Часть 11
24 февраля 2024 г., 21:58
Заснеженные деревья мелькали по бокам, а ноги ныли от выматывающих часов бега, казавшихся бесконечными. Когда они выбрались из здания, где их держали солнце было в зените, а сейчас на лес опустилась темнота, которая ощутимо усложняла их путь.
Грабовский кидал жалостливые взгляды на Марка, который эту жалость мог понять, но не принять. В голове плотно засела мысль, что как только они выберутся из леса, им срочно надо будет найти какую-то одежду для Полянского. К счастью, Юру одежды и обуви не лишили, так что сейчас ему было не то чтобы комфортно, но гораздо лучше чем его «компаньону».
Когда уже совсем стемнело, Юра решил, что с Марка хватит и резко остановившись стянул с себя куртку и молча протянул её в сторону темного силуэта. Полянский удивленно обернулся, когда из его хватки пропала теплая рука. Смеряв Грабовского нечитаемым взглядом, он принял пуховик и накинул на себя, сразу же застегнувшись по самое горло.
***
Юра был раздавлен сложившейся ситуацией. Его жизнь представляла из себя трагикомедийную повесть Чехова. Контроль, будто песок просачивался сквозь пальцы, и Грабовский терял обманчивое чувство понимания происходящего и надежду на лучший исход ситуации. Едва ли он помнил, как добрался с Марком до отдаленной от города кафешки, что пустовала, как едва не упал в обморок от осознания сложившейся ситуации. Его жизнь стремительно теряла смысл, а побег оказался самым ужасным, что с ним происходило. Марку было не лучше, он терялся в догадках, что делать дальше, утопал в адской боли и только не выл от ходьбы со сломанными ребрами в пустынном лесу. Очертания деревьев превращались в темные пятна, а Юра под боком иногда становился единственным источником тепла, которое удерживало Полянского в реальном мире. Консильери-калека и до смерти напуганный мальчишка оказались в безопасном месте только под вечер. Оставаться надолго в одном месте было нельзя, несмотря на то что слежки за ними не велось, а навязчивые мысли о возможном возвращении в бункер, о смерти женщины в нем, были слишком частыми и не давали расслабиться ни на секунду. В тот вечер Юра не знал, как быть дальше и кем теперь он станет. Он сам едва не умер, едва не потерял единственного человека, что приходился ему не родственником и был дорог. В обычное время, заметив в себе такого рода изменение, Грабовский напился бы — в этом копируя поведение отца, что часто прикладывался к бокалу игристого, но исключительно для «размышлений» — и уж после пары недель принятия спиртного, он оказался в точке, которую охарактеризовал бы как: «я влюбился или смертельно болен?». Кафе оказалось приятным пристанищем для бродяг и пьяниц. Возможно в тот вечер они с Полянским являлись олицетворением всего разом. Если бы не мужчина в поварской шапочке и фартуке, что стоял на улице, подпирая стену и выкуривая сигарету, Юра бы ни за что не догадался, что они добрались до кафе. Изношенные стены, обклеенные старыми объявлениями о пропажах домашних животных и с предложениями о работе гармонично смотрелись с тусклыми серыми и пыльными окнами. Облупленная красная краска указывала на то, что они пришли в кафе «Магнолия». Из задрыпанной колонки играл знакомый шансон, ободранные стены, облюбованные тараканами, были украшены плакатами, вырванными из порно журналов, а местные обитатели встретили их не то чтобы добрым словом… Наладив контакт со всеми «желающими», Юра понял, как был вымотан и как сильно умирал физически Марк, а ещё им было не прочь перекусить… Конечно, не лучший вариант для первого свидания, но Грабовский был более чем доволен съесть хоть что-то, а если повезет, это должна быть не уличная крыса. Загвоздка заключалась в том, что у них не было денег. Совсем не было. «Две девицы на мели» — пошутил он, предлагая услуги посудомойщика за ужин. Марк мог бы отдохнуть пока он отрабатывает еду, а после у них бы состоялся какой-никакой ужин… Только такой практики как «отработать ужин» в затасканном кафе не было, оврага клиентов не было, а рабочее место на кухне — многого стоило. Выбраться из ситуации в духе благородных рыцарей не получалось, а его собственная фантазия ограничивалась звонком отцу, который ещё не знал, что похищение произошло технически и из-за его побега… Он решил, что потом подумает над решением проблемы с отцом, что была до недавних пор самой глобальной проблемой его жизни, а сейчас уйдет на второй план, ведь сегодня самое важное для них — не умереть от голода. Денег не было, в желудке была дыра, а на руках покоился умирающий мужчина. Сейчас Юра чувствовал себя героем исторического романа, не хватало лишь доброго проходца, который поделится едой и деньгами. В данный момент единственная еда, которая ему была