Aurora Borealis

В дверь дома постучали. Вся дрожа от страха, Лура пошла открывать. С минуты на минуту должен был прийти Кахир. – Ну зачем я согласилась им помогать? – гоблинша ударила себя по коленям. – Видят Боги, я служила этому дому все эти годы и ни разу не врала господам, а теперь из-за этих омег... Ох и получу я, Лура! В дверь постучали вновь, и служанка со страхом пошла открывать. На пороге стоял, к счастью, данкэ. Он держал в руках свиток. – Кахир просил передать свиток спасённому омеге и велел, чтобы тот в ближайшее время не выходил на улицу. Передайте, пожалуйста. – А сам Кахир? – Мы отправляемся в путь. К сожалению, он сказал, что не успеет попрощаться, поэтому написал письмо. – Странно... И совсем не похоже на него, – усомнилась Лура. – Моё дело – передать послание, извините, – Ригель развернулся и ушёл. Служанка закрыла дверь и сползла вниз. – Боги помиловали, не иначе, – стирая пот со лба, прошептала гоблинша. Облегчение было столь сильным, что Лура позволила себе несколько минут посидеть на холодном полу, чтобы прийти в себя. Её сердце всё ещё колотилось, но уже не от ужаса, а от пережитого напряжения. Наконец, поднявшись, она поправила помятый передник. Открывать свиток Лура не решилась, оставила его в комнате Кирама. *** *** У края ледяного моря, где корабль готовился к отплытию, стояли Рагнар и Чонгук. Рагнар не отрывал взгляда от сына, чьи плечи казались сломленными под тяжестью невыносимой вины. Слова Ширха, ледяными осколками звеневшие в сознании, лишь усиливали отчаянную потребность добраться до Тэхена – и как можно скорее. – Ты разбит, сын, – тихо произнес Рагнар, его голос был глубок и спокоен, как застывшая вода. Чонгук поднял взгляд, и Рагнар увидел в его глазах невысказанную боль. – Отец, я виноват… перед тобой, перед Тэхеном, перед всеми. Ты столько раз предупреждал об опасности, а я… я вел себя как самонадеянный болван. Рагнар покачал головой, его тяжелая рука легла на плечо сына. – Не ты же организовал это, сын. И не ты виноват в злонамеренном замысле тех, кто похитил его. Я знал с детства, что тебя ждёт. Я бы разочаровался в тебе, если бы узнал, что ты воспользовался невинной омегой. Но ты сам сказал, что не трогал его, а вспыхнувшие чувства... У нас с Чимином тоже много всего происходило. И до него я любил – мне казалось так, по крайней мере, тогда. А потом мы с твоим папой поженились, и тот омега со временем тоже нашёл своё счастье. Ты похож на меня больше, чем думаешь... – Рагнар крепче сжал плечо сына, передавая ему невысказанную силу и поддержку. – Не смей винить себя, что полюбил. А в том, что Тэхен теперь в опасности, виноваты те, кто спланировал это. Я до сих пор не могу видеть, как мой друг гаснет на глазах. И вправду, Чонгук не мог поднять глаза, ему было стыдно. Альфа понимал, что этот позор не смыть даже кровью. Ледяной ветер пронизывал до костей, а над ними, в бездонном небе, разгоралось и переливалось Северное сияние, окрашивая горизонт в призрачные изумрудные и фиолетовые тона. Море, ещё недавно лишь покрытое тонкой коркой, теперь превратилось в бескрайнее ледяное поле, уходящее за горизонт. Неестественный, пробирающий до самого нутра холод сковал землю, заморозив на корню едва проклюнувшиеся ростки и превратив цветущие сады в хрупкие, искрящиеся льдом скелеты. Резкий звон колокола прорезал ледяной воздух, возвещая о готовности к отплытию. Глубокий рокот мощных двигателей прокатился по палубе, заставляя пол вибрировать под ногами. Под огромным носом корабля, специально усиленным сталью для пробивания льда, послышался хруст и треск – гигантское судно начало медленно, но неумолимо врезаться в застывшую ледяную толщу. – Вы должны идти, сын, – сказал Рагнар, указывая на трап, который уже начинали поднимать. – Времени нет. Чонгук кивнул, его глаза, ещё недавно полные отчаяния, теперь горели новой, решительной искрой. Слова отца, хоть и не сняли полностью тяжесть с души, но дали опору, убедили, что его чувства – не грех, а лишь часть пути, который он должен пройти. Намджун тоже провожал их. Чонгук, повернувшись к нему, низко поклонился: – Вы доверили мне своего сына, и я сделаю всё, чтобы вернуть его в целости и сохранности, отец. Намджун растрогался. Впервые Чонгук проявил к нему столь родственные чувства, и это означало одно – это испытание сблизило их семью. Чонгук кивнул Намджуну напоследок и направился на корабль. Кахир подошёл к Рагнару, и тот, по-отечески, поцеловал его в лоб и прошептал: – Береги себя и брата, сын! – Хорошо, – Кахир обнял дядю и поднялся вслед за Чонгуком. Ивар тоже провожал своего сына Хосока. – Мы присмотрим за нашим будущим зятем, не беспокойся. Защищай наследников, сын, это твой долг. – Они мои друзья, я и без всякого долга готов отдать за них свою жизнь, – уверенно кивнул Хосок. – Я так и не смог увидеться с Юнги, надеюсь, он даст мне ответ, когда я вернусь. Хотя я и не могу сказать, что рад случившемуся, этот инцидент дал мне шанс поговорить с ним ещё раз. – Всё будет, как суждено, родной, – улыбнулся Ивар. – Помни: все благословения предков Кайитс с тобой, будь отважен! Хосок поцеловал руку отца в знак благодарности и поднялся на корабль. Они поднялись на палубу, где уже суетились члены экипажа, готовясь к долгому и опасному рейсу. Холод был настолько пронзительным, что казалось, он проникает до самых костей, вымораживая мысли. Северное сияние над головой, словно безмолвный свидетель, продолжало свой неистовый танец, окрашивая бескрайние ледяные просторы в фантастические, неземные цвета. Корабль медленно набирал ход, оставляя за собой широкий, тёмный след во льду. За бортом простиралось бесконечное белое безмолвие, лишь изредка нарушаемое грохотом откалывающихся ледяных глыб. Этот неестественный, пробирающий до самого нутра холод, сковавший землю и превративший цветущие сады в хрупкие, искрящиеся льдом скелеты, был зловещим предвестником. Он недвусмысленно говорил о том, что их путь будет не просто труден, а смертельно опасен. – Откуда мы начнём? – спросил Чонгук, прищурившись, вглядываясь в горизонт. Кахир вытащил из-за пазухи карту, испещрённую пометками. – Есть только одна зацепка. Последние координаты, которые удалось получить от правителя Шинара. Путь лежит на юг, за пределы обычных морских путей. Чонгук сжал кулаки. – Я найду его. Чего бы это ни стоило. – Мы рядом с тобой, брат, – поддержал Кахир Чонгука. *** *** Тэхён просидел в этой комнате четыре дня, прежде чем ему сообщили, что хозяин замка Эйнар готов принять его в своём тронном зале. Омеге привезли простенькую одежду: свободную тунику оранжевого цвета с полупрозрачными рукавами, штаны из тонкой ткани, мягкие туфли. Омега поспешно оделся и сел на край кровати. Из-за нервозности кусок в горло не лез, под глазами были синяки от недосыпа. Дверь открылась, и вошла уже знакомая служанка со стражем, которого Тэхён смутно помнил. – Следуйте за мной, – Эйзар смотрела на него своими потухшими глазами. Её длинные волосы всё ещё горели живым пламенем. Тэхён осторожно последовал за ней, заметив у дверей ещё двоих стражей, которые сразу же присоединились к ним. Теперь он шёл окружённый. Стены чёрного цвета с оранжевыми прожилками внушали мрачный ужас. Коридоры замка были узкими и витиеватыми. Тэхён внимательно осматривался. Шаги эхом отдавались в давящей тишине узких проходов. Оранжевые прожилки на стенах казались венами, по которым текла невидимая, но ощутимая энергия, словно сам замок был живым существом, дышащим и наблюдающим. Нигде не было видно ни одного окна, ни одного источника естественного света; лишь редкие мерцающие кристаллы, вмонтированные в потолок, бросали призрачные отблески на черные стены, усиливая ощущение замкнутости. В воздухе витал запах камня, старой пыли и чего-то неуловимо чужого – возможно, запаха самой магии или чего-то, что было старше времени. Сердце Тэхёна колотилось в груди, как пойманная птица. Он старался дышать ровно, но каждый вдох казался слишком громким в этой мертвой тишине. Стражи двигались бесшумно, их лица оставались непроницаемыми масками, а их присутствие было тяжелым, почти осязаемым. Эйзар, идущая впереди, не произносила ни слова, её пламенные волосы казались единственным живым пятном в этом мрачном лабиринте. Долгий путь казался бесконечным. Каждый поворот коридора был новым испытанием, и Тэхён невольно представлял себе, что же ждет его за следующей стеной. Он старался запоминать путь, но хитросплетение проходов сбивало с толку, лишая всякой надежды на побег. Чувство беспомощности нарастало, сдавливая грудь. Наконец, после бесчисленных поворотов, коридор расширился, выводя их к огромным, двустворчатым дверям. Они были выкованы из того же черного металла, что и стены, но украшены сложными узорами, напоминающими переплетенные лозы или, возможно, молнии, горящие тем же оранжевым светом. От них веяло холодом и чем-то древним, подавляющим. Эйзар остановилась, обернулась к Тэхёну, её потухшие глаза задержались на его лице на мгновение, прежде чем она кивнула одному из стражей. Тот бесшумно шагнул вперед, толкнул одну из створок. Двери открылись медленно, со скрежетом, который эхом разнесся по коридору, словно стон гигантского зверя. Внутри царил полумрак, но Тэхён почувствовал волну давящей энергии, исходящей из зала. Он не мог разглядеть деталей, но ощущал масштабы помещения – оно было огромным. – Войдите, – произнес