Aurora Borealis

Сидя в библиотеке, Тэхен внимательно читал книгу о Эйзарах. Прошло уже несколько дней после того, как он попал в этот вулкан. Всё своё время омега проводил в библиотеке, пытаясь отыскать способ и коря себя, что не слушал учителя по магии, когда тот твердил о материях. Сами оковы будто были живыми. Прикасаясь к ним, Тэхен чувствовал поток энергии. Услышав шорох, Тэхен вздрогнул, едва не уронив тяжелый фолиант. Он резко поднял голову, оглядываясь. Библиотека, освещенная лишь призрачным светом, проникающим сквозь древние, пыльные окна где-то высоко в сводах, казалась пустой. Только ряды бесконечных полок с книгами и свитками, уходящие в темноту. – Кто здесь? – выдавил Тэхен, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Из тени между книжными полками, прямо из ниоткуда, выступил силуэт. Это был старик с лицом, изборожденным морщинами, словно древний пергамент. Его глаза, глубокие и печальные, казалось, видели не только эту библиотеку, но и бесчисленные эпохи. Его волосы светились бледнее, чем у остальных Эйзаров. – Вы зря мучаетесь, – повторил старик, и его голос был сухим, как пепел, и звучал так, будто не использовался веками. – Я на протяжении веков пытался найти выход, ничего не получается. Мы обречены. Тэхен осторожно поставил фолиант на стол. Он чувствовал от этого старика не угрозу, а лишь глубокую, всепоглощающую усталость. – Кто вы? – снова спросил Тэхен. Старик медленно подошел ближе, его шаги не издавали ни звука. – Дух библиотеки. Мое имя... оно давно забыто, как и многое другое, но называй меня Скалдор. Тэхен кивнул. Скалдор. Это имя звучало как эхо. – Вы говорите, что пытались найти выход веками. Но как? Скалдор посмотрел на него, и в его глазах мелькнула едва заметная боль. – Оковы, – произнес он, – Они живые, как ты и почувствовал. Они питаются. – Питаются чем? – Тэхен почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. – Забвением, – прошептал Скалдор, и его голос стал еще тише, почти неслышным. – Чем больше мы забываем, кто мы, откуда пришли, что было до этого проклятия, тем крепче их хватка. Это не физические цепи. Это цепи разума. – Я чувствую их энергию, – сказал Тэхен, поднимая глаза на Скалдора. – Они... шепчут. Скалдор внимательно посмотрел на него, и в его печальных глазах мелькнула искорка, впервые за века. – Шепчет? – старик покачал головой. – Никто из нас не чувствовал этого так ясно. Мы лишь ощущали тяжесть, пустоту... забвение. Ты не такой, как мы. Ты... извне. Ты не был здесь, когда это произошло. Дух библиотеки прищурился, его взгляд стал пронзительным. – Мы пытались сломать оковы силой, магией, мольбами. Безрезультатно. – В таком случае, возможно, я и правда не зря здесь, – решимость наполнила голос Тэхена. – Если оковы питаются забвением, значит, чтобы их разрушить, нужно вернуть память. Восстановить ее. – Это был бы самый трудный путь. Путь в сердце нашей коллективной боли, наших ошибок, нашего горя. Но если ты прав... – он обвел рукой полки. – В самой дальней части этой библиотеки, за свитками, что хранят имена давно забытых вождей, есть то, что называют «Хроники Калимдора». Никто не мог их прочесть, потому что они требовали не только глаз, но и сердца, способного чувствовать эхо прошлого. Возможно, ты... ты сможешь... Тэхен решительно кивнул. Вековая усталость Скалдора, казалось, немного отступила, сменившись едва различимым трепетом надежды. – Покажи мне, – сказал Тэхен, и его голос, обычно мягкий, сейчас звучал твердо и уверенно. Скалдор молча развернулся и двинулся вглубь библиотеки. Его шаги по-прежнему были бесшумны, но Тэхен чувствовал за ними не пустоту, а предвкушение. Они шли по узким проходам между бесконечными рядами полок, где пыль веков толстым слоем лежала на корешках книг, а воздух был тяжелым от запаха старой бумаги и забвения. Чем дальше они заходили, тем темнее становилось, и даже призрачный свет, проникающий откуда-то сверху, не достигал этих дальних уголков. Наконец, они остановились перед стеной, которая казалась сплошным нагромождением свитков. Они были ветхими, пожелтевшими, и Тэхену показалось, что он слышит их тихий шелест, словно вздохи давно ушедших голосов. – Здесь, – прошептал Скалдор, указывая на нишу, скрытую за особенно плотным занавесом из свитков. – Свитки, что хранят имена забытых вождей. Их никогда не читали, потому что никто не помнил, кто эти вожди. Тэхен осторожно раздвинул свитки, и за ними обнаружил не еще одну полку, а небольшое, затемненное пространство. В центре его стоял низкий, грубо обтесанный каменный постамент. На нем покоилась не книга и не свиток, а нечто совершенно иное. Это был неровный многогранный кристалл размером с голову, темный и непрозрачный, словно застывшая ночь. Он не излучал света, но казалось, поглощал его, делая воздух вокруг себя еще плотнее. – Хроники Калимдора, – произнес Скалдор, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на благоговение, смешанное с древней болью. – Никто из нас не мог заставить его открыться. Он... мертв для нас. Тэхен медленно подошел к постаменту. Он протянул руку, и в тот момент, когда его пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности кристалла, по телу пробежал мощный электрический разряд. Это было не больно, но ошеломляюще. Кристалл мгновенно вспыхнул изнутри, испуская пульсирующее глубокое синее свечение, которое осветило их лица. Из кристалла хлынул поток образов, звуков, ощущений. Тэхен почувствовал, как его сознание расширяется, вмещая в себя тысячи лет чужого опыта, чужих воспоминаний. Он увидел мир, который был до вулкана. Мир, полный сияющей магии, высоченных, парящих городов и существ, подобных Эйзарам, но гораздо более ярких, сильных, свободных. Он увидел их гордость, их стремление к познанию, их эксперименты с самыми глубокими силами бытия. В отчаянной попытке спастись, спасти свою реальность, они приняли ужасное решение. Образы схлынули так же внезапно, как и появились, оставив Тэхена тяжело дышать, с глазами полными слез и шока. Омега отшатнулся от кристалла, который снова стал темным и непроницаемый. – Что... что ты увидел? – голос Скалдора дрожал от предвкушения и страха. Тэхен поднял на него глаза, и в его взгляде была не только горечь, но и вновь обретенная ясность. Он вкратце