, ведь они тут по его милости. Но ничто не может встать между истинными, и все это понимают. — Что ж, тебе же хуже. Или не тебе, кто знает… — Что ты имеешь в виду? — Хвану совершенно не понравились эти слова, и он весь напрягается. — Ну смотри, тут три человека, у каждого по десять пальцев на руках. Целых тридцать пальцев! Если отрубать по пальчику в час, как думаешь, сколько они протянут, воя от боли? Хёнджин дёргается в цепях. — Я подпишу, подпишу! Но только при одном условии. Ты отпустишь нас, мы доберёмся до столицы, вытащим моего омегу, и тогда я подпишу. Даю слово. Ты не тронешь ни его, ни моих людей. — Ты серьёзно? — Чхве удивлённо смотрит на Хвана. — Ты даёшь слово? — Даю. И я сдержу. Клянусь памятью своего отца. Ты же знаешь, кто мой отец, благородный… — Не смей мне говорить о благородстве! Ты никто, и слово твоё — пустой звук. А твой отец, благородный Хван Мингю, самая последняя паскуда, — ревёт Чхве, отвешивая альфе пощёчину. — Твоя семейка испоганила мне всю жизнь, и я отплачу тем же. Твой отец лишил меня счастья, лишил моего истинного, а я лишу тебя твоего!

***

Проходит три дня, и Феликс немного обживается. На занятия ему ещё нельзя, и всё свободное время он проводит либо в комнате, либо бродит по немногочисленным коридорам крыла. С каждым днём он всё грустнее и грустнее. Периодически запах его альфы туманит разум, и омеге кажется, что он может отключиться в любой момент. Прошло больше недели, как Феликс поставил метку. Альфа уже должен был понять, но раз он не явился за своим омегой, значит, он ему не нужен. Ещё и самочувствие его подводит, постоянно кружится голова, болит живот, и омега подозревает скорую течку. Перспектива провести первую течку не с истинными, а с императором пугает Феликса до ночных кошмаров. Ему снится, как он лежит на огромной постели, весь в крови, а над ним склонился человек, перекрывая лунный свет. Он мерзко хохочет, когда глаза омеги закрываются в последний раз. Феликс вскакивает несколько раз за ночь, и Чонин подолгу успокаивает его. Вот и сегодня он проснулся от кошмара рано утром. Чонин уже ушёл на занятия, и Феликс долго лежит один, пытаясь прийти в себя и подготовиться к очередному скучному дню. Занятия должны начаться только со следующей недели, в библиотеку доступ запрещён, другие омеги его игнорируют. Феликс одевается, отправляется умыться и привести себя в порядок перед тем, как идти в столовую. Но поход покушать резко откладывается, когда омегу выворачивает в уборной, а живот скручивает. Ошибки быть не может, к вечеру начнётся течка. Он умывается, полощет рот и направляется назад в комнату, но не успевает дойти пару метров, как перед ним возникает Пак. — Ранняя пташка, Феликс! Смотрю, ты всё никак не поправишься, худой и бледный, как смерть. Кстати, о смерти, — ехидно улыбается Пак. — Твой дорогой друг Хан покинул нас этой ночью, мне жаль. — Как это покинул, где он? Куда Вы его отправили? — недоумевает Феликс. — В мире ином. Не повезло ему, вчера попался сразу двоим альфам в гоне. Он же меченый, чего ты ждал? Три дня продержался, уже рекорд, остальные сдаются в первый день, — улыбается Пак, как будто рассказывает совершенно обыденные вещи. — Нет, не может быть, — Феликс отказывается верить, что его лучшего друга больше нет. Слёзы наворачиваются на глаза, дышать тяжело, живот крутит сильнее, и омега сползает по стенке. Пак еле успевает поймать его у самого пола и тащит в комнату. Укладывает в постель и уже собирается уходить, как чует, что запах Феликса становится сильнее. Бегло осматривает омегу и удовлетворённо хлопает в ладоши. — Да у тебя течка! Вот так повезло. Нужно немедленно доложить императору. Уверен, ты ему понравишься. Я вернусь вечером, чтобы тебя подготовить, а пока велю принести тебе особый успокаивающий настой. Довольный Пак убегает, чуть не сшибив с ног вошедшего Чонина. Тот недоумённо смотрит вслед смотрителю и закрывает дверь. Его внимание привлекает лежащий Феликс. — Феликс, что он тут делал? Что случилось, что с тобой? — Чонин присаживается на постель, кладёт руку