Инферис, его голос был тих, но наполнил пространство, словно прозвучал прямо в голове Тэхёна. Зал был, пожалуй, самым мрачным местом. По стенам тянулись фрески, изображающие войну. В центре возвышался огромный трон из камня, за которым полыхал настоящий огонь, а по всей поверхности трона виднелись те же прожилки, что и на стенах. Тэхён замер на пороге, словно невидимая преграда сковала его. Воздух внутри был густым, тяжелым, пропитанным запахом древности и почти осязаемой, подавляющей силы. Он ощущал, как его легкие с трудом втягивают этот чужой, застоявшийся воздух. Глухой удар закрывающихся за спиной дверей окончательно отрезал его от внешнего мира, поглотив последние отголоски надежды. Он сделал неуверенный шаг, затем еще один, его взгляд метался по необъятному пространству. Фрески были не просто картинами войны, а застывшим в камне апокалипсисом. Гротескные фигуры — *сами Эйзары* — схлестывались в смертельной схватке с рыжими существами. Заклинания, похожие на обжигающее пламя, разрывали воздух, а города обращались в руины под действием невидимых сил. Это был урок истории, высеченный в камне, свидетельство разрушения огромного масштаба, и оно лишь усиливало ощущение собственной незначительности. Его взгляд неизбежно приковался к центру зала. Трон, действительно, был исполинским, высеченным из того же темного, пронизанного прожилками камня, что и стены замка. Это было не просто сиденье; это был монумент мощи и власти. И на нем, скрытый в полумраке, восседал Эйнар, чей взгляд был прикован к Тэхёну. По мере того как глаза Тэхёна привыкали к полумраку, детали проступали яснее. Эйнар. Само имя звучало властно, и существо на троне полностью соответствовало ему. Он был облачен в одежды цвета сумерек, настолько темные, что, казалось, поглощали и без того скудный свет. Его лицо было словно высеченная из камня маска, древняя и непроницаемая, обрамленная огненными волосами, черными как полированный обсидиан. Но именно глаза приковали взгляд Тэхёна – два озерца жидкого золота, которые мерцали, пронзая полумрак с тревожной интенсивностью. Позади трона клубился вихрь оранжево-багрового пламени, казалось, каким-то чудом сдерживаемый, но излучающий почти физический жар, резко контрастирующий с ледяным холодом камня. Те же яркие, пульсирующие вены, что пронизывали стены, извивались по трону, сходясь за головой Эйнара, словно продолжение его собственной силы, черпая её или питая его. Эйнар не двигался, не делал никаких жестов. Он просто существовал. Его присутствие заполняло огромный зал, являя собой безмолвную, непреклонную силу, давящую на Тэхёна, затрудняя дыхание. Воздух вибрировал от скрытой мощи, гул, казалось, исходил от самого Инфериса. — Приблизься, Аврор, — произнес голос, глубокий и резонирующий. Это была команда, абсолютная и неоспоримая, от которой невозможно было уклониться. Тэхён сглотнул, его горло пересохло. Каждый инстинкт кричал ему бежать, но ноги стали свинцовыми. Он знал, что бежать некуда. Это было оно. С дрожащими ногами он заставил себя двинуться вперед, каждый шаг эхом отдавался в огромном, безмолвном зале. Он был мотыльком, летящим на пламя, зная, что оно поглотит его, но не в силах сопротивляться его притяжению. — Теперь, когда ты пришёл в себя, расскажи, откуда здесь взялся и о том наёмнике, который превратился в кусок льда... — В лёд превратился? — переспросил Тэхён. Вместо Эйнара ответил Инферис: — Мы перебили всех, кроме одного. Ему удалось сбежать, но когда мы уходили из пещеры, он был покрыт инеем, будто замёрз насмерть... — Проклятие... — тихо прошептал омега. — Что за проклятие? Рассказывай. — Я старший сын Намджуна Кесефа, правителя Захара. Моей судьбой по завету Богов было стать мужем единственного сына клана Веридов. Наши кланы связывает давний инцидент, из-за которого Боги прокляли нас. Если наш союз не состоится, то в Лиаре начнётся вечная зима. — Ты сбежал с собственной свадьбы? — Нет. Наш брак состоялся, меня похитили во время праздника в Мэите. Мой муж наверняка меня ищет. Эйнар почему-то усмехнулся. — Боюсь, если не вернусь, могут произойти неотвратимые последствия. — Какие же? — задал вопрос Инферис. — На Лиаре будет вечная зима. Я же нахожусь в Шинаре, а они союзники Веридов. Вас это тоже коснётся. Эйнар зло расхохотался и произнёс: — До нас ваша зима не доберётся. — Почему? — испугался Тэхён. — Видишь фрески? Давай я расскажу тебе нашу историю, — милостливо начал правитель Калимдора, и тут же лицо его ожесточилось. Эйнар откинулся на троне, и его огненные глаза, казалось, вбирали в себя весь свет, делая полумрак зала еще гуще. — Столетия назад, — начал он, и его голос, глубокий и рокочущий, словно подземный гул, заполнил огромное пространство, — Калимдор был не просто землей. Это была наша колыбель, наш дом, рожденный из пламени и камня. Мы, Эйзары, были его детьми, сущностями огня и недр, и сила наша была непостижима для обычных смертных. На фресках ты видишь нас. Мы были не просто воинами; мы были самой сутью этой земли, ее живым сердцем. Он сделал паузу, и Тэхёну показалось, что воздух вокруг него сгущается, тяжелеет от древней боли и ярости. — Но потом пришли они, — продолжил Эйнар, и его голос приобрел стальной оттенок. — Шинарцы. Эти рыжие твари, что ты видел на фресках, были чужды этой земле, хотя и владели стихией огня. Они пришли с юга, ведомые жаждой власти и богатства, и увидели в Калимдоре лишь источник ресурсов. Они не понимали нашу природу, нашу связь с пламенем, с самой душой. Они видели лишь то, что могли отнять. Имя Шинара? Это было наше имя, имя Калимдора, пока они не осквернили его, назвав своим. А теперь эта гора — всё, что у нас осталось. Вены на троне за спиной Эйнара, казалось, пульсировали ярче, вторя его гневу. — Мы сражались. О, как мы сражались! — в его голосе прозвучала нотка гордости, смешанной с горечью. — Ты видишь, как города обратились в руины? Это были наши силы, наш гнев, обрушившийся на них. Мы были сильнее, но они были коварнее. Они не могли победить нас в открытом бою, поэтому использовали свою вероломную магию, чтобы запечатать нас. Они обрушили на Калимдор древнее заклятие, которое загнало нас, всех Эйзаров, глубоко в недра этой горы, в сердце вулкана. Эйнар опустил взгляд на Тэхёна, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Для нас это стало убежищем. Мы — дети пламени, и здесь, в раскаленном чреве горы, наша сила лишь возрастает. Мы питаемся этим жаром, этим огнем, что пульсирует вокруг нас. Этот вулкан — наш дом, наша крепость, и он защищает нас от любого внешнего воздействия. От любой вечной зимы. Ваша мелкая магия, ваши проклятия, что угрожают заморозить Лиару, — это лишь детский лепет по сравнению с истинным пламенем, что течет в наших жилах. До нас ваша зима не доберётся, потому что мы сами — огонь, который растопит любой лед. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на ощутимый жар, исходящий от трона. Эти существа были не просто пленниками; они были живыми воплощениями стихии, запертыми в собственной стихии. И теперь он оказался в их огненной темнице. — Но если вы так сильны, — осмелился произнести Тэхён, его голос дрожал, — почему не выйдете? Почему не вернете свои земли? Лицо Эйнара вновь ожесточилось, и пламенный блеск в его глазах стал ярче, почти угрожающе. — Мы не можем. — прорычал он. — Заклятие Шинарцев, хотя и не ослабило нашу силу, запечатало путь наружу. Мы можем чувствовать внешний мир, но не можем взаимодействовать с ним напрямую. Чтобы прорвать печать, нам нужен катализатор. Нечто, что сможет нарушить их древние чары. Он наклонил голову, внимательно изучая Тэхёна, словно тот был не человеком, а предметом изучения. — И ты, Аврор, каким-то образом оказался здесь. По преданию нас освободит герой, прибывший с севера. Твоя аура... она необычна. Расскажи мне о себе, Тэхён Кесеф. Расскажи мне всё. Возможно, ты сам того не зная, принес нам ключ к освобождению. — Это какое-то недоразумение. Я после свадьбы не обладаю магией льда, в моих венах течёт сила Веридов, — поспешно сказал Тэхён и запнулся. Омега почувствовал, что сказал лишнего. Эйнар замер. Его глаза сузились до узких, пылающих щелей, и взгляд стал острым, пронзительным, словно раскаленный клинок. Он не пропустил ни слова, ни малейшего, едва уловимого колебания в голосе Тэхёна. — Веридов? — прорычал он, и это слово, произнесенное его глубоким голосом, прозвучало как древнее, забытое проклятие. — Что за жалкого лжеца ты из себя строишь? Неужели ты думаешь, что я не чувствую кровь, что стынет в твоих жилах? Она холодна, как лед. Эйнар подался вперёд, и его глаза вспыхнули ещё ярче, освещая полумрак зала багровым золотом. Трон под ним, казалось, завибрировал, вторя волне его нарастающей, скрытой силы. — Ты лжёшь, Аврор, или пытаешься утаить то, что может быть ключом к нашему освобождению. И если ты продолжишь это делать, я клянусь пламенем Калимдора, ты пожалеешь о своём молчании. Тэхён попятился, споткнувшись о выступающий камень на полу. Слова застряли у него в горле, горьким комом. Он действительно сказал слишком много. Страх сдавил его грудь, вытесняя воздух. — Я... я не лгу, — пробормотал Тэхён, с трудом пытаясь взять себя в руки. — Я был помолвлен с Чонгуком с детства. Наша свадьба должна была укрепить союз между нашими землями и восстановить баланс. После замужества с Веридом наш покровитель забрал мою силу, а Древо Нор