рассказал обо всём и о лабиринте. Скалдор медленно опустился на колени, его древнее лицо было искажено смесью ужаса и понимания. – Оковы забытья будут сняты, если ты пройдёшь лабиринт... Учитывая все, его можешь пройти только ты, но есть определённый риск... Ты можешь не выбраться из него никогда. Тэхен ничего не ответил, он убежал из библиотеки больше не глядя на духа. Петляя по тёмным коридорам омега вышел из замка на улицу, видя руины и кровавое солнце на небе. Если они были внутри вулкана – то небо иллюзорное. Что скрывалось под личиной омега не знал. Хотелось разрыдаться. Спускаясь по каменным лестницам, Тэхен сел и позволил себе наконец-то почувствовать весь спектр ужаса. Слезы хлынули, жгучие и безудержные, смешиваясь с пылью на щеках. Он сжался, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающиеся на части остатки своей души. Ужас был всеобъемлющим, парализующим. Оковы забытья... Неужели он навсегда останется в плену. Мысль об этом была невыносимой. Выбора не было. Или он рискнет всем, или потеряет свою семью, всех навсегда, потеряет себя. Воздух казался густым, пропитанным пылью и отчаянием. Кроваво-красное солнце, фальшивое и угрожающее, висело над руинами, словно насмехаясь над его безысходностью. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, в этом огромном, мертвом мире, созданном из обмана и чужой магии. Медленно, дрожащими руками, он вытер слезы. Горечь никуда не делась, но к ней примешалось что-то новое – упрямая, стальная решимость. Если лабиринт – это единственный путь, если только он может его пройти, то так тому и быть. – Отец, – тихо прошептал Тэхен, вспоминая Намджуна. – Ты всегда говорил, что я упрямый и добьюсь своего рано или поздно. Ты всё еще веришь в меня? Ответа не последовало. Замок казался еще более зловещим в свете иллюзорного неба.С этими невесёлыми мыслями, Тэхен смотрел на сорняк, который рос на лестнице. И услышал детский смех. По лестницам словно маленькие, живые искорки, резвясь поднимались трое детей. Их волосы напоминали языки пламени – от ярко-оранжевого до глубоко-красного, словно светящиеся изнутри. Глаза горели янтарным светом, как угольки, а кожа бледно-оранжевого, почти персикового оттенка, местами едва заметно мерцала. Тэхен внимательно смотрел, как они поднимаются. Малыши в свою очередь тоже смотрели на него во все глаза. Когда они сравнялись, Тэхен с улыбкой протянул руку, и один из малышей, самый маленький, смеясь, потянулся к нему своими крошечными ручками. Другие детишки столпились вокруг, их любопытные взгляды были прикованы к гостю из другого мира. Один из них потянул его за край одежды, другой попытался дотронуться до его белых волос. Воздух был наполнен их звонким смехом и радостными возгласами, создавая удивительный контраст с вековой тишиной, царившей здесь до недавнего времени. Радость длилась недолго. Вышла Эйзарка и на незнакомом языке что-то сказала детям. Рядом с ней стоял Эйнар. Когда дети побежали к ней. Правитель Калимдора вышел к омеге. – Уже познакомились с моими детьми, отрадно. Видимо вы им понравились,– Эларон был более приветлив, чем во время аудиенции. – Ваше высочество, – склонил Тэхен голову. – Да, они очень любопытны. – Скалдор сообщил о вашем открытии, – строго перешёл к деле Эларон. Тэхен кивнул. – Что вы решили? – У меня ведь нет выбора, не так ли? Эларон кивнул. – Если есть шанс, мы должны его использовать, в конце концов, у нас магический уговор, – подтвердил Эйнар, и его янтарные глаза, такие же, как у детей, но лишенные их невинности, казалось, пронзали Тэхена насквозь. – Магический уговор - не просто слова. Наша свобода, наше возвращение к истинному солнцу и зелени, зависят от твоего успеха. Ты единственный, кто может пройти этот путь, мы уже давно в забвении. Сердце Тэхена сжалось от этих слов. Он нес на своих плечах судьбу целого народа, заточенного в этом мёртвом мире. От осознания масштаба ответственности перехватило дыхание. Тэхен не знал, что творится в Мэите, но чувствовал, что ничего хорошего. – Значит... если я не справлюсь, вас окончательно поглатит забвение? – его голос был едва слышен, лишь шепот, унесенный пустым ветром. Лицо Эларона стало еще более суровым. – И не только мы. Забвение поглотит и тебя. Вот почему этот риск... он абсолютен. Но и награда... она бесценна. Тэхен медленно перевел взгляд на детей, которые теперь играли у ног Эйзарки, их огненные волосы сияли в багровом свете. Их звонкий смех, такой живой и беззаботный, был разительным контрастом с мрачными словами правителя. Ради них, ради их будущего, ради всех, кто потерял себя в забытьи, он должен был рискнуть. И если так и не вернётся, хотя бы будет знать, что сделал все, чтобы вернуться. Ужас никуда не делся, но он не отступит перед лицом неизбежности и необходимости. – Когда мне нужно будет идти? – спросил Тэхен, и в его голосе прозвучала новая, твердая нотка. Эларон кивнул, словно ожидая этого вопроса. – Когда лабиринт впустит тебя. Но тебе нужно подготовиться. Отдохни. Соберись с мыслями. Скалдор поможет тебе с тем, что ты должен знать. Тэхен лишь кивнул в ответ, чувствуя, как вес всего мира опускается на его плечи. Он последний раз взглянул на детей, их смех все еще эхом отдавался в пустынном воздухе. Было досадно ощущать столько усталости. Единственное, что Тэхен желал –спрятаться, как в детстве за спиной отца и никто его никогда не достанет. С этими мыслями, тяжелым грузом лежащими на сердце, он развернулся и направился обратно к замку. *** *** – Твой план сработал в итоге, – признал Кирам. Оба стояли на верхней палубе корабля, глядя на лазурное море. – Вот бы нам давали еще нормально двигаться, – буркнул Юнги, обиженный на Хосока, который упёк его наверху, словно в башне, и никому не давал и близко подниматься наверх. Кирам улыбнулся. – Никогда не видел, чтобы так отчаянно кого-то любили... – Я сам до сих пор в шоке от этого, – буркнул омега. Вначале их путь лежал через земли, где солнце еще ласково греет кожу, а небо расцветает оттенками бирюзы и лазури. Там текут полноводные реки, их воды чисты и прохладны, питая пышные леса и плодородные долины. Воздух был наполнен ароматами цветущих растений, влажной земли и свежего хлеба. Кланы, живущие на юге, носили легкие яркие одежды из хлопка и льна, их