доступна — это крысиная отрава, раскиданная на полу. Проблема решилась сама собой, когда он выходил покурить. Не очень дальновидный мужчина, — если судить по крикам был местным учителем истории — выплюнул свой зуб на асфальт прямо Юре под ноги, обпираясь об истрепанную стену «кафе», что когда-то была ярко-жёлтой. И была ещё одним наследием советского союза, помимо слов пьяниц-алкашей, сидящих внутри, которых он породил вместе с тем, ставая обреченным на вечные упоминания и восхваления воспалёнными мозгами. Историк сполз по стене, не чувствуя ног толи от сильного удара школьника, который уже убежал, толи из-за алкоголя, ударившего в голову. Он издал сдавленный вздох и закашлялся, когда Юра стоявший поодаль решил подойти. — У вас все в порядке? — Выдохнул Юра оглядывая старый официальный костюм Историка, измазанный грязью и чьей-то рвотой. В таких костюмах ходили всю жизнь, а после ложились в гроб, но видимо именно этот экземпляр ждала другая участь. Ответом ему послужило сдавленное мычание пьяницы. Он нагнулся над ним так, чтобы видеть заплывшее лицо от длительного запоя. В нос ударил мерзкий запах перегара, который не спутаешь ни с чем другим. Характерный запах для тех, у кого скоро отвалиться печень и затрясутся руки перед тем как поднять чашку чая. По всей видимости мужик отрубился сразу же или особо не понимал, что происходит, когда беспокойные руки зашарили по карманам в поисках заветного кошелька. Он оказался во внутренней части пиджака — полупустой, потрепанный, с миллионами визиток, которые использовались как бумага для многочисленных записок этого «сумасшедшего». Грабовский подавил желание истерично рассмеяться, наткнувшись на документы этого несчастного с фотографией десятилетней давности. «Красавчик» — подумал он без доли иронии, легко откидывая ее в сторону. Сложно было идентифицировать лежащий объект, как статного и амбициозного мужчину с фотографии у которого относительно «недавно» были шикарные черные волосы, сейчас поседевшие и очаровательные ямочки на щеках. Удивительно, как же сильно меняет школа. Не чувствуя угрызений совести Юра быстро пересчитал деньги — там едва ли хватало на одну порцию, но и этого было достаточно, чтобы не упасть в голодный обморок продолжая их маленькое путешествие. В голове щелкнула воображаемая лампочка и Грабовский медленно перевел взгляд на ноги Историка. Навряд ли этот мужчина очень оскорбится и примется его искать, если Юра одолжит у него ботинки. Хотя как одолжит.скорее украдет, так же как сделал и с деньгами. Неспешно стянув сначала правый сапог, а потом и левый, парень резко выдохнул и обнаружил, что до сих пор держит кошелёк в руке. — Спасибо, мужик, — одними губами произнес Юра, возвращая кошель во внутренний карман пиджака. Сложно было сказать, что жизнь начала налаживаться, но это уже было лучше, чем ничего.***
Его потряхивало от осознания случившегося, но хуже всего другое — он не жалел, что сделал именно так, и будь у него выбор: повторить этот поступок в моменте или нет — Грабовский сделал бы точно также. Они с отцом действительно мало чем отличались. Марк молчал, не проронив ни слова с момента как Юра вернулся обратно с деньгами и обувью, которую он сразу же натянул на свои задубевшие ступни, его глаза были затянуты дымкой размышления, недопонимания и возможно некого разочарования — того, чего больше всего боялся увидеть Грабовский. Они ели пиццу — маленькую и очень маслянистую, где пожёванной жизнью зелени и майонеза больше, чем в любом другом новогоднем салате. Грабовский вспомнил, что уже ел такую: они ехали с бабушкой в стареньком троллейбусе, который трещал от лишних телодвижений и стонавшего под гнетом летнего солнца и человеческих тел. О том сколько денег при экономии свежих продуктов на таких пиццах зарабатывают «предприниматели?» он старался не думать, тем более добрая тетенька за прилавком сказала, что им в качестве исключения разрешат её нагреть. Юра воспринимал весь их ужин, как подарок судьбы в качестве извинений и сожалений, но после случившегося он не верил в мировую справедливость и прочий эзотерический бред. — Ты же знаешь, что все это не делает тебя плохим человеком? — Неожиданно серьезно произносит Полянский. Сложно воспринимать ситуацию серьезно, когда они сидят в кабаке-кафе-магазине (это место одновременно было и не было всеми этими заведениями), среди выпивших громких мужиков, вместе с Марком, что недавно ел возможно самую дешевую еду, которую он употреблял за последние пять лет. — Что? — Бормочет Юра в надежде быстрее закончить этот диалог. Ему не нужны утешения, даже если их будет произносить самый прекрасный парень в его жизни. Грабовский не хотел растечься лужицей под ногами Полянского прямо тут и оттянуть