даровало мне силу земли. Тэхён поднял взгляд на Эйнара, и в его глазах стояли слёзы отчаяния. — Моя магия... она была замещена силой, которая мне не принадлежит. Проклятие, что грозит заморозить весь мир, будет набирать силу, пока я не вернусь домой. Пожалуйста, дайте мне уйти! — Инферис! — Эйнар откинул голову и расхохотался, его смех раскатился по залу громом, отражаясь от стен. — Ты слышишь его? Он думает, что сможет выбраться отсюда! — Внезапно смех оборвался, и взгляд Эйнара стал ледяным, несмотря на пылающие глаза. — Так знай же, Аврор, что ты вечный пленник, покуда сюда попал. Из Калимдора нет выхода. — Это не может быть правдой! Я должен вернуться! Мой мир, моя семья, мои родные... Они не заслуживают этого! — Голос Тэхёна сорвался на отчаянный крик, и он замотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя ужасные слова Эйнара. Эйнар откинулся на троне, его смех, глубокий и раскатистый, наполнил зал, отражаясь от древних стен и превращаясь в зловещее эхо. Огонь в его глазах пылал, пожирая остатки надежды Тэхёна. — Погибнут? — прорычал он, и смех стих, сменившись холодной, режущей интонацией. — А ты думаешь, что ваша жалкая судьба важна для меня? Ты то ли глупец, то ли лжец, но в любом случае — бесполезен, а значит, и не нужен. Тэхён вздрогнул, и по его спине пробежал холодок. Оговорка. Он сказал слишком много, слишком поспешно, выдав то, что следовало бы скрыть. — Древо Нор... — выдохнул Эйнар, и в голосе Эйзара прозвучала нотка, которую Тэхён не смог идентифицировать: то ли удивление, то ли древнее, полузабытое знание. — Значит, Великое Древо всё ещё живо? Тэхён кивнул. Эйнар указал на массивные колонны, уходящие в темноту, и на стены, казавшиеся высеченными из самой горы. — Ты видишь эти цепи? Они сковывают сам Калимдор. Они удерживают его на месте, не давая нам покинуть эти пределы. Мы здесь уже тысячелетия, и никто не смог вырваться. Ты — лишь ещё одна заблудшая душа, пойманная в ловушку. — Нет! — повторил Тэхён, на этот раз с новой силой, в его голосе зазвенела сталь отчаяния. — Я должен вернуться! Я сделаю что угодно, чтобы разрушить эти оковы. Мне лучше умереть, чем позволить моим родным пострадать! Эйнар склонил голову, прищурившись. Впервые за весь разговор в его позе появилось что-то, что не было чистой угрозой или насмешкой. — Пытайся сколько душе угодно. Если откроешь врата нашей темницы, тогда мы вернём тебя домой. В противном случае, останешься здесь до скончания веков. Ступай... — Можно задать последний вопрос? Инферис уже хотел увести Тэхёна, но Эйнар остановил его движением руки. — Спрашивай. — Что вы собираетесь делать, когда выберетесь из Калимдора? Эйнар издал глубокий выдох: — Мы понимаем, что эти земли уже не вернуть без кровопролития, хотя война — не наша цель. Если Шинар признает нашу власть добровольно, тогда всё закончится мирно для обеих сторон. В противном случае, мы вырежем весь их клан и кровью очистим эти земли. Голос Эйнара, звучащий как приговор, эхом отдавался в ушах Тэхёна: "Вырежем весь их клан, и кровью очистим наши земли". Эти слова, словно ледяной клинок, пронзили его насквозь. Он замер, потрясенный, его сознание отказывалось принять услышанное. Перед глазами вспыхнули образы Лиары, смеющейся, Чонгука, его семьи... А теперь — чужой клан, обреченный на истребление из-за его отчаянного желания вернуться домой. — Кровью... очистите? — прошептал Тэхён, его голос был едва слышен, полный ужаса. Желудок скрутило от тошноты. — Вы... вы хотите сказать, вы устроите резню? Эйнар лишь усмехнулся, в его золотых глазах не было ни тени сожаления, лишь холодная, древняя решимость. — Это не резня, — прорычал он. — Это восстановление справедливости. Шинарцы отняли наши земли, когда мы были ослаблены. Теперь мы вернем их. Цена будет зависеть от их упрямства. Тэхёну хотелось закричать, отказаться, броситься прочь. Но куда? Он был в ловушке. Его мир, его семья, его Лиара — все они зависели от него. Если он не вернется, их поглотит вечный холод. А если он согласится... станет соучастником чудовищного преступления. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось в груди, словно загнанная птица. Выбора не было. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стояло так много. Он должен был вернуться. Любой ценой. Даже если эта цена будет преследовать его до конца дней. — Хорошо, — выдохнул Тэхён, и это слово далось ему с неимоверным трудом, словно он вырывал его из своей души. Он поднял взгляд на Эйнара, и хотя в его глазах все еще читался ужас, появилась и новая, горькая решимость. — Я сделаю это. Я найду способ разрушить ваши оковы. Но... — он запнулся, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть малейший шанс. — Но вы поклянетесь, что не тронете остальные кланы и дадите Шинарцам шанс на мирное разрешение конфликта. Пусть война будет лишь последним средством. Эйнар откинулся на спинку трона, его смех снова наполнил зал, но на этот раз в нем не было веселья, лишь глубокое, древнее удовлетворение. — Клянусь тебе, Аврор, пусть пламя будет свидетелем моей клятвы! Если нарушу свои слова, пусть покинет меня моя сила, и умру я самой бесславной смертью! — прорычал Эйнар, и его голос был тяжелым, словно камни. — Клянусь кровью Калимдора, что если ты откроешь нам путь, я верну тебя в твой мир. Что до жестокости... — Он прищурился. — Я не буду столь безжалостным, если их собственная гордыня не обречет их на гибель. Выбор за ними. — Хорошо. На руке омеги вспыхнуло оранжевое солнце, и то же самое появилось у Эйнара и его приближенных. — Огонь услышал вас, владыка. Тэхён поклонился, и это движение было скорее инстинктивным, чем осознанным. Внутри него бушевал ураган эмоций: облегчение от заключенной сделки и открывшегося пути домой, пусть и чудовищной ценой; отчаяние от осознания того, во что он ввязался; и горькая надежда, что ему все же удастся найти лазейку, смягчить предстоящую расплату. Слова Эйнара о том, что жестокость будет зависеть от "гордости" шинарцев, звучали как слабое утешение, но Тэхён ухватился за них. Возможно, это был его единственный шанс повлиять на ситуацию. — С этого дня ты можешь свободно передвигаться по замку. Инферис, покажи ему библиотеку, пусть прочитает об Оковах Забвения, — голос Эйнара разнесся по залу, отпуская Тэхёна от трона. Инферис, до этого момента лишь безмолвно наблюдавший, слегка склонил голову в сторону Эйнара, а затем повернулся к Тэхёну. Его взгляд, как и прежде, был лишен всяких эмоций, но в нем читалась некая холодная эффективность. — Следуй за мной, — произнес он своим низким, ровным голосом, не дожидаясь ответа. Он развернулся и направился к одной из боковых арок, скрытых в тени массивных колонн. Тэхён, чувствуя, как ноги все еще казались чужими, поспешил за ним. Они миновали тронный зал и оказались в длинном, богато украшенном коридоре. Стены были выложены темным камнем, освещенным редкими факелами, чье пламя отбрасывало причудливые тени. Изредка мимо проносились слуги или стражники, каждый из которых бросал на Тэхёна быстрый, любопытный взгляд, прежде чем поспешить дальше. Он чувствовал себя чужаком, пленником, которому временно даровали свободу передвижения под присмотром безмолвного стража. Путь к библиотеке был долгим. Они поднимались по винтовым лестницам, проходили через галереи, откуда открывался вид на внутренние дворы замка, и спускались по широким проходам, высеченным прямо в скале. Воздух становился все более прохладным и сухим, пропитанным запахом старой бумаги и пыли. Наконец, Инферис остановился перед огромными, двухстворчатыми дверями из темного, резного дерева, украшенными замысловатыми символами, которые Тэхён не мог разобрать. Двери были настолько массивными, что казались частью самой горы. — Библиотека, — коротко произнес Инферис, приложив ладонь к одной из створок. С тихим, глухим щелчком двери медленно распахнулись внутрь, открывая взору Тэхёна поистине захватывающее зрелище. Это была не просто комната, а целый лабиринт знаний. Высокие потолки терялись где-то в полумраке, освещенные лишь магическим светом, исходившим от парящих в воздухе кристаллов, да редкими окнами-бойницами, сквозь которые пробивались слабые лучи дневного света. Бесчисленные стеллажи, уходящие ввысь, были заставлены книгами, свитками и фолиантами всех размеров и форм. Запах старой кожи, пергамента и пыли был здесь особенно силен, почти осязаем. — Здесь ты найдешь все, что тебе нужно знать об Оковах Забвения и о Калимдоре, — продолжил Инферис, его голос эхом разнесся по огромному пространству. — Расспрашивай библиотекарей, они помогут тебе сориентироваться. Когда найдешь то, что ищешь, сообщи мне. Я буду неподалеку. С этими словами Инферис оставил Тэхёна одного посреди этого океана знаний. Тэхён сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Он чувствовал себя одновременно подавленным и воодушевленным. С одной стороны, перед ним лежала огромная, непосильная задача. С другой стороны — это был его шанс. Шанс не только спасти свой мир, но, возможно, и найти способ избежать полного истребления шинарцев. Он медленно двинулся вперед, его шаги гулко отдавались в тишине. Пальцы скользнули по корешкам древних книг, ощущая прохладу старых переплетов. Названия были написаны на незнакомом ему языке, но он знал, что где-то здесь, среди этих бесчисленных томов, скрывается ключ к его спасению. — Только не поддавайся