лица были открыты и улыбчивы. Дети беззаботно плескались в ручьях, а караваны останавливаливались у оазисов, чтобы напоить животных и наполнить бурдюки. По мере продвижения пейзаж начал меняться. Небо стало бледнее, цвета тускнее. Реки мелели, обнажая каменистые берега. Воздух стал суше, в нем появилось легкая пыль, не то от дороги, не то как предвестник чего-то более зловещего. Растительность редела на глазах, зелень приобрела болезненный, желтоватый оттенок. Колодцам требовалось больше времени, чтобы наполниться, а вода в них была уже не так чиста. Кланы здесь были более замкнутыми, одежды практичнее, цвета приглушеннее – песочные, землистые, выцветшие синие. На лицах читалось настороженность. Они ценили воду больше, носили с собой фляги. Звучали страшные сказки, но в них уже чувствовался отголосок правды. Граница с Пепельными Островами часто была резкой и жестокой, словно невидимая стена, разделяющая миры. Это был глубокий, черный каньон, через который перекинут горный перевал, где последние деревья стоят обугленными скелетами, а за ними открывается бездонная серая пустота. Кирам и Юнги почувствовали, как в горле пересохло и стало жарко. Чонгук вместе с Кахиром и Хосоком с тревогой наблюдали за происходящим. Воздух поменялся окончательно. Он стал сухим, пронизывающим, с едким запахом серы и тлена, с привкусом горечи и металла. Небо над головой – вечное свинцовое покрывало, сквозь которое солнце пробивалось лишь бледным, болезненным пятном, словно рана. Тишина, прерываемая лишь завываниями ветра, поглощала все звуки. На границе, вода умерла окончательно. Было тихо, только балки корабля скрипели под ногами. Мутный ручей, стекающий с гор, был ржавого цвета. Не было никаких признаков жизни, ни колодцев, ни озер – только потрескавшаяся земля и редкие отравленные лужи, в которых отражалось серое небо. Въехав в глубокий черный каньон, они погрузились в еще более плотную тишину, прерываемую звуками корабля и редкими порывами ветра, несущего запах серы и отчаяния. Чонгук, цепляясь за перила, чувствовал, как сухость проникает под кожу. Ему казалось, что каждый вдох здесь — это вдох яда, и сердце сжималось от мысли о Тэхене. Омега, привыкший холоду и журчанию чистых ручьев, мог ли он выжить в этом аду? Эта мысль пронзала его больнее любого физического недомогания. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Ты жив. Ты должен быть жив. Я найду тебя, – твердил он себе, заставляя дышать ровно. Кахир положил ему руку на плечо. В его глазах читалось понимание и невысказанное сочувствие. Он тоже знал, каково это – искать кого-то в бездне отчаяния. Наверху, Юнги, прижавшийся к перилам верхней палубы, вздрогнул. Хосок, не отрывая взгляда от бездны впереди, словно почувствовал это. Он держал Юнги наверху не только из-за своей безумной любви, но и из-за опасности, которая подстерегала за пределами защитного этажа. И все же, видеть этот ужас в глазах омеги было невыносимо. Вода закончилась. Спускаясь с корабля Чонгук посмотрел на пустынные земли и покомандовал: – Не разделяться, мы не знаем, с чем столкнёмся... Воины кивнули. Хосок и Кахир окружали омег, они побоялись оставить их на корабле. На суше было много костей животных. Земля под ногами была не просто сухой – она хрустела, как старые кости, отражая мертвенный пейзаж. Воздух, до этого казавшийся тяжелым, теперь облегал их, оседая на языке горьким привкусом. Впалые глазницы черепов животных, разбросанных повсюду, казалось, следили за каждым их шагом. Это были не просто отдельные скелеты, а целые поля выбеленных временем останков, словно гигантское кладбище, где смерть правила безраздельно. Среди них виднелись следы огромных неведомых хищников – глубокие борозды в затвердевшей грязи, отпечатки лап, что не принадлежали ни одному знакомому зверю. Каждый шаг был мукой, но Чонгук не позволял себе поддаться отчаянию. Его взгляд метался по горизонту, ища хоть какой-то знак, любую зацепку, что могла бы привести его к Тэхену. Он чувствовал, как горло пересыхает, но мысль о Тэхене, возможно, страдающем от жажды где-то здесь, была невыносимее собственного дискомфорта. Юнги держался близко к Хосоку, его тело дрожало не только от холода, но и от необъяснимого ужаса, который витал в воздухе. Хосок обнимал его крепче, ощущая, как напрягаются мышцы омеги. Он знал, что страх Юнги был не беспочвенным – эта земля дышала смертью. Эриф шел чуть впереди, его острый взгляд сканировал местность, ища признаки опасности или, напротив, чего-то полезного. Он поднял руку, указывая на что-то вдалеке. – Смотрите, – прохрипел он, его голос был словно шелест листьев. – Провал. Вскоре они наткнулись на нечто, что заставило их остановиться. Посреди мертвой равнины зиял огромный провал, будто земля раскололась от чудовищного удара. Из него доносился слабый, но отчетливый запах... воды. И чего-то еще – чего-то гнилостного, но при этом странно притягательного. В тот же миг, когда Чонгук сделал шаг к провалу, из его глубин донесся низкий, утробный рык. Не звериный, не человеческий. Это был звук самой бездны, полный древней злобы и голода. Земля под ногами задрожала. Трещины на поверхности расширились, и из провала вырвался столб черного, едкого дыма, от которого защитные маски, если бы они их имели, не спасли бы. Воины инстинктивно выхватили оружие. Хосок задвинул Юнги за спину, закрывая его своим телом. Чонгук замер, его инстинкты вопили об опасности. Рык повторился, на этот раз ближе, и из клубов дыма показался силуэт. Нечто огромное, медленно поднимающееся из недр земли, освещенное лишь тусклым, болезненным светом, пробивающимся сквозь вечную мглу. Силуэт обрел форму, жуткую и невообразимую. Это было нечто, сотканное из самой смерти и разложения. Массивное тело, покрытое жесткой, словно окаменевшей кожей, цвета высушенной грязи и старой крови. Из-под нее местами проступали белесые кости, образующие подобие панциря или наростов. Голова, лишенная шеи, была огромным, приплюснутым черепом с двумя глубокими впадинами, в которых горели два болезненно-желтых, пульсирующих огонька – глаза. Из пасти, больше похожей на трещину в камне, торчали острые, как обломки костей, зубы. Огромные трехпалые конечности, заканчивающиеся толстыми, тупыми когтями, медленно вытягивались из