этот диалог до лучших времен… — Твои моральные принципы и действия — не противоречат друг другу, — спокойно отвечает Марк, заглядывая ему в глаза, но Юра только старается сглотнуть подступившую к горлу смуту. Слишком рано для прощальных титров и откровенных диалогов. Слишком рано, чтобы давать себе надежду на хорошее будущее. Он уже сделал так однажды, и что из этого вышло? — Как они могут не противоречить, если мы вернулись к тому с чего начинали? — Немного зло выплёвывает Юра откладывая пиццу в сторону. — С отличием в том, что я больше не могу лицемерить и осуждать людей за их жизненный выбор и вся моя бравада, позиция и мысли оказались бесполезной тратой отцовского времени, твоего здоровья и собственной жизни. — Несешь бред, — заявляет он, разжигая в нем пламя ненависти. Как он мог ответить так, когда Юра изливает ему всю душу? — Несу бред? — Слишком резко говорит он, благодаря забегаловку, что рядом не оказывается таких нужных сейчас, но опасных режущих предметов. — Это твой последний аргумент или будут ещё? — Юра, я работаю в криминальной сфере долго и муторно, даже моя жизнь технически… принадлежит твоему отцу, — Юра неприятно морщится на последних словах, отрицая эту мысль. — И могу отличить самозащиту и извращенное удовольствие от страданий. — Но я радовался, когда они умерли… Радовался, даже зная, что Таисса внутри. — Это радость, что тебе не придется бороться за свою жизнь посредством насилия, которое ты отрицаешь, как факт. — Грабовский знал, что их взгляды во многом не похожи, но они никогда не размышляли в эту сторону конфликта. — Жизненный выбор — это то, чем занимаюсь я, а ты едва ли возьмешь в руки пистолет ещё раз после этого. Без особой надобности. Разговор давался ему трудно, а слова застревали в горле нервным комом. Грабовский знал, что Марк прав, но какая-то часть его противилась принимать эту информацию как данность, чтобы жить с ней дальше. — Это не делает меня безвинным, я сойду с ума, Марк! Тронусь, если это повторится, — истерично срывается на крик он, привлекая внимание пьяных картежников. — Передоз в клубе делает тебя безвинным? Или то, что ты периодично сотворяешь с Майком? — Марк усмехается, смотря на удивленное лицо Грабовского. — Думал, я не знаю, что забастовки против бедного-Майка были устроены с твоей подачи? Или вечные провалы его заданий никак не связаны с твоими цикличными пропажами? Юра, я не хочу тебя сейчас обидеть… Не все в жизни сводиться к характеристике «плохой» и «хороший». — Верующие бы с тобой поспорили, — буркнул он пытаясь переварить тираду Полянского. — И такой ли ты безвинный как привык думать? Он неожиданно для обоих подорвался на ноги, держась за шаткий стол, как за самую надёжную опору в своей жизни. Первым порывом стало перевернуть стол, разнести это умирающее место к чертям и уйти громко, хлопнув дверью. В чересчур резком жесте рука Грабовского успокоительно накрыла руку Полянского, хотя успокоение было нужно скорее Юре, чем беспристрастному Марку, по лицу которого невозможно было понять, что он чувствует. На улице завыл холодный ветер отзываясь звоном в его ушах. По коже пробежался табун мурашек, но Юра был уверен, что они были вызваны не холодами, а теми процессами, что разрывали, царапали и оставляли неразборчивые послания от противника здравого смысла на внутренней стороне грудной клетки. Не без Юриной помощи их лица оказались слишком близко. Грабовский не знал зачем это сделал, зачем сейчас всматривается в глаза отцовского подчиненного с немым вопросом на разрешение действовать. Он мог чувствовать его дыхание на своем лице, и оно могло согреть его куда лучше, чем пуховики и одеяла в зимние ночи. Грабовский облизал пересохшие губы. Едва ли так он представлял поцелуй с Полянским… Он представлял поцелуй с Полянским? Замирая в ожидании, он совсем забыл, что Марк тоже рядом… даже слишком близко. Его сердце замерло в трепетном ожидании, когда Марк потянулся к нему. Только вместо ожидаемого поцелуя, он лишь забрал пачку самодельных сигарет, которыми так мило поделились с ними сидящие за другим столом мужики. Она удобно лежала на Юриной половине стола, когда Полянский ловким движением руки притянул её к себе и вышел с таким же отсутствующим лицом, что и прежде, оставляя его в одиночестве: раз на раз со своими мыслями, погружая комнату в хаос. Возможно где-то в параллельной вселенной Юра умер, сгорел со стыда! Рассыпался прахом прямо под ноги своему «суженому». И Грабовский был рад за эту версию себя и только мечтал оказаться на его месте, но вместо этого он продолжил ерзать на стуле, что внезапно стал таким неудобном и осматривать кафе, что внезапно стало таким удушливым. Его ждала долгая бессонная ночь, проведенная в размышлениях.