отчаянию, Тэхён, — прошептал себе омега. *** *** Йорана посадили в ту же камеру, где еще недавно находилась Лоя. Её самой уже не было, но на полу сидел эльф, почти полностью скованный льдом. Он смотрел на Йорана с чистой, первобытной ненавистью. Лишь одеревеневшие ноги мешали ему добраться до дрожащего омеги. Йоран чувствовал, как с каждой секундой иней с черными краями на его теле становился всё больше. Боль была невыносимой. Ледяные иглы вонзались в плоть, пронзая нервы, и Йоран ощущал, как тупая агония сменялась жгучим холодом, отнимающим всякую чувствительность. Черные края инея на его коже не просто увеличивались – они расползались, будто проступающая из-под кожи гниль, обещая не просто замерзание, а нечто гораздо худшее, полное и необратимое разрушение. Эльф на полу, почти полностью скованный льдом, не просто смотрел – он давил всем своим безмолвным присутствием. Его взгляд, полный непостижимой злобы, был почти осязаем, посылая волны невыносимого холода прямо в грудь Йорана. Это был не просто эльф, это было существо, сотканное из ненависти, чьи неподвижные, одеревеневшие конечности были единственным препятствием между ним и Йораном. Но он не нуждался в движении. Йоран понял: это был мороз, который вытягивал тепло, жизнь и саму волю из его тела, превращая его в часть этой ледяной темницы. — Ты умрёшь вместе с нами, — беззвучный, но отчётливый шёпот эльфа пронзил сознание Йорана. — Ты погубил всех, включая самого себя. Упоминание Лои пронзило Йорана как острый клинок, пробивший ледяную корку его нарастающего оцепенения. Его взгляд скользнул по полу, туда, где еще недавно стояла Лоя. Там, на обледеневшем камне, блеснул фрагмент льда. Это был след, оставшийся от неё, или, быть может, всё, что от неё осталось. Ледяные шипы, словно хищные твари, ползли по полу, их острые концы жадно тянулись к его конечностям, стремясь пригвоздить к этому ледяному аду прежде, чем его окоченевшие пальцы смогут коснуться замерзшего следа. Каждый дюйм движения оборачивался агонией. Мышцы бились в немом крике, пока иней с черными краями расползался всё быстрее, грозя окончательно парализовать его, превращая кожу в нечто чужеродное, будто проступающая из-под неё гниль, обещающая не просто смерть от холода, а медленное, омерзительное разложение. Йоран умирал. Это осознание пронзило его, но странное, почти желанное спокойствие начало окутывать, словно саван. Он чувствовал, как жизнь, словно тающий воск, утекает из него, оставляя лишь холодную, пустую оболочку. Но сквозь эту нарастающую пустоту, сквозь гул крови в ушах, пробивался звук. Нилэ. Его голос. Полный отчаяния и боли, пронзительный, словно осколок льда, но одновременно такой теплый. *Папа.* Единственный, кто не отвернулся. Единственный, кто пытался дотянуться, прежде чем его сын окончательно превратится в ледяную статую. В отличие от отца. Лицо Андира всплыло перед глазами – холодное, презрительное, словно он смотрел не на сына, а на отвратительного врага. Вспомнил Рагнара, который перед Андиром, отцом Тэхена и всеми старейшинами, словно палач, провозгласил его предателем и приговорил к смерти. Они пытались узнать у него, куда должны были увести Тэхена, но Йоран не знал. И не хотел знать. Он не задавался этим вопросом, когда давал заказ. Главное – подальше. Чтобы он не мешал… Горькая, ледяная усмешка исказила его губы. Холод, сковавший тело, заморозил даже саму способность чувствовать. Он не хотел плакать. Он больше ничего не чувствовал. Ледяные шипы достигли его ног, пронзая плоть, но боли уже не было – только онемение, распространяющееся вверх, по бедрам, по животу. Пальцы на руках замерли, скрюченные, всего в паре дюймов от замерзшего следа, который он так отчаянно пытался схватить. Холод проникал в легкие, каждый вдох был мучительным, а выдох – облаком пара, которое тут же оседало инеем на его ресницах. Голос Нилэ становился все тише, тонул в наступающей тишине, в шуме собственного замирающего сердца. Последний вдох был хриплым, обжигающе холодным. Он знал, что ему осталось недолго. Омега улыбнулся безумной улыбкой. Слезы были для него непозволительной роскошью – и он уже не чувствовал даже их горечи. *** *** Намджун сидел у изголовья кровати, наблюдая за мужем. Джина, наконец, удалось усыпить с помощью успокоительных; его измученный организм отчаянно нуждался в покое. Альфа уже знал: их сын и Кирам уплыли вместе с остальными. Он не мог решить, было ли это облегчением или новым, еще более острым поводом для тревоги. Джин был глубоко обижен на сына. Flashback — Он оставил меня совсем одного! И теперь я должен терзаться ещё и за него? — Джин рыдал, сжимая в побелевших пальцах письмо, которое Юнги оставил в комнате. — По крайней мере, они не одни – с ними Чонгук и Кахир. Мы уже ничего не можем изменить, — пытался успокоить Намджун, осторожно обнимая дрожащего супруга. — Ты говоришь об этом так спокойно! — голос Джина сорвался на крик, полный горечи и обвинения, когда он резко отстранился от мужа. — Не смей обвинять меня в безразличии! — жестко ответил Намджун, его терпение было на пределе. Намджун вскинул голову, его глаза мгновенно потемнели от жгучей боли и возмущения. Обвинение Джина, брошенное с такой надрывной обидой, ударило его сильнее любого физического удара. Безразличие? Он? Он, который все эти дни метался между утешением супруга, отчаянными попытками найти хоть какую-то весточку о сыне, и невыносимой тревогой, что сдавливала его собственное сердце ледяным обручем? — Безразличие? — повторил он, его голос стал низким, опасным рычанием. — Ты думаешь, мне все равно? Ты думаешь, я не просыпаюсь посреди ночи, задыхаясь от мысли, что он там, *один*, в этом проклятом, бездонном море? Ты думаешь, я не представляю, как ему холодно, как страшно? Я, в отличие от тебя, не могу позволить себе рухнуть и рыдать! Кто тогда будет держать *нас*? Кто будет думать о завтрашнем дне? Он резко поднялся, отходя от кровати, чтобы не наговорить лишнего в порыве отчаяния. Джин, несмотря на действие успокоительного, вздрогнул, его лицо исказилось в новой, мучительной волне слез. — Ты... ты кричишь на меня? — прошептал омега, прижимая ладонь к груди. — В такой момент? Вид сломленного, плачущего Джина мгновенно остудил гнев Намджуна. Он выдохнул, проводя рукой по волосам, чувствуя, как его собственные нервы натянулись до звенящей струны. Он не хотел кричать. Он просто не знал, куда девать эту ярость и страх, которые разъедали его изнутри. — Прости, — сказал Намджун, его голос смягчился, став хриплым. Он снова опустился на стул у кровати, протянул руку и осторожно взял ладонь Джина. Она была холодной и влажной. — Я не хотел. Я... я просто не знаю, как мне быть. Я боюсь за него не меньше твоего, Джин. Я просто пытаюсь быть сильным для нас обоих. Если я сломаюсь, кто тогда будет? Джин отвернулся, его плечи подрагивали. Он не отдернул руку, но и не сжал ее в ответ. Намджун видел: омега все еще был глубоко обижен, но хотя бы больше не атаковал его. Это был хрупкий, но все же прогресс. — Он должен был сказать мне, — пробормотал Джин сквозь слезы. — Он должен был попрощаться. Мой сын... мой мальчик... Намджун сжал его ладонь. Он знал, что Джину нужно было время, чтобы пережить это. Осознание того, что их сын уплыл в неизвестность, было для него невыносимым. Для Намджуна это было не менее тяжело; он знал, что после исчезновения Тэхёна, этот побег Юнги в поисках брата стал последней каплей, окончательно сломившей Джина. — Он знал, что мы его не отпустим, — тихо сказал Намджун. — Юнги не хотел, чтобы ты страдал, прощаясь. Наш сын сделал то, что считал нужным. Чонгук и Кахир с ним. Это должно что-то значить. Он чувствовал, как тяжесть неопределенности давит на него. Где они сейчас? Что с ними? Намджун закрыл глаза, пытаясь отогнать самые страшные мысли. Он должен был верить, что они справятся. Они сильные. Внезапно Джин поднял на него покрасневшие глаза. — А там этот Хосок... он может одурачить его. — Я верю, что они справятся, Джин. Мы должны больше верить в наших детей. В конце концов, они взрослые, мы не можем уберечь их от всего на свете, — Намджун смотрел на него с мольбой в глазах, пытаясь передать свою хрупкую надежду. Он почувствовал, как рука Джина слабо сжала его ладонь в ответ. Это был маленький знак, но для Намджуна он значил очень много. Они были вместе в этом. И вместе они справятся. Или, по крайней мере, попытаются. Намджун крепче сжал ладонь Джина, стремясь передать ему не только свою силу, но и ту непоколебимую решимость, что пока ещё теплилась в его собственном сердце. Он смотрел на бледное, опухшее от слёз лицо супруга, и его собственное сердце сжималось от боли. Джин отчаянно нуждался в покое, но покой, казалось, был недостижим. — Отдохни, дорогой, — тихо прошептал Намджун, нежно поглаживая его руку большим пальцем. — Тебе нужно восстановить силы. Мы не знаем, что ждёт нас впереди, но мы должны быть готовы ко всему. Джин медленно покачал головой, его взгляд был устремлён в никуда, в ту бездонную пропасть, что разверзлась между ними и их сыном. — Как я могу отдыхать? — его голос был лишь хриплым шёпотом. — Как я могу закрыть глаза, когда они там, совсем одни? — Он не один, — мягко, но твёрдо поправил Намджун. — И Юнги не так наивен, как ты думаешь. Он сильный, Джин. Помнишь, как он в детстве... Намджун запнулся, вспоминая, как Юнги, несмотря на свою