на лоб омеги. — Ты весь горишь. — Течка, у меня течка, — плачет Феликс, поглаживая живот. — Вечером я иду к императору. — Вот же чёрт, — ругается Чонин. Он быстро убегает в уборную и так же быстро возвращается, кладёт холодное влажное полотенце на лоб Феликса. Омега лежит, прикрыв глаза, и морщится, когда капли затекают ему за шею. — И ещё кое-что, — шепчет Феликс. — Пак сказал, что Джисон… что Джисон умер. Нарвался на альф в гоне. Я не хочу в это верить, я не хочу! Феликс начинает рыдать, уткнувшись в подушку, сжимается в комочек, обхватив живот руками. Ему очень больно, спазмы становятся сильнее, голова раскалывается. Ему нужен альфа, очень нужен, но Феликс давно решил, что скорее умрёт, чем позволит императору прикоснуться к себе. Он всё ещё надеется на своего истинного. Он мечтает, что Хван ворвётся в покои, сразит императора, заберёт омегу и увезёт его домой. Надежда. Всё, что осталось у Феликса. — Феликс, не плачь, тебе станет хуже, — Чонин осторожно гладит омегу по голове, старается успокоить. — Давай ты попробуешь поспать, а я пойду узнаю о Джисоне и раздобуду тебе отвар. Хорошо? Сможешь немного побыть один? — Я смогу, иди, — хрипит Феликс. — Хорошо, я постараюсь побыстрее. Проходит полчаса, прежде чем Чонин возвращается с чашкой обезболивающего отвара и новостями. — Вот, это Пак велел выпить. А насчёт Джисона. Это правда. Мне очень жаль, — Ян всхлипывает, пока Феликс маленькими глотками пьёт отвар. Того трясёт, мутит от непонятного вкуса, но он стойко выпивает. — Почему именно мы, Чонин? Почему именно мы? Чем мы провинились у богов? Какие грехи успели совершить в свои годы? — Я не знаю, я не знаю, — продолжает плакать Чонин. — Я не хочу умирать, — шепчет Феликс и проваливается в сон.

***

Хёнджин непонимающе смотрит на Чхве, сплёвывает кровь. Как тот смеет говорить такое об его отце? Тот всегда был примером подражания для маленького альфы, для всех вокруг. — Не веришь мне? — Чхве успокаивается, устало опускается на стул, убирает нож обратно в сапог. — Я расскажу тебе, каким был твой отец. Кто, если не я. Мы с твоим отцом не были большими друзьями, пока вместе проходили службу на одном корабле. Когда война наконец-то закончилась, нам даровали земли недалеко друг от друга. Вот тогда мы и сдружились. Периодически приезжали друг другу в гости на праздники урожая, вместе бывали в столице. Но в последнюю поездку я не смог его сопровождать, у меня умерли родители и я был в трауре. Я совершенно не удивился, когда спустя несколько недель мне пришло приглашение на церемонию. Такой видный жених, как твой отец, должен был уже давно жениться, но он всё медлил. Естественно, на свадьбу я поехать не мог. Но траур кончился, и я смог приехать к своему дорогому другу по поводу другого радостного события, твоего рождения. Тебе было две недели от роду, когда мы впервые встретились, Хван Хёнджин. Ты сидел на руках у своего папы, высокого, красивого омеги. Омеги с медовым запахом. Моего истинного. Мы поняли это сразу и весь вечер переглядывались, не понимая, что делать дальше. Меня влекло к нему, как медведя на мёд. Я смог утащить его на короткий разговор, и он всё мне рассказал. Они с твоим отцом встретились в столице, и тот был так очарован, что сразу влюбился, как мальчишка, в статного омегу, сына управляющего гостиницей. Его папаша быстро смекнул, кто перед ним, и через час решение о свадьбе было принято. Омегу никто не спросил. Главное, что пристроен в хорошие руки и в благородную семью. Твой отец забрал его к себе и быстренько устроил свадьбу. То, что омегу от него воротит, он старался не замечать. Его целью было быстрее заделать наследника. И вот он ты сидишь на его руках, спустя почти год. Уже тогда я тебя возненавидел. С праздника в твою честь прошло шесть недель. За всё это время мы несколько раз смогли написать друг другу. Я долго думал, как забрать своего омегу у твоего отца, предлагал различные варианты бегства. Но была одна проблема. Ты. Он отказывался бросать тебя. Но взять тебя с нами было бы ошибкой, нас в момент найдут, а тебя всё