провала. Запах гнили и серы усилился, обжигая ноздри. Сердце Чонгука сжалось от ледяного ужаса. Его инстинкты вопили бежать, спрятаться, спасти свою стаю, но мысль о Тэхене перебивала все. Если это чудовище обитает здесь, то мог ли Тэхен столкнуться с ним? Кулаки сжали рукоять меча, пока костяшки не побелели. Хосок прижал к себе омегу, словно пытаясь оградить от всего мира. Его взгляд, полный решимости, не отрывался от чудовища. Кахир, хоть и был опытным воином, невольно отшатнулся. Его лицо побледнело. – Это не зверь, – прохрипел он, его голос был едва слышен. Они сами не понимали, что это за существо. Чудовище наконец полностью выбралось из провала, его огромная тень накрыла их. Рык, теперь усиленный, сотряс землю, заглушая все остальные звуки. Из его пасти, похожей на зияющую рану, вырвался сгусток той же черной, едкой субстанции, что поднималась из провала. Он упал в нескольких метрах от них, мгновенно разъедая затвердевшую грязь, оставляя шипящую, дымящуюся воронку. Тварь медленно повернула свою уродливую голову, и болезненно-желтые огоньки ее глаз остановились на них, словно оценивая добычу. В ее немом взгляде читались лишь безмерный голод. — Назад! — прорычал Чонгук, и, несмотря на дрожь в голосе, каждое слово прозвучало властно. — Живо! Он сам рванулся обратно, инстинктивно перехватывая инициативу, и призвал магию земли. Если они не отвлекут тварь, она растерзает их поодиночке. Кахир мгновенно занял позицию рядом с Чонгуком, концентрируя мертвую воду, готовясь к отпору. Эриф, словно растворившись в воздухе, поднял град камней, обрушивая их на чудовище. Хосок крепко прижал голову омеги к своей груди, пытаясь оградить от жуткого зрелища. Юнги сопротивлялся, но альфа был непреклонен. Тварь не стала медлить. С глухим, сотрясающим землю топотом, от которого вибрировали внутренности, она ринулась на них. Ее массивное тело набирало скорость с каждым шагом, и воздух вокруг нее задрожал, сгущаясь от источаемой силы. Болезненно-желтые глаза-угольки пылали все ярче, и из пасти вновь вырвался сгусток черной, едкой субстанции. Чонгук резко рванул в сторону, утягивая за собой Кахира. Зловонная субстанция с шипением ударила в то место, где они только что стояли. Задымилось, и камни под ногами начали плавиться, оставляя жуткие, разъеденные кратеры. — Не дайте себя задеть! Кахир, осторожнее с водой! — крикнул Чонгук, отступая. Он мгновенно осознал: прямая атака бесполезна. Их единственным шансом было отвлечь тварь и бежать. Эриф поднял из песка плотный едкий туман, перекрывая чудовищу видимость. Кирам присоединился к Кахиру, сложив руки в сложный магический жест. Мертвая вода, хоть и с видимым трудом, поднялась в воздух мелкими, мерцающими каплями, устремляясь к чудовищу. В ответ чудовище ударило по земле, и сеть трещин, похожая на паутину, расползлась по затвердевшей грязи. Еще один рык, теперь более низкий и угрожающий, вырвался из его пасти, сотрясая воздух. Эрифа чуть не зацепило, но он снова растворился в воздухе, выныривая из плотной пелены и вновь исчезая в ней. — Бежим! — повторил Чонгук, отступая и готовясь прикрыть их отход. — Хосок, Юнги, быстрее! В то же время Данке возводили земляные стены, призывая тяжелые валуны, чтобы хоть как-то замедлить неумолимое чудовище. Чудовище не отставало. Оно было медлительным, но его поступь была неумолима, а тень накрывала их, словно смертный саван. Каждый его шаг сотрясал землю до самых костей, и запах разложения и серы становился невыносимым, проникая в легкие, вызывая мучительную тошноту. Чонгук и Кахир отступали спиной вперед, готовые в любой момент отразить удар или увернуться от очередного плевка кислоты. В этот момент, когда смерть дышала им в затылок. Стены из земли, возведенные Данке, оказались лишь временной преградой. Чудовище не замедлило ход. С глухим треском оно пробило первую преграду, словно та была сделана из картона. Куски затвердевшей грязи разлетелись в стороны, обнажая его массивное, покрытое наростами тело. Его рев стал еще громче, эхом отражаясь от невидимых стен подземелья, и новый сгусток кислоты полетел в сторону отступающих. Чонгук, не дожидаясь, когда яд достигнет цели, резко дернул Кахира за собой, бросаясь в ближайший проход, который еле виднелся в полумраке. Это был не столько проход, сколько узкая расщелина в скале, достаточно широкая для одного существа. От нее веяло затхлым, но не таким едким запахом, как от чудовища. – Сюда! Быстрее! – крикнул он, почти толкая Хосока и Юнги вперед. Хосок, тяжело дыша, протиснулся в расщелину. Юнги за ним. Тело омеги обмякло, он чуть не потерял сознание от переизбытка ужаса. Хосок разговаривал с ним, не позволяя отключиться. Кахир и Кирам, прикрывая отход, ударили мертвой водой по чудовищу. И это единственное, что действовало. Затем юркнули следом за остальными, когда чудовище уже почти настигло их, его лапа скребнула по краю расщелины, осыпая их камнями. Внутри было темно и тесно. Воздух стал плотнее, тяжелее, но не таким зловонным. Они продвигались на ощупь, слыша позади себя глухие удары и рев чудовища, пытающегося пробиться сквозь узкий вход. Чонгук, собрав остатки сил, попытался обрушить свод расселены, призывая к магии земли. Камни заскрежетали, но свод держался крепко. Лишь несколько мелких камней осыпались вниз, создавая небольшую преграду. Снаружи раздался яростный, разочарованный рык, и земля под ними содрогнулась от очередного удара. Они двинулись глубже, в полную темноту, где каждый шаг был риском. Чонгук выставил вперед руку, призывая слабое, мерцающее свечение из земли, чтобы осветить путь. Свет выхватил из мрака влажные стены, покрытые слизью, и неровный пол, усыпанный острыми осколками. Запах разложения хоть и ослаб, но сменился другим – запахом сырой земли, плесени. Они продолжали идти, слушая, как звуки чудовища постепенно стихают позади, сменяясь лишь их собственным прерывистым дыханием и стуком сердец. Но облегчения не было. Впереди их ждала лишь неизвестность, ведущая, возможно, к Тэхену, а возможно, к еще большей бездне. Облегчение, если его можно было так назвать, было мимолетным. Воздух в этом узком пространстве был не только тяжелым, но и казался каким-то давлением, обволакивающим и проникающим под кожу. Стены были не просто влажными, а будто покрыты тонкой светящейся слизью. Призываемое зеленое свечение от ладони Чонгука стало тусклее, будто сам воздух поглощал его сияние, и лишь с трудом пробивался сквозь плотную тьму. – Юнги, как ты? – спросил Чонгук, обернувшись. Юнги лишь слабо кивнул, его глаза были широко распахнуты, но в них, казалось, появилось чуть больше осознанности. – Он держится, – ответил Хосок, его голос был напряжен, но тверд. – Но ему нужен покой. – Здесь нет покоя, – пробормотал Кахир, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Чонгук кивнул. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Это место не просто древнее – оно живое, но какой-то извращенной, гниющей жизнью. Они продвигались медленно, осторожно. Расселина то сужалась, заставляя их протискиваться боком, то расширялась, открывая небольшие ниши, заполненные чем-то, что Чонгук не хотел рассматривать в тусклом свете. Неровный пол, усыпанный осколками, сменился скользкими, гладкими выступами, похожими на грубо вырезанные ступени, ведущие куда-то вниз. – Как думаете, есть выход отсюда? – прошептал Кирам, почти прилипший к спине Кахира. – Надеюсь, но останавливаться нельзя... Они потеряли нескольких данке. Те шли следом, охраняя тыл. Сверху пролетела птица с горящими глазами. Она с высоты наблюдала, как по узкой щели двигаются фигуры. – Замечая птицу, – Кахир потребовал, – не двигайтесь, мы не знаем, какие твари здесь обитают. Пришлось вынужденно остановиться. Ведь они сами не знали, что их ждёт впереди. Дорога до выхода была еще далеко, выдержат ли они, никто не знал... *** *** Нилэ стоял перед холодным изваянием сына, которого безвременно поставили посреди клана вместе с эльфом. Вериды пряталась в домах, топили печки, спасались от холода. Один Нилэ, как неприкаянный стоял в центре клана, и смотрел на своего сына, который погиб. Андир его выгнал из дома за то, что он защищал Йорана. Впрочем, омеге было все равно. Ведь жизнь потеряла смысл. Его сын, прекрасной, как первые лучи солнца, больше не улыбнётся. Больше не будет радовать его глаза. Омега заплакал и сел на колени перед сыном. – Разве был он достоин твоих страданий? – шептал тихо омега. – В тебя были влюблены все, а что с тобой в итоге, сынок? Холодный камень отзывался ледяной болью сквозь тонкую ткань одежд, но Нилэ не чувствовал ее. Он видел лишь застывшее лицо своего сына, такого молодого, такого невинного. Слезы катились по щекам, смешиваясь с грязью и пылью, что налипли на его изгнанную одежду. Его голос был лишь шепотом, потерянным в завываниях ветра, что проносился над кланом, разнося запах дыма из топящихся печей и, казалось, запах смерти. В памяти всплывали обрывки счастливых дней: смех сына, его звонкий голос, тепло его объятий, когда он прижимался к нему, ища утешения. Он видел его не таким, каким тот находился сейчас – безжизненным и чужим, а живым, полным света, с глазами, в которых плескались звезды. – Мой свет... Моя радость... – шептал Нилэ, прижимаясь лбом к омеге. – Почему ты не послушал меня? Никто не подходил. Вериды, укрывшиеся в своих домах, лишь изредка выглядывали из окон, их лица были бледны от страха и презрения. Они боялись не только холода, но и гнева Андира, который уже показал свою непреклонность, выгнав Нилэ за то, что тот осмелился заступиться за предателя. Андир... его гнев был холоднее самого мороза. «Он выбрал не клан, а свою погибель», – так сказал Андир, когда вышвыривал Нилэ за порог. Омега обхватил плечи руками, сгорбившись перед телом сына, словно пытаясь укрыть его от всего мира, от холода и осуждения. Он был одинок, как никогда прежде. Жизнь действительно потеряла смысл. Что теперь? Куда идти? Смысла не было ни в чем: ни в еде, ни в тепле, ни в завтрашнем дне. Он просто хотел остаться здесь, пока мороз не заберет и его, чтобы наконец присоединиться к своему мальчику. Чимин шёл с Шереей домой. Они были у священного дерева, молились о милосердии для всего клана. Увидев Нилэ, Чимин подошёл с сочувствием глядя на своего друга. – Нилэ, простудишься ведь... Убитый горем омега застыл, а потом медленно повернулся к Чимину. – Разве имеет хоть что-то значение? – безжизненно прошептал Нилэ. Чимин обнял его. – Мне жаль... – Спасибо, – сдерживаемые слёзы омеги снова потекли по щекам. Чимин хотел ещё что-то сказать, но не нашёл слов. Нилэ отвернулся к сыну, больше ничего не говоря. Когда омега подошёл к Шерее, они продолжили путь к особняку. – Не стоило тебе подходить, – выпуская кольца дыма, сказала Шерея. – На сердце и так тяжело у него.. – Когда они были маленькими и играли с Чонгуком, никто из нас не знал, что однажды Йоран сотворит такое. Чонгук любил его... – Он утащил за собой мою ученицу! Лоя была одной из лучших, и где она сейчас? – Их уже нет... Не гневай Богов, бабушка, – прошептал Чимин. – Куда уж больше! – недовольно кутаясь в меха ответила Шерея. Чимин и Шерея вошли в большой, хорошо освещенный зал особняка, где потрескивал огонь в огромном очаге. Запах трав и сушеных ягод наполнял воздух, но Чимин не чувствовал тепла. Его сердце ныло от увиденного. — Ты слишком мягок, Чимин, — сказала Шерея, снимая меховую накидку и передавая ее служанке. — Милосердие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не сейчас, когда наша гибель близка. Чимин подошел к очагу, протягивая руки к пламени. — Нилэ сломлен, я не могу по-другому. Шерея подошла ближе, ее лицо, освещенное огнем, выглядело суровым, но в глазах мелькнула тень усталости. — Йоран предал нас. Предал саму суть клана. И Нилэ защищает его. Он слеп, если не видит очевидного. — Я понимаю, что Нилэ потерял сына! — голос Чимина дрогнул. — И что он защищает его, потому что любит. — Любовь не должна затмить взор, Чимин, — Шерея покачала головой. — Йоран связался с проклятием и сам стал причиной своей погибели. Он открыл холоду путь. Духи предков молчали при молитве. Им стыдно за нас. Чимин отвернулся, словно пытаясь скинуть с себя тяжесть слов ведьмы. Шерея вздохнула, присаживаясь на низкую скамью у очага.