хрупкость, всегда проявлял удивительную стойкость. Это было их общее воспоминание, и он надеялся, что оно хоть немного утешит. — Что если этот Кайитс доберётся до нашего сына? — выдохнул Джин, и в его глазах снова заплескался ужас. — Я знаю Юнги, — Намджун сжал его руку, пытаясь передать свою уверенность. — Он умён. Юнги никогда не пойдёт на поводу у кого-то, если это противоречит его внутренним принципам. А его главный принцип сейчас — найти Тэхёна, чего бы это ни стоило. Альфа медленно поднялся, чувствуя, как всё тело ноет от непрекращающегося напряжения. — Поверить не могу, что всё это несчастье свалилось на нас, — прошептал Джин, и его глаза вновь закрылись, словно он пытался отгородиться от жестокой реальности. End flashback *** *** Данке, спустившись за провизией, услышал странное копошение. Он и представить не мог, что найдёт здесь двух спящих омег, прижавшихся друг к другу от холода. В кромешной темноте, не различая силуэтов, Данке протянул руку, чтобы дотронуться до одной из фигур. Но спящий Юнги, почувствовав чужие руки на себе, в панике проснулся. С его ладони сорвалась ослепляющая вспышка ледяной магии, поразившая лицо незваного гостя. Мгновенно поднялся настоящий переполох. На шум сбежались все, кто был на палубе, и спустились вниз, чтобы увидеть развернувшуюся сцену: Кирам крепко держал разъярённого Юнги, который всё ещё пытался атаковать Данке. Шипение вырывалось из груди омеги, его глаза полыхали ледяным пламенем, не отрываясь от мужчины, что отступил на шаг, потирая обожжённое лицо и глухо вскрикивая от боли. Хосок успел добраться до Юнги раньше всех. Как вихрь, он мгновенно спрятал омегу за своей спиной и вытащил кинжал, чтобы в следующую секунду холодно процедить: — Знаешь, что бы с тобой стало, если бы с его головы хоть один волосок упал?! Альфа держал омегу крепко, но без излишней грубости, будто знал, что чрезмерное давление лишь сильнее разозлит его. Юнги, почувствовав защиту, попытался взять себя в руки. Он очень испугался, когда его, спящего, внезапно схватили. — Что здесь произошло? — потребовал Хосок ответа у Данке. — Я спустился за провизией и обнаружил их здесь, — ответил Данке, прикрывая покрасневшее лицо. — Пока они спали, я решил их схватить и привязать... — Я тебя сейчас сам привяжу! — рыкнул Хосок, чуть ли не бросаясь на него. Данке сжался: — Я думал, это враги! — Разбираться нужно сначала! — отрезал Хосок. Кирам отпустил Юнги сразу же после появления Хосока. На голоса прибежали остальные, спустились Чонгук и Кахир. Теперь Кирам тоже почувствовал, что ему за эту выходку не сдобровать. Чонгук слегка усмехнулся, словно говоря: «От брата Тэхёна другого и не ждал». — И как вы это объясните? — уже в полумраке, под светом магических самоцветов, самостоятельно парящих в воздухе, грозно смотрели на них все трое. Если Чонгук и Кахир сдерживались, Хосок в раздражении себе не отказывал. Остальные воины боялись даже взгляд кинуть в сторону омег после случившегося, прекрасно понимая, что любой неосторожный взгляд может вызвать гнев Хосока и, возможно, ещё одну вспышку магии. К тому же, после того, что случилось с их товарищем, они боялись гнева Хосока. — Мы не могли сидеть сложа руки, — ответил Юнги, поймав неодобрительный взгляд Хосока. — Вы хоть понимали, насколько это опасно? Тут только альфы, вам на корабле не место. Особенно тебе, — обратился Хосок к Юнги. — Не смейте за меня решать. Назад дороги уже нет, — отвернулся омега. Хосок ревностно посмотрел на воинов, не позволяя им смотреть на Юнги. Кахир же задумчиво смотрел на Кирама, и в его взгляде читалось сложное облегчение: присутствие Кирама на корабле, пусть и не по плану, могло помочь снять часть обвинений с их клана Шиву. — Тебя дядя посадил на корабль? — спросил Кахир. — Нет, но у Луры есть письмо от меня к нему. Мне не хотелось подставить вас, поэтому я решил, что лучше отправиться вместе с Юнги, чем создавать ещё больше проблем. Чонгук кивнул, соглашаясь: — Это довольно умно. Из-за возникших проблем мы не додумались до этого, но, к счастью, ты оказался сообразительнее. Спасибо за это. Кирам слегка поклонился. — И всё же мы не додумались, — с сожалением ответил Кахир. — Не казни себя, брат. На тебя... На нас, — исправился Чонгук, — много всего навалилось. Оба были мрачнее, чем обычно, и выглядели слишком уставшими. Кирам хотел поговорить с Кахиром наедине. Им не доводилось встречаться с момента гибели Лои. Альфа был разбит и домой не возвращался, по его собственному указанию не покидая пределов своих покоев. — Мы должны отправить их назад, слишком опасно, — сказал Хосок. — Дружище, это невозможно. Не думаю, что что-либо может препятствовать Кесефам, — Чонгук улыбнулся, вспоминая Тэхёна и добавил: — Выделить каюту специально для омег. И чтобы они там оставались. Данке и стоявшие поодаль воины кивнули и удалились, чтобы выполнить указание. Хосок внимательно посмотрел на Юнги. Схватив его за руку, альфа бросил остальным: — Мы присоединимся к вам, когда поговорим, — и потащил сопротивляющегося Юнги за собой. — Как смеешь меня трогать, отпусти! — зашипел Юнги. — Замолчи, — рявкнул Хосок, не обращая внимания на его протесты. Брови Кахира взметнулись вверх; он хотел остановить Хосока, видя, как тот тащит сопротивляющегося Юнги, но его остановил Кирам. — Им нужно поговорить, поверь мне. На самом деле, Юнги сам этого хочет, даже если не показывает. — Не похоже, — засомневался Кахир. — Это у них в крови — показывать характер, — с лёгкой, но грустной усмешкой проговорил Чонгук и ушёл. Таким печальным Кахир видел брата впервые. Глядя на Кирама, Кахир без слов притянул его к себе, обнимая. Омега удивился, но прижался к нему ещё крепче. Кахир крепко обнимал Кирама, зарывшись лицом в мягкие волосы омеги. Он сам не понимал, что делает, но от Кирама исходило такое спокойствие, такая тихая сила, что Кахир чувствовал, как его собственное сердце, разорванное горем по Лое, начинает немного оттаивать. — Мне так жаль, Кахир, — прошептал Кирам. — Это не твоя вина. Никто не мог предвидеть, что всё так обернётся. Они стояли так несколько минут, пока Кахир не отстранился. Он посмотрел на Кирама, его взгляд был задумчивым. — Ты же вернёшься со мной в клан? — спросил Кахир. — Я не хочу, чтобы ваш клан из-за меня пострадал, к тому же... — Нет... Хоть ты меня не бросай, Кирам. Омега не мог, да и не хотел оставлять Кахира. Он чувствовал, что это окончательно разобьёт его сердце. Как он мог оставить его сейчас, когда Кахир так нуждался в нем? Это было не просто сострадание, это было что-то гораздо более глубокое, что-то, что зародилось между ними еще с первой встречи. Кирам чувствовал, что отпустить Кахира сейчас – это значит не только разбить его сердце, но и предать его веру. Он медленно кивнул, его голос был тихим, но твердым. — Я буду рядом, пока ты этого хочешь. Куда бы ты ни шел. Я верю, что мы найдем способ найти Тэхена и вернуть порядок. Облегчение, такое сильное, что Кахир чуть не рухнул на колени, наполнило его. Он снова притянул Кирама к себе, на этот раз не в поиске утешения, а в знак благодарности и новой, хрупкой надежды. Кахир зарылся лицом в его волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат, который теперь казался единственным якорем в бушующем море его горя. Он крепко держал омегу, словно боясь, что тот исчезнет, растворится, оставив его снова одного. — Спасибо, — прошептал Кахир, и в этом слове было столько боли и столько облегчения, что у Кирама защипало в глазах. — Просто… спасибо. Никто из них не хотел думать, что творится между ними. Они плыли по течению, прекрасно зная, что вода - это их стихия. И она рано или поздно приведёт их к чему-то, но вот к чем покажет время. *** Хосок тащил Юнги по узкому коридору, не обращая внимания на его сопротивление. Омега вырывался, ругался, но хватка альфы была стальной. Наконец, Хосок толкнул дверь одной из кают, втолкнул туда Юнги и захлопнул ее, прислонившись спиной. — Что за представление ты устроил?! Ты не имеешь права!— прошипел Юнги, отдергивая руку и растирая запястье. Его глаза полыхали, но на этот раз не магией, а чистой яростью. — Я имею право делать все, что угодно, чтобы защитить тебя! Я признал тебя своей истинной парой, — рыкнул Хосок, его голос был низким и опасным. Он сделал шаг вперед, и Юнги инстинктивно отступил к стене. — Ты хоть представляешь, во что ввязался?! Это не прогулка по лесу. — Я не ребенок! — Юнги скрестил руки на груди. — И я не просил меня защищать! Я знаю, на что иду! — Нет, не знаешь! — Хосок ударил кулаком по стене рядом с головой Юнги, заставив того вздрогнуть. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, ты можешь просто появиться здесь и подвергнуть себя риску?! Несмотря на злость, омега почувствовал легкое головокружение. — Я не мог оставаться в стороне! — голос Юнги дрогнул. — Тэхен там один! Я должен хоть что-то сделать, чтобы не чувствовать себя виноватым перед ним. Хосок замер, его гнев медленно сменялся чем-то другим — удивлением, а затем и глубокой, почти болезненной заботой. Он отстранился от стены. Юнги отвернулся, не желая показывать свою уязвимость. — Я не могу сидеть сложа руки. Альфа тяжело вздохнул, его плечи опустились. Он подошел ближе, и на этот раз его прикосновение к плечу Юнги было мягким. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Ты всё для меня, Юнги. — сказал Хосок беря омегу за руку. Юнги молчал, ощущая тепло руки Хосока. Оно было таким же обжигающим, как и гнев альфы несколько минут назад, но теперь от него исходило совсем другое ощущение — нежность, забота, почти отчаяние. Юнги не отдёрнул руку, хотя его гордость требовала этого. Он поднял взгляд на альфу, и в его глазах, где ещё тлели остатки ярости, вспыхнуло что-то иное — понимание, смешанное с лёгким смущением. — Не могу просто смотреть, как ты рискуешь собой, не попытавшись тебя остановить. Это не значит, что я не верю в твои силы. Просто... боюсь потерять тебя. Юнги отвёл взгляд, его щеки слегка порозовели. Слова Хосока затронули что-то глубоко внутри, что он так тщательно скрывал. Он привык быть сильным, независимым, и признание собственной уязвимости давалось ему с огромным трудом. — Не могу просто сидеть и ждать, — повторил Юнги, его голос стал чуть мягче. — Тэхён мой брат. Моя семья. Я должен помочь. Хосок кивнул, его взгляд был прикован к Юнги. — Тогда позволь быть рядом. Юнги медленно выдохнул. Он посмотрел на их ладони, а затем снова на альфу. Что-то изменилось в воздухе между ними, что-то хрупкое и новое. Ярость утихла, оставив после себя лишь усталость и острое осознание глубины их связи, которая только начинала проступать. — Хорошо, — наконец произнёс Юнги, его голос был едва слышен. — Но ты не будешь мне препятствовать. На лице Хосока мелькнула тень улыбки, а облегчение волной прокатилось по его телу. Он потянул Юнги к себе, обнимая его крепко, но нежно. Омега не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в плечо альфы. Впервые за долгое время чувствуя, что не одинок. Прижимаясь щекой к макушке Юнги, Хосок прошептал: — Мы сделаем это вместе. Юнги медленно оторвался от плеча альфы, но не отстранился полностью. Его руки легли ему на спину, а взгляд, все еще немного отуманенный эмоциями, встретился с его взором. В глазах Хосока Юнги увидел отражение собственных чувств — хрупкое обещание, и доверие, которое установилось между ними за все это время. — Вместе, — повторил Юнги, его голос все еще был тихим, но в нем прозвучала новая нотка — принятие. Он наконец позволил себе опереться на кого-то, пусть и впервые за долгое время. Хосок улыбнулся, и эта улыбка была лишена привычной самоуверенности, в ней читалось лишь чистое облегчение и преданность. Он погладил Юнги по спине, его большой палец медленно очертил позвоночник, затем чуть поднялся, притягивая Юнги еще ближе. Прикосновение было легким, но в нем чувствовалась такая тяга, что Юнги невольно прильнул сильнее. В этих глазах, все еще крепко державших его взгляд, Юнги увидел безграничную готовность Хосока принять его со всеми страхами и сомнениями. Интенсивность этих чувств, которая прежде пугала, теперь казалась не такой острой, а скорее нежной, обволакивающей волной, растворяющей его собственный страх. Юнги почувствовал, как собственное дыхание становится прерывистым. Глаза Хосока опустились, задерживаясь на мгновение на линии подбородка Юнги, затем скользнули к его губам. Улыбка альфы медленно исчезла, уступая место почти благоговейному выражению. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанными словами и предвкушением. Юнги почувствовал, как альфа чуть наклонил голову, и это было приглашением, немым вопросом, на который Юнги уже знал ответ. Его веки тяжело опустились, когда Хосок медленно, почти не дыша, подался вперед, сокращая последнее расстояние между ними. Их дыхание смешалось, теплое и неровное, прежде чем губы Хосока нежно и осторожно коснулись его. Это было касание, легкое, как взмах крыла бабочки, но несущее в себе тяжесть всех невысказанных слов, всех надежд и предвкушений. Мир вокруг замер, схлопнувшись до единственного, совершенного момента, где существовали только они двое, их смешанное дыхание и нежность, что расцветала между ними. Поцелуй углубился, становясь более уверенным, но не менее трепетным. Юнги почувствовал, как тело расслабляется в объятиях Хосока, как каждый нерв, до этого натянутый, теперь словно таял под этим ласковым напором. Губы альфы, мягкие и теплые, двигались с благоговейной осторожностью, исследуя, вбирая в себя каждый оттенок ощущений. В этом единении не осталось места страху, лишь глубокому, обволакивающему покою. Юнги ощутил, как волна блаженства накатывает на него, унося прочь все тревоги, оставляя лишь кристальную ясность чувств. Его пальцы, до этого сжатые, невольно разжались, и одна рука поднялась, чтобы нежно коснуться щеки Хосока, провести большим пальцем по линии скулы, словно пытаясь запечатлеть этот миг навечно. Поцелуй изменился, сотканный из магии, что теперь искрилась вокруг них живым сном. Хосок ощущал не холод, что обжигает, а освежающую ласку, что пробуждала саму душу. Он чувствовал вкус прохлады и томления, сладость, рожденную из контраста. Юнги, в своей неземной красоте, казалось, таял в объятиях Хосока, его белоснежные ресницы трепетали на его щеке, словно крылья крохотных, ледяных бабочек. Мир за пределами их объятий померк, сменившись хрустальным царством, где бились лишь их сердца в унисон, создавая симфонию тепла, встречающего зиму. Это был миг чистого волшебства, обещание, нашёптанное самим воздухом, что два столь разных существа могут обрести свою совершенную гармонию, бросая вызов всем сказкам о горе и печали. Ибо в этом слиянии Хосок, теплый, как летнее солнце, нашел свой истинный путь в Юнги, прекрасном, как первый снегопад. Магия, исходящая от Юнги, кружилась вокруг них, словно невидимые свидетели, танцуя свой безмолвный вальс в честь новой, расцветающей любви. Её сияние отражалось в глазах Хосока, превращая его взор в глубокие омуты. Юнги, прижавшись к нему, чувствовал, как даже самый лютый мороз в его сердце отступает перед этим всепоглощающим теплом. Он был холодом, а Хосок — его тихой гаванью, и вместе они создавали нечто поистине чудесное, что могло существовать лишь на страницах самых прекрасных сказок. — Я кажется потерял контроль... – тихо прошептал Юнги, отстраняясь. – Ты прекрасен, – восхищённо прошептал Хосок. Снежинки вокруг них, словно зачарованные, начали кружиться быстрее, создавая вихрь из света и искрящейся пыли. Это был их танец, их песня, их безмолвное обещание. Хосок никогда не думал, что найдёт свою любовь,свой дом, свою вечность на Севере. И Юнги, ощущая его всеобъемлющую надёжность – сдался. Омега не знал, что это за чувство теплится в груди, но оно было прекрасным. Они стояли так, обнявшись, в своем мире, где время потеряло всякий смысл. Их объятия стали коконом, защищающим от всего мира, где существовали только два бьющихся сердца, два дыхания, смешивающиеся в единую, гармоничную мелодию. Юнги, прикрыв глаза, позволил себе полностью раствориться в этом ощущении. Тепло Хосока обволакивало его, проникая в каждую клеточку, изгоняя остатки холода, что так долго был его единственным спутником. Он чувствовал, как тает не только лед в его венах, но и барьеры, которые он возводил вокруг себя на протяжении своей жизни. Впервые за долгое время омега не чувствовал себя одиноким. Он чувствовал себя... любимым. А Хосок, прижимая его к себе, знал, что этот момент начало его собственной, настоящей сказки, где он, как солнце смог растопить лед в сердце того, кто был прекрасен, как первый снегопад. *** *** На форштевене, где Чонгук стоял неподвижно, прохлада воздуха сгущалась, становясь пронизывающим холодом, будто сама стихия следовала за их кораблем. Они держали курс на юг, но вместо тепла их настигала стужа. Единственной нитью, что удерживала его от отчаяния, были обрывки связи и слова Шерни, подтверждавшие: Тэхён жив. Но как он оказался в Калимдоре, оставалось мучительной загадкой, отравляющей каждую мысль. У его ног, на форштевене, гальюнная фигура Афора, издревле служившая оберегом от бед, теперь казалась бессильной перед наступающей стихией. В руке Чонгука, словно якорь, лежал браслет Тэхёна. Он перебирал онемевшими пальцами холодные бусины, и каждая из них была горьким укором, напоминанием о его собственной слепоте, о том, как он не смог уберечь Тэхёна. А затем, словно раскалённое клеймо, всплывала мысль о Йоране. Тот, кого Чонгук считал воплощением чистоты, оказался способен на такую низость. От этой мысли кровь стыла в жилах, а сердце сжималось от страха за Тэхёна. Он молил богов, чтобы омега не понёс ребёнка. Внизу, в глубине палубы, данке жались друг к другу, их лица были бледны от холода, а взгляды, брошенные на застывшую фигуру на форштевене, были полны беспокойства. Никто не смел приближаться, и Чонгук был благодарен за это. Он не хотел видеть сожаление в их глазах, не хотел слышать невысказанных вопросов. Почему именно сейчас, когда он наконец-то примирился со своей судьбой, когда принял её, на него обрушилось это испытание? Он всегда считал древний завет Богов сказками, пустыми словами. Но теперь, с похищением Тэхёна, зима пришла. Не просто время года, а живое воплощение проклятия, и он знал: она не отступит, пока Тэхён не вернётся домой. Без Тэхёна мир опустел, съёжился до одной лишь мучительной боли. И Чонгук, впервые за долгое время, был готов признаться — пусть только самому себе — как невыносимо сильно он скучал по этому несносному, но такому необходимому омеге. Прохлада сменилась резким, пронизывающим холодом. Ветер усилился, стал свистеть в такелаже, словно оплакивая уходящее тепло. Первые снежинки появились словно из ниоткуда, танцуя