равно отнимут. Я не хотел возиться с чужим ребёнком, ты был препятствием на пути к счастью. Но мой истинный обещал решить всё сам. Однажды он рассказал твоему отцу о том, что встретил истинного, но не сказал имени, и попросил развода. Больше я не получал писем, а через несколько дней ощутил такую тоску, ты не представляешь. Мы не поставили метки, но я всё равно ощущал эту боль, как на себе. Твой отец пытал его в попытках выведать имя. Но он не сдался, молчал до последнего. Он спас меня от гнева твоего отца. Мой благородный омега. Столько лет прошло, а я помню его лицо как сейчас. Теперь ты знаешь, Хван Хёнджин, как действительно умер твой папа. Теперь ты знаешь, чего на самом деле стоил твой отец. Хёнджин не верит. Он сидит и мотает головой, стараясь выкинуть услышанное из головы. Всё, что он знал об отце, всё, что слышал, всё оказалось неправдой. Альфа внимательно смотрит в глаза Чхве, пытается найти хоть крупинку лжи, но не находит. — Ты не врёшь. — Не вру. Первый раз я с тобой предельно честен, — Чхве смахивает слезинку со щеки, берёт себя в руки. — Когда ты умудрился проиграть мне половину состояния, я возликовал. Сыночек оказался дурачком и пьяницей. И я не мог не воспользоваться шансом. Теперь ты сидишь тут, ты остался один, без омеги. Как и я когда-то. Я думал, что месть успокоит моё сердце, но нет. Этого мало. Сначала я хотел, чтобы твоего омегу нашли и привезли сюда. Ты бы быстро всё подписал в обмен на его жизнь, не так ли? Но что, если оставить всё как есть? Пусть сидит в столице и развлекает нашего императора. Каждую ночь. И каждую ночь ты будешь это чувствовать, пока наконец не почувствуешь его конец. Хёнджин никак не реагирует. Он просто сидит и смотрит в пол. Зверь загнан в угол. Его рождение — ошибка, его омега — ошибка, поездка сюда — ошибка. В нос ударяет родной запах. Его омеге очень больно, он нуждается в альфе. Сколько такой малыш протянет в гареме? День? Месяц? Нет, так не пойдёт, он не сдастся. Ещё есть шанс выбраться отсюда живым. Зверь просыпается. — Я не дурачок, — шепчет Хван, смотря в пол. — Что ты сказал? — Чхве подходит ближе. — Ты не достоин моего папы. — Что ты шепчешь там? Прощальные слова? Благородный принц не захотел иметь со мной дел? Хорошо. Последний из своего рода, ты сдохнешь тут, как крыса, — Чхве больно хватает альфу за ухо и шипит. — А твоего омегу, Феликса, будут иметь по кругу все стражники дворца. — Ты не тронешь моего омегу. Ты даже имя его произносить не имеешь права. Хван резко вскидывает руки и затягивает свои цепи на шее Чхве. Тот пытается освободиться, отпихнуть альфу, но Хёнджин держит крепко. Проходит секунд тридцать, когда до людей Чхве доходит, и они обнажают клинки…

***

По ощущениям прошло всего десять минут, но когда омега просыпается, на дворе уже сумерки. Чонин лежит рядом и тихо посапывает. Феликс видит на столике чашку риса и немного фруктов. — Это тебе, поешь, — раздаётся голос сбоку. — Скоро придёт Пак. Феликс съедает немного риса и пару слив, как дверь резко открывается и на пороге стоит Пак с каким-то сундуком в руках. — Поел? Молодец. А теперь бегом за мной, мыться. Феликсу ничего не остаётся, как идти за Паком. Тот отмыл его тело какими-то настоями, натёр маслами, а на голове соорудил несложную причёску, закрепив волосы парой колючих заколок. Вопреки ожиданиям Феликса, его нарядили не в вычурный наряд, а в простой бордовый халат до пола, туго завязав на пояснице бант. К тому же Пак немного подкрасил глаза и нанёс красную помаду. Омега не узнал себя в зеркале. Он выглядел вполне себе живым и здоровым, даже красивым. Чонин всё время сидел в уголке комнаты, с отвращением поглядывая на Пака. — Вышло даже лучше, чем я ожидал, — довольный Пак обходит омегу по кругу. — Будешь вести себя хорошо, вернёшься сюда, встретишься с другом. Будешь вести себя плохо, тоже встретишься с другом. Феликс ничего не ответил. Он ясно решил, что это последняя ночь в его жизни. Как только он хоть на секунду останется один, сбросится из окна, проколет себе сердце той же заколкой из волос, повесится