Чимин молчал, обдумывая ее слова. Но даже это не уменьшало боли за друга. — И что теперь будет с Нилэ? — спросил он тихо. Шерея пожала плечами. — Андир изгнал его из дома. Ему некуда идти. Он не выживет один в такой мороз, — прошептал Чимин, глядя в огонь, словно видел в нем образ бредущего по снегу Нилэ. — Значит, такова его судьба, — сухо ответила Шерея. — Он должен был подумать об этом, прежде чем ставить свою боль выше блага клана. Чимин не мог согласиться, но и спорить не стал. Он знал, что Шерея права с точки зрения выживания клана. Но его сердце всё равно болело. Он думал о Йоране, который когда-то играл с Чонгуком, о их смехе, о невинности, которая была потеряна. И о Нилэ, который теперь был лишь тенью. Он вдруг вспомнил, как Йоран, будучи совсем маленьким, однажды принес ему камень, на котором, по его словам, были нарисованы звезды. «Это для тебя, звёзды так же светятся, как и ты», — сказал он тогда. Омега сжал кулаки. Нельзя было просто так отвернуться от тех, кто сломлен. Нельзя было позволить гневу и страху поглотить всё, вот только, кто его послушает... *** Нилэ брел сквозь снежную бурю, которая поднялась с наступлением ночи. Ветер хлестал его по лицу, снег залеплял глаза, но он продолжал идти, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Он не знал, куда идет, просто подальше от клана, подальше от боли. Его тело онемело, он почти не чувствовал ног, но что-то внутри, какой-то огонек, не давал ему сдаться. Он упал в очередной раз, и на этот раз не смог сразу подняться. Темнота начала затягивать его, обещая забвение. Но сквозь завывания ветра ему показалось, что он слышит что-то… пение? Или это просто ветер играл с его разумом? Омега приподнял голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Вдалеке, сквозь пелену снега, мелькнул тусклый свет. Поднимаясь и стряхивая снег, Нилэ устремился к воротам, больше в этом клане ему делать было нечего... *** *** Они шли между расселины долго, чувствуя жажду и голод. Юнги,то ли дело, чуть не подал в обморок из-за жары. Омега в очередной раз споткнулся, и Хосок, крепко державший его под локоть, едва успел подхватить, не давая ему рухнуть на раскаленную землю. Глаза Юнги были полуприкрыты, губы потрескались, а дыхание стало прерывистым и поверхностным. Ледяная магия, что всегда дарила ему силу и прохладу, сейчас словно превратилась в тяжелый, тающий груз, высасывающий последние силы. — Юнги, — голос Хосока прозвучал хрипло, но с такой нежностью, что даже в полузабытьи омега почувствовал тепло. — Терпи. Еще немного. Альфа позволил Юнги опереться на себя всем весом. Его собственная кожа горела от солнца, но Хосок не смел отпустить. Он чувствовал, как слабеет омега, и сердце сжималось от почти панического страха. Привыкший к силе и стойкости Юнги, Хосок видел, как тает обычно непробиваемый омега. Наконец, они достигли узкого, но глубокого выступа в скале, где царила хоть какая-то тень и чувствовалась небольшая прохлада, словно сама земля выдыхала облегчение. Хосок аккуратно опустил Юнги на землю, прислонив его спиной к холодному камню. Опустившись на колени рядом, альфа вытер пот со лба омеги рукавом своей рубашки. — Как ты? — Голос Хосока был полон беспокойства. Юнги лишь покачал головой, слишком слабый, чтобы говорить. Его глаза были закрыты, и альфа почувствовал, как падает его собственный дух. Он достал свою флягу — в ней оставались всего пара глотков воды, но он не раздумывая поднес ее к губам Юнги. — Выпей. Всё. Юнги открыл глаза, в его взгляде читалась вина, но он не мог отказаться. Драгоценные капли воды медленно стекали по его горлу, принося мимолетное облегчение. Хосок наблюдал за ним, его взгляд был полон нежности и решимости. Когда фляга опустела, Юнги попытался отвернуться, но Хосок мягко притянул его к себе. Он обвил руками его талию, прижимаясь всем телом. Омега смущался и пытался оттолкнуть его. — Сейчас не время для препирательства, Юнги. Вот выберемся, всё стерплю, но сейчас позволь позаботиться о тебе, — прошептал Хосок, зарываясь носом в его влажные волосы. — Я сделаю все что угодно, лишь бы ты был в порядке. Ты только держись. Хосок аккуратно провел ладонью по лбу Юнги, убирая прилипшие пряди волос. Кирам держался чуть лучше, но рядом был Кахир, и он нет-нет, да искал в нем поддержку, которую альфа оказывал, хоть и не так явно, как Хосок. Чонгук держался лучше всех, хоть и был задумчив. Альфа все никак не мог смириться с мыслью, что Тэхен попал на этот остров. Эриф шел сзади, переговариваясь с данкэ. Они провели всю ночь в расщелине, но выхода так и не было. – Пока светло лучше чуть отдохнуть. Будем по очереди дежурить. Омегам нужен отдых, – глядя на Кирама и Юнги сказал Чонгук. Хосок был согласен. Снимая свою накидку, он постелил ее на сухую землю и помог Юнги устроиться. Кахир несколько мгновений наблюдал за этим и тоже решил помочь Кираму, но омега уже сам оборудовал себе место. Альфа чуть усмехнулся такой разнице между Юнги и Кирамом и улыбнулся омеге. Чонгук сел на камень, скрестив ноги, и устало оглядел расселину. Здесь, в тени, было чуть прохладнее, но воздух все равно оставался тяжелым и неподвижным, словно застыл в ожидании. Мысль о Тэхене была как заноза, постоянно напоминающая о себе, о том, что они могли бы быть вместе, а вместо этого он где-то один, возможно, тоже страдает от жары и жажды. Хосок и Кахир видели его отстранённость, но пытались не задавать лишних вопросов. Рука Хосока покоилась на лбу Юнги, проверяя температуру, которая, казалось, немного спала, но все еще оставалась высокой. Омега спал беспокойным сном, вместо подушки лёжа на его коленях. Ледяная магия, что была его сутью, сейчас, лишенная источника, высасывала из него последние соки, заставляя тело гореть изнутри. Хосок чувствовал это, чувствовал, как его собственная сила немного облегчает состояние Юнги, и это было единственное, что сейчас держало его на плаву. Кахир, сидящий чуть поодаль, смотрел на Кирама. Омега свернулся калачиком, уткнувшись носом в колени, и дышал ровно. Он был силен, это Кахир знал. И хотя он не бросался к нему с такими же отчаянным желанием защитить,как Хосок Юнги, его присутствие было не менее крепкой опорой. Между ними не было такой явной нежности, но чувствовалась глубокая, спокойная привязанность. Кахир просто сидел рядом, его взгляд был сосредоточен на Кираме, готовый в любой момент прийти на помощь. Сам альфа на время забыл о своих страданиях отставляя для более спокойных времён. Рядом с Кирамом было легче. Альфа не знал и не хотел знать, что между ними