в воздухе. Сначала редкие, почти невидимые, они кружились вокруг гальюнной фигуры Афора, оседая на его покрытой инеем шерсти. Чонгук не сдвинулся с места, стоял, словно сам бросал вызов стихии, принимая каждую снежинку как укор, как холодное напоминание о своем проступке. Южный путь превратился в ледяной ад. Небо над головой стало свинцовым, сливаясь с бушующим морем в единую, безрадостную массу. Снег повалил стеной, застилая горизонт, превращая мир в белую, безмолвную пустоту, нарушаемую лишь стонами ветра и скрипом обледеневшего дерева. Корабль, некогда резво рассекавший волны, теперь медленно продирался сквозь нарастающую снежную пелену. Палуба под ногами стала скользкой от тонкого слоя льда, мачты и снасти покрылись коркой, превращая судно в призрачный ледяной корабль. Чонгук чувствовал этот холод каждой клеточкой своего тела, пробирающий до самых костей, словно он сам его вызвал. Дыхание вырывалось клубами пара, тут же растворяясь в морозном воздухе. Браслет в руке обжигал холодом, и пальцы, перебиравшие бусины, давно онемели, но он не мог отпустить его. Он был единственной связью, единственным осязаемым напоминанием о том, ради чего он продолжал идти вперёд и не поддаваться отчаянию. Внизу, в глубине палубы, команда, укутанная в меха, жалась к очагам, их лица были бледны от холода и страха. Никто не смел роптать вслух. Но для Чонгука этот холод, пробиравший до самых костей, не ломал, а лишь закалял его волю. Каждое дуновение ветра, каждая острая льдинка, врезавшаяся в лицо, не ослабляли, а лишь укрепляли его стальную решимость. Чонгук вернет Тэхёна. Только тогда солнце вновь согреет этот мир, только тогда ледяные оковы зимы падут. А пока он будет стоять здесь, принимая на себя весь гнев стихии, как искупление за свою слепоту и глупость. *** *** Рассвет едва пробивался сквозь узкие окна гостевого дома, но в одной из комнат уже бушевала ссора. Неистовые языки пламени плясали по стенам, оставляя черные опаленные следы, мебель горела и трещала, а воздух был пропитан запахом гари. Рев, треск, звон разбитого стекла – все смешалось в какофонии, которую могли создать лишь огневики в безудержном неистовстве. Хорги, чьи глаза метали искры, гнался по комнате, швыряя в Ширха сгустки раскаленного воздуха и осколки расплавленной мебели. – Подлец! – прорычал Хорги, обжигая воздух вокруг себя. – Как ты мог так долго скрывать это, Ширх?! От меня! От нас! – Это было до моего рождения, Хорги! – голос Ширха был напряженным, но он старался сохранять спокойствие. – Деяния предков, вынужденный шаг! Ты думаешь, мне это нравится?! – Вы не просто отобрали! Вы выжгли их земли дотла, загнали оставшихся в живой ад, в эту проклятую магматическую бездну! – Хорги взорвался, выпуская в мужа волну чистого пламени. Ширх едва успел выставить защитный барьер, но его отбросило к стене. – Они никогда не смогут выбраться из Вулкана, – глухо произнес Ширх, отряхиваясь. – И если зять Рагнара действительно угодил туда, то ему не выбраться. Никому не выбраться из Калимдора! – Замолчи! – Омега рыкнул низко, утробно, так, что воздух вокруг задрожал. Он выхватил из-за пояса обсидиановый самоцвет, вспыхнувший багровым светом, и метнул его в голову альфы. Удар был точным и неожиданным. Ширх, застигнутый врасплох, рухнул на спину, выбив из легких весь воздух. Хорги, не теряя ни секунды, подскочил, сел сверху на грудь мужа, пригвоздив его к полу. Его глаза, обычно цвета летнего неба, полыхали теперь янтарным огнем, с прожилками, напоминающими расплавленное золото. – Во мне тоже течёт кровь Эйзаров, Ширх! – прошипел он, склонившись над мужем. – И в нашем сыне тоже! Ты видишь мои глаза? Наши предки издревле строили с ними семьи, обменивались знаниями, дышали одним воздухом! Как могли Шинарцы так поступить с ними?! – Хорги затряс головой, словно пытаясь избавиться от нахлынувших образов. – Шинар... это Калимдор. Земля, о которой мы думали, что это лишь миф, легенда, колыбельная сказка. А это оказалось реальностью. Хорги резко замолчал, его взгляд стал отстраненным, словно он видел нечто, недоступное Ширху. По комнате пронесся порыв ледяного ветра, хотя окна были закрыты, и пламя на стенах на мгновение померкло. – Что ты видишь, Хорги? – Ширх, оправившись от удара, осторожно попытался сесть, но Хорги лишь сильнее прижал его, не отрывая взгляда от невидимой точки. – Я вижу... – выдохнул омега, и его голос дрогнул. – Я вижу будущее. Они вырвутся. И когда это произойдет, ни один из нас не будет в безопасности. Ни один огневик. Ни один из потомков тех, кто загнал Эйзаров в ад. – Ты просто бредишь! – Твоя слепота погубит нас. – Хорги встал слыша голоса за окном. Омега подошёл к окну, видя скопление народа. Вериды и остальные во главе с Рагнаром, Намджуном и Румом встречали совет Майима. – Приводи себя в порядок, твой двоюродный брат здесь. Ширх поправил косу из рыжих волос, затем – мантию с тёплым мехом и вышел следом за мужем. Теперь, когда пророчество нависло над ними, им оставалось лишь надеяться, что Вулкан удержит своих пленников навсегда. Омега вышел первым, его обычно безупречная мантия была опалена по краям, а рыжая коса растрепана. На лице застыло выражение натянутого спокойствия. За ним двинулся Ширх. Глаза бегали, а кожа была покрыта легким слоем сажи. — Что произошло, Ширх? — голос Рагнара, обычно громогласный, был приглушен тревогой. — И почему ты так выглядишь? Огневик сделал шаг вперед, стараясь выглядеть невозмутимым. — Небольшое семейное недоразумение, Рагнар. Омеги сам знаешь слишком... эмоциональны по утрам. Все под контролем. – Нам лучше переместиться в Шатёр. Члены совета кивнули Рагнару и данкэ с почтением указали им дорогу до шатра. Их устроили со всеми почестями. И каждый из глав кланов занял свое место. Раганр рассказал обо всём, что стряслось. Намджун, как судья подтвердил все давая клятву верховного судьи Захара. – Повинных с столь тяжком преступлении Инквизиция заберёт в Майим. Мы не позволим вам самым установить суд над ними. Рагнар посмотрел на Намджуна. Тот кивнул. Они не имели право с этого момента распоряжаться судьбой Йорана и Макулы. – Об местонахождении моего сына известно пока мало. – Подтвердил Намджун услышав вопрос. – Чонгук отправился за своим мужем. Мы знаем где он. – Калимдор значит, – посмотрел на остальных советников Авив. Воздушный маг средних лет с длинными белоснежными волосами и бесцветными глазами. Рядом сидел Хакам – огненный элменталь с чёрными глазами, длинной бородой и рыжими до плеч волосами. Хоген – водяной элменталь по имени с короткими синими волосами и голубыми глазами. И Хореф – вампир с чёрными волосами и красными глазами. – Мне есть что сказать. – подал голос Хорги. Ширх не посмел препятствовать мужу, прекрасно зная, что у него ничего не получится.Хорги издал короткий, горький смешок. Его глаза, все еще полыхающие янтарным огнем, обвели толпу, задерживаясь на советниках. — По древнему мифу, Каэль, наш искусный геомант и правитель, отправился исследовать древние лей-линии, что ведут прямо к запретным зонам вокруг Вулкана. Он искал новые земли для своего народа и наткнулся на Калимдор. Порыв ледяного ветра снова пронесся по коридору, заставив пламя в факелах заплясать и отбросить жуткие тени. Хорги вздрогнул, его взгляд снова стал отстраненным. Рагнар, до сих пор слушавший с растущим недоверием, нахмурился. — Разве это не древний миф? Почему вы скрывали от нас? — Вам ли не знать, что у каждого клана есть свои тайны, которые они берегут десятилетиями? – отпарировал Хорги. Рагнар промолчал , но все понимали, что это ни к чему хорошему не приведёт. — Кхм... Продолжайте, – потребовал советник Хоген. — Эйзары мятежники внутри вулкана. Небольшой фрагмент Калимдора, где, возможно, оказался Тэхен. Рагнар со злостью посмотрел на Ширха: — Ты же говорил, что там просто вулкан и сожжённые земли?! — Да, – нехотя ответил Ширх. – Снаружи. Я по-прежнему уверен, что напрямую в самое жерло он не мог попасть. Он где-то снаружи. Намджун еле сдержался, чтобы не превратить сидящего Ширха в ледяную статую. Его сердце сжалось, ведь Тэхен был в огромной беде. Его аура похолодела, и воздух вокруг него затрещал от мороза. – Должны попросить вас... – Спокойно посмотрел на Намджуна Авив. – Перепитии на данный момент ни к чему не приведут. Намджун нехотя кивнул. – С чего вы взяли, что мы должны верить какому-то мифу? – обратился к Хорги Авив. – Наша семья веками знала, что это не миф, а правда. Каэль – мой предок по крови. – вместо мужа ответил Ширх. – Хакам, твой брат не врёт? – обратился Авив к огневому элементалю. Хакам кинул на двоюродного брата испепеляющий взгляд. – Да, но мы думали , что раса Эйзаров давно исчезла. Хоген усмехнулся: – Всегда знал, что огневики еще те конспираторы. – А я не посмотрю, что ты принц, и сломаю твое смазливое лицо. – вспыхнул Хакам. Авив схватился за ноющие виски: – Только вашей перепалки не хватало. Хореф до сих пор не произнесший ни слова, медленно поднял голову. Его алые глаза, глубокие и древние, скользнули по лицам присутствующих. Клан Вийеров, хоть и потерял свое влияние, обладал одной особенностью – их история была переплетена с самыми темными и забытыми знаниями. Они были хранителями многих тайн, о которых другие кланы предпочитали не вспоминать. — Возможно, я могу помочь, — произнес вампир, его голос был низким и бархатистым, словно шепот ветра в древних руинах. Все