на поясе. Что угодно сделает, но альфу не подпустит. Чонину ничего не скажет, иначе и тому тоже достанется. Оглядев себя ещё раз в зеркало, он выходит из комнаты, но резко оседает на пол. Отвар перестал действовать, и его скручивает от боли, он воет на весь этаж. Пока Пак верещит вокруг него, Чонин затаскивает Феликса назад в комнату и укладывает на кровать. — Да что это такое! Ты притворяешься? Отвар должен действовать, ты же его пил? — орёт Пак. — Пил он, пил. Видимо, придётся дать ещё. Господин Пак, позвольте, я принесу, — Чонин вскакивает и несётся к выходу. — Ладно, только быстрее! Я приду через полчаса и всё равно заберу тебя, понял? — Пак выходит из комнаты. Феликс не слышит. Его тело скрутила такая боль, что он своего дыхания не слышит. Зато отчётливо улавливает дым. В какой-то момент ему кажется, что всё вокруг горит. Он чувствует боль истинного, как никогда прежде. Гарь сводит с ума, забивается в нос, душит. Омега мечется по комнате, пытаясь вдохнуть хоть каплю свежего воздуха, а потом всё резко стихает. Феликс лежит посреди комнаты, широко распахнув глаза, а на него сверху падает пепел. Он поднимает ладошку и пытается поймать пару крупинок. Пепел всё сыпется и сыпется, покрывает маленькое тело тонким слоем. Комнату наполняет свежий морской воздух, пепел кружит в нём. Феликс лежит, пытается осмыслить происходящее, слёзы скапливаются в уголках глаз, но плакать не хочется. Он смеётся. Смеётся заливисто и счастливо. Наконец-то он сможет быть со своим истинным. Омега медленно поднимается и выходит из комнаты. Десять минут спустя Чонин вваливается в комнату, но Феликса нет. Понимая, что в таком состоянии тот сам далеко уйти не мог, он идёт искать Пака. Но и тот не видел Феликса. Они оглядывают весь этаж, пока не доходят до уборной. Чонин сползает по стене, сжимает рот ладонью, в ужасе раскрыв глаза. Даже Пак, видевший всё на этом свете, слегка теряется. Комната пропахла запахом бури, пепел оседает на поверхностях. Из кадки свешивается рука, по которой тонкой струйкой стекает кровь. Феликс лежит абсолютно безмятежно, будто спит. Улыбка застыла на губах, волосы растрепались по краю, помада размазалась, на щеках чёрные следы от слёз, а на груди валяется окровавленный осколок зеркала… Тяжёлые шаги раздаются по коридору эхом. Несколько стражников вбегают в комнату и встают в почтительном поклоне. В комнату заходит широкоплечий альфа, и атмосфера темнеет. Пак плюхается на колени, Чонин опускается следом, отползая к дальней стене. — Пак, я устал ждать своего омегу, сколько можно, — оглядывает собравшихся вошедший. — Что тут у вас случилось? Почему так пахнет кровью? Замечает тело в кадке, подходит, прикладывает два пальца к шее, проверяя пульс. — Хм, полагаю, это он. Ну что ж, уберите всё тут. Пак, найди мне нового, срочно, — оборачивается альфа и замечает маленький комочек. Долго всматривается, качает головой. — Он подойдёт. — Но он слишком мал, повелитель. Да и течки ещё никогда не было, — Пак смеет поднять глаза. — Он подойдёт. Ведите, — альфа ускользает за дверь, стражники выпрямляются и выходят следом. — Да что же это такое, — причитает Пак. — Чонин! Мигом приведи себя в порядок, пока я отдаю распоряжения насчёт… насчёт этого. Через десять минут чтоб был у двери! — Хорошо, — Чонин дрожит, словно листик, но перечить не смеет. Он удаляется к себе и быстро переодевается. Всё равно больше ничего сделать не успеет. Вообще ничего в этой жизни не успеет. Через полчаса омега уже стоит в комнате императора, но тот ещё не пришёл. Он не может поверить в то, что Феликса больше нет. Чонин старается не расплакаться, дышать тяжело, голова идёт кругом. Дверь с треском открывается, и в комнату влетает недовольный альфа, бросая какие-то бумаги на стол. Оборачивается и смотрит на омегу. Чонин не смеет поднять глаз, но не кланяется. Просто стоит, стараясь не расплакаться. — Здравствуй, Ян Чонин, — альфа подходит ближе, суёт руки в карманы, склоняет голову набок. Чонин поднимает голову и смотрит в стальные глаза напротив. — Здравствуй, Кристофер…