происходит. Главное, что Кирам был рядом. Несколько часов пролетели незаметно. Солнце сместилось, и тонкие лучи начали проникать даже в их убежище, напоминая о неумолимом течении времени. Чонгук осторожно разбудил одного из воинов, передавая ему дежурство, а затем подошел к спящим разбудив всех. Хосок не спал, а сидел с закрытыми глазами. Когда омега слегка пошевелился, альфа тихо спросил: — Как ты? Омега открыл глаза, и Хосок увидел в них проблеск сознания. — Лучше… — хрипло прошептал он, но голос все еще дрожал от слабости. — Эта расселина не может быть бесконечной, – уверенно ответил Чонгук. Эриф, который до сих пор молчал, вдруг поднял голову. — Я что-то чувствую, — сказал он, его голос был тих, но в нем прозвучала новая нотка. — Очень слабо, но… кажется, впереди есть движение воздуха. Возможно, там, где заканчивается расселина, или есть какое-то ответвление. Чонгук благодарно кивнул. — Воздух всегда ищет выход. Если есть движение, значит, есть и путь. Но вода… вода здесь – это чудо. — Значит, будем искать чудо, — решительно заявил Хосок. Он помог Юнги подняться. К ним подошёл Кирам, проверяя акупунктурные точки на переносице омеги. – Что с ним? – внимательно посмотрел на омегу Хосок. – Все не так плохо. Энергия циркулирует хорошо, ему незнаком этот климат, поэтому и плохо себя чувствует. Вдобавок голод и обезвоживание. – Ты уверен? – спросил Чонгук. – Выглядит бледнее, чем до сна. – Чонгук, – покачал головой Кахир. – Он не целитель, и с точностью сказать не сможет. Альфа кивнул ему и сказал: – Пора в путь. Стены расселины смыкались, становясь всё уже и выше, поглощая остатки дневного света. Каждый шаг отдавался глухим эхом в мертвой тишине, нарушаемой лишь шорохом обуви по камням и тяжелым дыханием. Эриф шел впереди, его голова была слегка запрокинута, а глаза прищурены, словно он не видел, а слышал потоки воздуха, направляя их по лабиринту скал. Его шаги были легкими и бесшумными, почти не оставляя следов на пыльном полу. Чонгук следовал за ним, внимательно вглядываясь в мерцающие тени, его рука инстинктивно покоилась на рукояти меча. Чем дальше они продвигались, тем сильнее становился едва уловимый ветерок, который Эриф уловил ранее. Он превратился в постоянный, хоть и слабый, сквозняк, несущий с собой прохладу и едва заметный запах влаги. Сквозь свист ветра начал пробиваться другой звук – неясный, но настойчивый, словно далекий шепот, переходящий в тихое журчание. Надежда вспыхнула в сердцах каждого, давая новые силы. Расселина начала расширяться, стены отступали, и впереди показался тусклый, но ощутимый проблеск света. Он был не солнечным, а каким-то иным, мягким и рассеянным. Эриф замедлил шаг, а затем остановился, жестом указывая вперед. — Здесь, — прошептал он. — Движение воздуха очень сильное. И… кажется, я чувствую воду. Чонгук кивнул и, сжав зубы, двинулся вперед, остальные следовали за ним. Еще несколько десятков метров, и они вышли в огромную, круглую пещеру, где воздух был прохладнее и свежее, словно они оказались в другом мире. В центре пещеры, из-под нагромождения древних, поросших мхом камней, бил источник. Вода была не просто чистой – она светилась мягким, голубоватым светом, освещая своды пещеры призрачным сиянием. Не было ни водопадов, ни мощных потоков, лишь спокойное, непрерывное биение жизни, поднимающееся из недр земли. Вокруг источника зеленели мхи и папоротники, каким-то чудом выжившие в этом царстве камня. После проверки Кахиром, первыми обрадовано бросились к воде данкэ, они опустились на колени и зачерпнул ладонями светящуюся влагу. Она была прохладной, почти ледяной, но не вызывала оцепенения, а, наоборот, дарила мгновенное облегчение. Они пили жадно, чувствуя, как каждая капля смывает усталость и сухость. Хосок осторожно опустил Юнги на землю возле источника. Холодная влага не только утолила жажду, но и, казалось, проникала в самые глубины его сущности, успокаивая бушующее пламя. Его бледные щеки порозовели, а дыхание выровнялось. Омега прикрыл глаза, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Кирам подошел к источнику, его глаза внимательно изучали светящуюся воду. — Это… не просто вода, — прошептал он. — В ней есть магия. Древняя, чистая… она исцеляет. – Это означает, что это место окончательно не умерло, а значит шанс, что Тэхен жив есть. Я чувствую нашу связь, более отчётливо. Юнги позволил себе маленькую улыбку. После того, что пришлось пережить, это мгновение казалось самым счастливым за путешествие. Глядя на стоявшего рядом Хосока, омега почувствовал, как сковывающий сердце лёд окончательно треснул. *** *** Дети правителя уже в открытую ходили за Тэхёном хвостиком, чему омега не возражал. Он ходил в библиотеку с ними, где дети рядом играли и дурачились. Имена у них были тоже смешные, но Тэхен не осмеливался об этом говорить, чтобы не нарушить хрупкое перемирие. Служанка, которая носила ему еду, тоже начала улыбаться. А сам правитель больше не появлялся. Омега часто общался со Скалдором, духом библиотеки, и частенько уходил в медитацию под четким руководством, пытаясь проникнуть в сознание оков забытья. Те его отвергали, считая чужеродным, но Тэхен старался изо всех сил, чтобы попасть в лабиринт и отыскать способ вернуть память Эйзаров и освободить их из запечатанного вулкана. Омега глубоко погрузился в медитацию, следуя безмолвным указаниям Скалдора. Дух библиотеки, казавшийся порой не просто собранием древних знаний, но и их живым воплощением, не говорил словами, но направлял Тэхёна потоками мыслей, образами и ощущениями. Он учил его не сражаться с Оковами забытья напрямую, а искать в них резонанс, тонкую вибрацию, что могла бы отпереть запечатанные двери. «Не силой, а созвучием», – шептал Скалдор в его разуме, когда Тэхён вновь и вновь натыкался на непроницаемые барьеры. Оковы забытья были не просто ментальными замками; они ощущались как живая, холодная сущность. Каждый раз, когда Тэхён пытался проникнуть сквозь них, его сознание отбрасывало назад с болезненным чувством отторжения. Дети, привыкшие к медитации Тэхёна, резвились неподалеку. Их смех и звонкие голоса эхом отдавались под сводами библиотеки, не мешая, а скорее создавая фон для его внутренних поисков. Они строили крепость из старых фолиантов, что Скалдор явно разрешил, ибо