вздрогнули от неожиданности. — Мой клан, каким бы ни было его нынешнее положение, веками собирал то, что вы называете «мифами». Среди них есть и те, что касаются Эйзаров и Калимдора. Рагнар уставился на него. — И что же ты знаешь, вампир? Хореф проигнорировал пренебрежительный тон. — Древние писания Вийеров упоминают некий артефакт, который ведет к сердцу Калимдора. Он напрочь запечатывает гору, эту печать создали сами Эйзары для защиты, но сами же попали в плен. Чтобы открыть его нужно пройти лабиринт, но не физический, а ментальный. Хорги моргнул и сказал: – Оковы забвения? – Да. – кивнул Хореф. –Снаружи этот лабиринт не открыть. Сами Эйзары не смогут, и если омега попал внутрь, он возможно больше никогда не выберется. Намджун почувствовал, как слова вампира эхом раздались в его голове. – Ситуация патовая, – покачал головой Авив. Тяжелая, погребальная тишина опустилась на коридор, словно саван, наброшенный на их последние надежды. Слова Хорефа, прозвучавшие как приговор, эхом отдавались в сознании каждого, усиливая ощущение безысходности. Воздух, и без того стылый, стал еще холоднее, и даже пламя факелов, казалось, притушилось, не желая освещать эту мрачную истину. Намджун, чья аура до этого пульсировала от мороза, теперь застыла, превратившись в нечто монолитное, незыблемое, как древний ледник. Он медленно поднял голову, его чёрные глаза сверкнули, встречаясь с взглядом Хорефа. — Нет, — произнес альфа, и его голос был низким, почти рычащим, словно лед, ломающийся под невыносимым давлением. — С моим сыном ничего не случится! Авив тяжело вздохнул, потирая виски. — Но Хореф ясно сказал: снаружи эти оковы не открыть. И если Тэхен внутри, он… — С ними ничего не случится, — перебил Намджун, не отрывая взгляда от вампира. Хореф, невозмутимый даже перед лицом такой ярости, продолжил: — Оковы Забвения — это не просто барьер, а живое, мыслящее поле, принимающее форму цепей. Оно не убивает тело, но поглощает разум, питаясь воспоминаниями и страхами тех, кто пытается его преодолеть. Для Эйзаров, чья связь с Калимдором была несравненно глубже, чем у кого-либо другого, этот лабиринт был испытанием их духа. Они создали его, чтобы защитить свое сердце от внешних угроз, но забыли, что величайшие угрозы часто исходят изнутри. Их собственные страхи, их скорбь по потерянным землям, их внутренние раздоры — все это стало пищей для лабиринта, обратив его против них самих. Они запутались в собственных мыслях и воспоминаниях, став частью печати, вечными узниками своих кошмаров. Рагнар вздрогнул, его лицо побледнело, как мел. — Значит… если Тэхен внутри, он… он может тоже потеряться? — Весьма вероятно, — спокойно подтвердил Хореф. — Лабиринт заставляет переживать свои худшие кошмары, самые глубокие сожаления, пока личность не растворится в общих потоках сознания Калимдора, став лишь еще одним эхом в его бесконечных стенах. Рагнар сжал кулаки. — Вся надежда на то, что Аврор не внутри, — сказал Хакам, видя, как побледнел его брат. — Иначе… последствия будут невообразимы. — Я отправлю элменталей на Юг, — сказал Хоген. Авив кивнул, вставая, и остальные советники последовали его примеру. Перед тем как выйти, он вновь обернулся к Рагнару, его взгляд был холоден и непреклонен. — Вы не уберегли свою клятву, — произнес он, и каждое слово звучало как удар. — Молитесь, чтобы Аврор нашёлся. Иначе в первую очередь боги истребят ваши кланы, а если нет — вся Лиара ополчится. Никого не будет волновать, что вы в этом не виноваты. Тяжелая тишина, наполненная невысказанным осуждением, опустилась на опустевший коридор. Каждый звук, каждый шорох казался оглушительным, подчеркивая зияющую пустоту. Рагнар стоял, опустив голову, его плечи поникли, а лицо было бледным, словно высеченным из камня. Слова Авива о клятве и гневе Лиары эхом отдавались в его сознании, разрывая его на части. *** *** Спустя некоторое время, когда эхо угроз Авива еще висело в воздухе, Намджун, Рагнар, Хореф, а также Хоген с Хакамом направились к тюремному домику. Дверь была распахнута, и внутри, в стылом полумраке, лежали два бесформенных куска льда — все, что осталось от Макулы и Йорана. — Проклятие поглотило их… — прошептал Хоген, потрясенный увиденным. — Хакам, думаешь, сможешь растопить лёд? — Это невозможно, — вмешался Хореф, его голос был лишен всяких эмоций. — Это не просто лёд, а скверна. Не стоит тебе мараться с этим. — Вы ошибаетесь, — сухо ответил Рагнар. — Они умирали на протяжении нескольких дней, покрываясь инеем, и в итоге превратились в лёд. Это не мгновенная смерть, а медленное, мучительное проклятие. — Нам больше нечего тут делать, — произнес Хоген, обращаясь к Авиву, который уже стоял у мерцающего выхода. Воздушник кивнул. Рагнар и Намджун проводили их до портала, который уже пульсировал, готовясь перенести советников. — Мы поможем, чем сможем, — заверил Авив, прежде чем шагнуть в портал вслед за остальными. — Делайте, что хотите, но найдите Аврора. В воздухе повисло гнетущее чувство безвыходности. Вся надежда теперь лежала на плечах детей, отправившихся вслед за Тэхёном. Намджун ненавидел каждую секунду своей беспомощности, но он не мог оставить Джина, чье состояние и без того было крайне тяжелым. Рагнар же с досадой наблюдал, как холод проклятия просачивается на Шиву. Он был уверен: это не останется без последствий. — Нам нужно готовиться к еще одним гостям, — произнес Рагнар, когда портал с тихим шипением схлопнулся. Намджун машинально кивнул, его решимость лишь окрепла. Сдаваться было нельзя. Он верил в своих детей, зная, что его смышлёный сын Тэхен нигде не пропадёт. Как и Юнги. *** *** Зима пришла в Майим не мягкой поступью, а властным, неумолимым натиском. Некогда водяной город, пронизанный венами каналов и отражениями неба в бесчисленных водных гладях, встретил своего ледяного завоевателя. Сначала был снег. Мелкая, почти невидимая пыль, что танцевала в воздухе, затем перешедшая в плотные, тяжелые хлопья. Они падали бесшумно, но с невероятной скоростью, обволакивая всё вокруг. Академия Индиго, с ее величественными шпилями и темным камнем, стала первой жертвой этой белой трансформации. Крыши, вымощенные темным камнем, словно покрылись сахарной глазурью, смягчая строгие линии зданий. Каждая выступающая балка, каждый карниз были увенчаны пушистыми шапками. Окна, еще недавно отражавшие тусклое небо, теперь были обрамлены сложными, морозными узорами, превращаясь в витражи из инея. Первые ледяные пальцы потянулись по перилам лестниц, сковали водостоки, превратив капающую воду в прозрачные, острые сосульки. Деревья на территории Академии, еще недавно шелестевшие редкой листвой, стояли, застывшие в хрустальных объятиях, каждая ветка, каждый тонкий прутик был обернут в сверкающую корку льда, которая звенела на малейшем ветру. От Академии, словно волны, расходилась ледяная тишина. Улицы Майима, обычно влажные и отполированные дождями, превратились в зеркальные полотна. Слой льда, намерзший поверх утрамбованного снега, делал каждый шаг опасным, но при этом невероятно красивым. Под светом редких фонарей, окруженных морозной дымкой, эти ледяные дороги мерцали, отражая призрачные огни. Дома, тесно прижавшиеся друг к другу вдоль каналов, утонули в пышных сугробах. Крыши, с их причудливыми изгибами и черепицей, теперь были сглажены белой массой. С карнизов свисали острые, прозрачные кинжалы сосулек, некоторые из них достигали земли, создавая причудливые ледяные колонны. Окна домов, еще недавно полные света, теперь были занавешены плотными шторами инея, отрезая внутренний мир от внешнего. Но самую драматичную метаморфозу претерпели водные артерии Майима. Каналы, что были живыми венами города, замерли. Темная, бурлящая вода превратилась в монолитное, матовое стекло, лишь изредка поблескивающее голубоватым отблеском из-под снега. Лодки, пришвартованные у причалов, оказались в плену: их борта вмерзли в лед, мачты и снасти покрылись толстым слоем инея, превращая их в призрачные корабли, навсегда застрявшие в зимней вечности. Исчезли плеск воды, скрип лодок о причалы, крики чаек. Их место заняла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким хрустом льда или скрипом снега под ногами. Мосты, изящные и многочисленные, теперь не просто пересекали воду – они соединяли два мира: мир тверди и мир застывшей стихии. Их ажурные конструкции были увешаны гирляндами льда, каждая деталь, каждый завиток ковки были подчеркнуты сверкающими кристаллами. Под ними, в толще льда, иногда можно было разглядеть пузырьки воздуха, застывшие водоросли – отголоски прежней, водной жизни. Город Майим, от его величественных шпилей до самых скромных переулков, стал единым, грандиозным произведением ледяного искусства. Воздух стал кристально чистым и колким, каждый вдох обжигал легкие, но приносил с собой ощущение невероятной свежести. Солнце, если оно показывалось из-за облаков, преломлялось в миллионах граней льда, заливая все ослепительным, холодным сиянием, от которого слепило глаза. Ночью город светился призрачным, голубоватым мерцанием, отражаясь в ледяных зеркалах улиц и каналов. Жизнь замедлилась, укрылась в теплых домах. Город казался погруженным в глубокий, зачарованный сон. Майим, некогда живой и шумный водяной город, превратился в безмолвную, сверкающую ледяную крепость, где время, казалось, остановилось, уступая место величественной и беспощадной красоте зимы.