книги не пострадали, а лишь слегка сместились. В какой-то момент, когда Тэхён сосредоточился на поиске той самой вибрации, один из малышей, маленький эйзар по имени Каллис, споткнулся и с тихим «ой» упал, рассыпав свой клад из найденных самоцветов. Его сестра, Лира, тут же подбежала, чтобы помочь. И в этот миг, когда Тэхён почувствовал волну нежности и сострадания, исходящую от детей, что-то изменилось. Не Оковы дрогнули, но в самом Тэхёне открылся канал. Это был не вход, а скорее отражение. Он ощутил не память Эйзаров, а их боль, их отчаяние, их последнюю, безысходную мольбу, запечатанную в глубинах вулкана. Перед его внутренним взором пронеслись обрывки видений: раскаленная лава, неистово бьющая из земли, но не уничтожающая, а впечатляющая. Древние руны, вспыхивающие голубым огнем, начертанные не на камне, а на самой плоти гор. А затем – силуэты, высокие, величественные, похожие на изваяния из камня и пламени, которые медленно, беззвучно погружались в застывающее нутро горы, их глаза горели прощальным, мудрым светом. И, наконец, шепот, не слова, но чистая эмоция, пронзившая Тэхёна насквозь. Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Тэхён резко распахнул глаза, тяжело дыша. Его кожа горела, а по вискам стекал пот. Неподалеку Скалдор, который обычно был лишь смутной тенью, казалось, сгустился, его эфирные очертания стали более четкими, а бесчисленные строки на его теле мерцали тревожным светом. – Кровь Первородных... – прошептал Тэхён, пытаясь осознать увиденное. В этот момент двери библиотеки с тихим скрипом распахнулись. На пороге стоял Эйнар. Его лицо было бледным и напряженным, глаза – острыми, как клинки. Он не улыбался, не смотрел на детей, что тут же замерли, спрятавшись за старинными книжными стеллажами. Его взгляд был прикован только к Тэхёну. – Что ты видел, Аврор? – голос Правителя был негромким, но в нем звучала сталь, которую Тэхён слышал лишь однажды, в день их первой встречи. – Что ты почувствовал? Вулкан за стенами замка, казалось, ответил на эти слова. Глубокий, низкий рокот прокатился по земле, заставив книги на полках дрогнуть, а витражные окна – зазвенеть. Это был не обычный подземный гул, а звук пробуждения, предвестник того, что древние цепи, державшие Эйзаров, начали ослабевать под натиском чужой памяти и чужой воли – воли Тэхёна. Тэхён понял: правитель наблюдал. И теперь, когда Тэхён подошел так близко к истине, игра безмолвного ожидания закончилась. Истинная опасность лишь начиналась. По стенам начали вырисоваться руны, в воздухе послышался шёпот, Тэхен схватился за голову и отключился... Сознание через пламенное зарево плыло, но куда... Омега не падал. Он проваливался сквозь слои реальности, сквозь само время. Огненное зарево, окутавшее его, было не пламенем, а пульсирующей, древней энергией, настолько плотной, что казалось, она горит. Руны, что вырисовались на стенах замка, не просто светились – они были вратами, открытыми волей Тэхёна, его отчаянным стремлением к истине. Шёпот, преследовавший его, теперь превратился в какофонию голосов, одновременных и разнородных, но все они несли одну ноту – боль. Боль, запертую на эоны. Сознание Тэхёна, словно осколок звезды, пронзило эту огненную пелену и рухнуло в бездну. Это была не пустота, а измерение, созданное из чистой скорби и сдерживаемой мощи. Вокруг него клубился полумрак, рассеиваемый лишь редкими вспышками багрового света, исходящего от гигантских невидимых цепей. Эти цепи не были сделаны из металла, они были сотканы из сгустков чистого эфира, усиленного древними проклятиями. Они натягивались, издавая стонущий, скрежещущий звук, который отзывался в самой душе Тэхёна. В центре этого кошмарного пространства, прикованные этими эфирными цепями, находились души Первородных Эйзаров. Один из них, самый близкий к нему, поднял свою призрачную руку, и сквозь цепи пробился луч алого света, коснувшийся Тэхёна. Это не было прикосновением, а скорее вторжением – волна чужих воспоминаний, чужих чувств хлынула в его разум. Он увидел не картины, а пережил мгновения: падение расы, предательство, заточение в этой темнице, созданной из амбиций и страха Шинарцев, он почувствовал холод эфирных оков, жгучую боль от каждого движения, беспомощность перед неумолимой магией, питаемой верой и покорностью миллионов. Прозвучал голос, нежный, но невероятно древний, словно шёпот ветра в горах. Это был не звук, а прямое послание, сотканное из отчаяния и надежды. – Твоя память... не принадлежит этому миру. Твоя воля... не осквернена ложью. Только ты можешь разорвать цепи, если пройдёшь испытания. Пока душа передавал ему эту информацию, шёпот, окружавший Тэхёна, усилился. Руны на стенах замка пульсировали, пытаясь закрыть проход, Тэхён почувствовал, как его собственное сознание начинает рваться. Образы Эйзаров, их вековая скорбь, их безграничная сила, которую он мог лишь угадывать – всё это было слишком для его разума. Но омега вцепился в этот поток информации, в эту боль, в эту надежду, как утопающий цепляется за последний плот. И тогда, в самый последний миг, когда тьма начала поглощать его, а шёпот Эйнара превратился в оглушительный рёв, один из Первородных, самый древний, собрал остатки своей силы. Не слово, не образ, а знание – абсолютное, всеобъемлющее – хлынуло в Тэхёна. Знание о древней магии, о природе цепей. Это было не просто понимание, это было внедрение, изменение самой сути его разума. С криком, который мог слышать только он сам, Тэхён был отброшен назад, сквозь кипящее зарево, сквозь руны, которые теперь горели нестерпимым светом. Наступила тишина. Омега чувствовал, как его вышибло из собственного тела. Сознание Тэхёна медленно возвращалось, эхо последних слов голоса, что звучал будто из самой пустоты, вибрировало в его груди. Выбор был прост в своей жестокости: бороться или исчезнуть, словно тень, не оставив следа. Он поднял взгляд на парящие осколки Калимдора – не просто камни, но обломки мира, пропитанные древней магией и болью тысячелетий. Некоторые были размером с горы, другие – лишь крошечные островки, на которых еще можно было различить очертания разрушенных строений, поросших призрачными лозами. Голос хлынувший отовсюду прошептал: – Либо пройди испытания до конца либо исчезнешь в руинах времени...