Кровавые документы

       — Что твой недалекий папаша, что царство небесное, Коля, что ты! — Запричитала бабушка за чашкой чая. Бодрая старушка сидела за столом и пристально следила за тем, как Юра убирает… и не дай бог, он снова начнет резать хлеб на её любимой скатерти. Духмяный дым клубился над чашкой, источая волшебный запах собственноручно собранных бабушкой трав. — Одна порода. Заявляетесь ко мне только при смерти и скулите «помоги, пожалуйста!», в другое время все заняты.       Юра проглотил жгучую вину с оставшимся чаем. Бабушка имела все права злиться и рассказывать ему, где он был неправ и какой мудак его отец и умерший брат, он даже воспринимал её ворчание с легкой долей шутки — не так как отцовские слова, скорее понимая, как одинока его всемогущая бабушка. Дед умер ещё до того, как Юра научился разговаривать, отставив ему в наследство старую широкополую шляпу и бабушку — ворчащую женщину, что запугивала интернов все сорок лет работы врачом в детской поликлинике.       Спустя долгое время ему стало спокойно. По-настоящему спокойно. Словно время, проведенное в Америке, только усугубляло его итак усугубленное положение, а всё что на самом деле нужно было Юре — чашка горячего чая из трав собранных собственноручно и ворчливый голос бабушки. Неужели так на него подействовало возвращение на родину? Возвращение домой.       — У Кристюшки-то ума побольше твоего и отцовского! Она-то не додумалась мне привозить полумертвых парней. — Нина Васильевна задумчиво и немного обиженно уставилась в окно. Было раннее утро и поля, вид на которые открывался из окна, были покрыты туманной дымкой.       — Ты единственный подпольный доктор, которого я знаю в Одессе. — Ему хотелось съязвить бабушке, сказать, что вообще она единственный человек, которого он знает в Одессе, но скажи он сейчас что-то агрессивнее подавленного виноватого лепета и эта женщина могла бы выгнать его на улицу. — Побудь оптимисткой, он все-таки полуживой, а не полумертвый.       — Я педиатр, Юра! Детский врач — если угодно, мы не лечим СПИД, заражения крови и сломанные ребра и не вставляем взрослым мужчинам зубы, а я как раз не досчиталась зубов у твоего благоверного.       — У него нет СПИДа, бабушка. — Захлебнулся чаем младший из Грабовских.       «Благоверный».       Так легко и непринуждённо прозвучало от бабушки, что Юра мог бы подумать, что она догадывается о чем-то, но иронизирующая манера была неотъемлемой частью жизни и страданий госпожи Нины Грабовской. Знала бы бабушка, как сейчас точно описала его отношение к Полянскому, что отлеживался в соседней комнате, то ещё бы пару лет ходила и называла так Марка.       Смотря на закуривающую трубку бабушку, Юра отчетливо понимал, почему его отец выбрал безумную, единственную в своем роде, рокершу-парижанку дворянского происхождения, а не примерную семьянинку, как требовали того патриархальные устои, в которые тот свято верил. Грабовский даже бы не удивился, если бы у отца был какой-то кодекс чести вместо Библии.       — Ты справку у него брал? Вот и молчи. — Она резко стрельнула в него глазами, подобно хитрой и мудрой вороне. Тонкая черная шаль покрывала морщинистые плечи, на которые опадали редкие седые волосы, выбившиеся из пучка, не пощажённые артритом руки, похожие на цепкие птичьи коготки, придавали этой женщине зловещей ауры. Руки её потряхивало, но не от нервов, скорее от «старческой утренней слабости» — как сказала бы сама бабушка. Бабушка была красива. До того красива, что Юра не мог не улыбнуться в ответ на её сгорбленную изящную фигуру.       «Не проверял — но хотелось бы» — мысленно ответил Грабовский вспоминая, что сегодняшний утренний рай, был отвлечением от реальных проблем. Если бы проблемы были сексуальным партнером, то у Юры был бы тревожно-избегающий тип привязанности.       — Сущий кошмар! Позволить каким-то идиотам так себя избить, — сказала ему бабушка, после первого осмотра, хотя младший Грабовский и словом не обмолвился, что случилось, ведь знал, что бабушке итак хватает переживаний. Слабое сердце и ворчливый нрав заставили её остаться в Одессе, а не ехать с отцом, хотя Юра задумывался, что будь, если бабушка бы поехала с ними… И сердце неприятно сжималось. Нины Васильевны ему все также сильно не хватало. — Твой Полянский и ты — идиоты, раз решили влезть в такого рода драку.       — На нас напали, — неоднозначно легко ответил ей Юра.       — Смотри, чтобы из следующей драки вас не вынесли вперед ногами.       — Ты скучаешь по нему? — Юра не знал, зачем вообще спросил и поднял эту тему, его взгляд просто зацепился за фотографию деда на стене около календаря с Лошадью, за четырнадцатый год и парой иконок. Дед в той самой широкополой шляпе был слишком притягательным. Живым. Юра не уточнял, что говорит про деда, но бабушка это поняла и по взгляду.       — Я бы могла ответь сопливое «каждый день», но прошло… шестнадцать с копейками лет? За это время строят и разрушают города. Я вдова больше, чем некоторые люди живут. — Её руки в слишком уязвленном жесте обхватили старую чашку со стертой надписью, с мелким осколком на краю. Нина Васильевна устремила взгляд вверх, как будто извиняясь. — Чтобы тебе не рассказывал отец, но дед не всегда умел быть… хорошим человеком.       — А это важно? Иногда быть хорошим человеком? — Вопрос прозвучал в высшей степени глупо, по-детски, но после его маленького приключения, о котором бабушка не спрашивала, а он не собирался рассказывать, для Юры было важно расставить приоритеты заново… Физическая сломленность и побои, что ещё не сошли с его тела, были не такими явными, как сломленность его взглядов — того, что делало Юрину жизнь из раза в раз интереснее и травмоопаснее.       — Юрочка, я курю с десяти лет и до сих пор сижу перед тобой, — она лукаво улыбнулась и затянулась трубкой. Он почувствовал непреодолимое желание закурить вместе с бабушкой. — А твой дед умер раньше, чем ты привел жену в дом…       Юра ощущал себя неправильно, странно. Дед был непосредственной частью его жизни, его существования, его истории, но младший Грабовский так и не успел дотронуться хотя бы пальцем к фигуре деда и теперь он мог судить о былых вещах только с чьих-то слов, воспоминаний. Это едва ли можно было поправить, но что-то внутри неприятно колотило. Юра выжил, чтобы нечто подобное произошло когда-то и с ним, его характер, поведение и всю жизнь собрали из раскиданной по чужим воспоминаниям мозаики.       Тоже самое произошло и с Колей. Его мертвым старшим братом, на имени которого в их семье стоял запрет. Он никогда не спрашивал отца скучает ли он по нему, но при взгляде отца на него самого, Юра ощущал тоску и горе лучше, чем отец мог передать словами.       — Хочешь, чтобы я делал выводы исходя из того, кто быстрее умер?       — Хочу, чтобы ты был счастлив. — Бабушка впервые сбросила с себя легкую старческую маразматическую спесь. — И не делил мировое устройство на черное и белое.       Она легко щелкнула его по носу и поднялась на ноги. Больше они эту тему не обсуждали.       

***

      Прошло по меньшей мере пару дней, прежде, чем он наконец-то пришел в себя. Бабушка, разговоры, рефлексия и будущее, что наступало ему на пятки — от этих дней осталась скорее туманная дымка, которая развеялась через пару часов, чем настоящие воспоминания. В кое-то веке, он чувствовал, что где-то здесь лежала его самая настоящая свобода.       Марку до сих пор было плохо, даже хуже, чем, когда они явились к бабушке — потрепанные, неумытые и очень голодные. Сейчас он лежал на кровати, после ночи наполненной стонами боли и в целом не очень приятных последствий их прошлого времяпрепровождения. Но Юра слишком доверял своей бабушке, чтобы вмешиваться в процесс лечения.       Когда он зашел в комнату — ту, в которой обычно спали родители, когда они жили здесь — Марк уже сидел на кровати, тяжело скрючившись, готовый к бою с новым приступом боли. Комната была заставлена хламом, в котором он узнавал старые вещи мамы (кому еще приходило в голову хранить в спальне десяток голов манекенов, для разного фасада экстравагантных шляпок), несколько разрисованных цветными карандашами документов отца и их семейную фотографию, что задумчиво вертел в руках Марк, через каждые пару секунд сдувая с лица прядь, что так и норовила залезть ему в рот. На фотографии стоял Алексей с дерзко улыбающимся ребенком, удивительно, но отец тоже улыбался — видимо в те годы его улыбка ещё не была столь редким явлением.       — Это Николай Алексеевич? — Не переводя взгляда спросил Марк. Фото выцвело и побелело.       — Ему здесь десять, — Юра легко ткнул Полянского в плечо, — откуда столько фамильярности?       — Вы похожи. — В ответ Юра лишь кивнул. Похожесть на своего старшего мертвого брата — так себе факт.       — Тогда почему меня Юрием Николаевичем не называешь?       — Ты слишком… Юра. — Марк пожал плечами и обворожительно устало улыбнулся. Синяки под глазами расцвели с новой силой, напоминая Юре о произошедшем. Он собирался забыть о событиях недельной давности, но всё-таки сделать определённые выводы (не сбегайте из страны без сопровождения). — Ты звонил отцу?       — Не, — Юра отрицательно мотнул головой. — Но мы можем задержаться ещё на пару недель. Бабушка с ним разговаривала.       — Я чувствую себя лучше, так что мы можем отправиться ближайшее время.       — Ценю твое желание отдать меня в руки отца, — выгнув бровь пролепетал Грабовский, глотая легкую обиду. — Но мы задержимся до того, как ты сможешь полноценно функционировать и делать все те вещи, которые я тоже потенциально должен был уметь, но не сложилось… да и не очень-то хотелось.       Тишина затянулась, поэтому Юра прошел дальше и открыл окно на проветривание, поставив чашку перед Марком, как факт. В их семье свято верили, что чай лечит от всех болезней, а лекарством от радиации является лимон, малина и Эрл Грей.       — Ты перестал выглядеть как труп, стараниями моей бабушки.       — Это по-твоему комплимент? — Ехидно изогнул бровь Марк.       — По-моему это даже можно считать флиртом.       — Я видел, как ты флиртуешь и поверь… это не худшее, что ты когда-то произносил.       — Ауч, — слова врезались в горло, кровоточили на языке, оставляя мерзкий металлический привкус крови. Минуту назад он был готов сказать, что любит Марка, что клянется ему в любви, верности и вечном поклонении. Но реальность била под дых, выбивая воздух из легких вместе с желанием жить, заставляя глотать пыль на запутанном, грязном шоссе собственного сознания. — Я флиртую лучше, чем некоторые. Возможно, ты думаешь, что романтично побить парня в кладовой, чтобы одеть того в смокинг…       — Это была одноразовая акция. — Марк мягко улыбнулся, вспоминая историю, что произошла несколькими годами ранее, как будто это случилось вчера. Юра тогда отказался идти на мероприятие. Точнее он пришел, но только в пидорских джинсах и гавайской рубашке, что больше напоминала платье. — И раз уж на то пошло — на свидания надо ходить в костюмах.       Аналитика никогда не была сильной стороны Грабовского, поэтому он не думает, а делает, когда ему приходит в голову идея сходить на деловую встречу отца в разодранных джинсах и любимой рубашке сестры.       Он не думает, что произойдет что-то серьёзное, ведь как это может навредить сделке? И может отец наконец-то поймет, что на собрание головорезов его таскать не стоит — так Юра оправдывает свою выходку расходясь в веселой ухмылке.       Он не думает, когда Марк тащит его в ближайшую коморку больно прикладывая об деревянные шкафчики, с которых сыпется труха и выпадает моющее средство, а наслаждается раздраженным выражением лица Полянского, замечая, как между бровей привычно образуется маленькая морщинка, которую так и хочется разгладить, приговаривая не хмурится, всматриваясь в то, как кристальная чистота голубых глаз наполняется ненавистью и на языке появляться привкус не выплеснутого яда.       Он не думает, что ходит по тонкому льду, когда из него вырывается нервный смешок. Грабовский будто проверяет границы собственной совести, куда он сможет зайти проверяя, где кончается терпение Полянского?       Такой идеальный Марк, как личное золотое солнце его отца, которое приводилось в пример, он даже сейчас в пыльном помещении умудрялся выглядеть презентабельно. Без единой помятости в расстёгнутом от местной жары нараспашку костюме, Юра же был таким себе местным божком. Но отцу ли он кидает вызов?       Грабовский продолжает думать, что это всё шутка, когда Марк выжидающе смотрит в попытках испепелить его взглядом, передавая фрак, наспех снятый с бедного охранника. Он действительно думает, что Юра наденет это?       Марка переполняет злоба и раздражение, когда он натыкается на дерзкую ухмылку бестолкового младшего Грабовского, чьи глаза светятся в темноте комнаты, будто бросая вызов. Только тягаться с детьми начальника ему не хватало… Интересно входит ли это в его заработную плату?       Перед тем, как схватить этого горохового шута, Марк вдыхает, досчитывая до десяти и давая себе обещание, что постарается его не убить.       Сам Юра мало помнит, как именно руки Полянского хватают его за грудки, поднимая над собой, со всей злостью вдавливая в трещащий под его весом стеллаж.       — Вот это ты показал этим корпоративным свиньям. — Шепчущий голос, в котором сквозит едва сдержанная злость, звучит прямо над ухом, так близко, что он чувствует щекочущее кожу дыхание Марка. Грабовский боится, делая заведомо проигрышные попытки вырваться из его рук, впервые сменяя дерзкую улыбку на обеспокоенность, что сильно веселит Полянского. Маска на пару мгновений дает трещину, что не может уйти от его.       — Так их нахуй, культурный террор! Не ждали? — С каждым словом надрывающийся голос становится все громче отражаясь эхом в ушах.       Полянский знает, куда бить, чтобы он заткнулся. Разрушая его маленький мир каждое слово попадает в цель заставляя вырываться яростнее.       В конце, Грабовский в который раз поправил бабочку фрака — так, будто это спасет его от целостного уродства неудобного, черного, как на зло больше на пару размеров, чужого костюма, но напряженные руки, которые так и хочется спрятать в несуществующие карманы, продолжают стряхивать воображаемые пылинки с плеч, приглаживая зализанные назад волосы.       Отряхиваясь, в конечном итоге стоя в костюме, Юра вспоминал слова, сказанные Марком на прощание: «Тебе крупно повезло, что твоего отца ещё не было, а матери передай, что хоть просчет в твоем дрянном воспитании имеется, но пунктуация будет твоим главным плюсом».       Вспоминая это, сейчас сидя рядом с тем самым Марком, которого ненавидел и презирал, рассказывая всяким друзьям-однодневкам про мразотство Полянского, он в конечном итоге прекрасно знал, что никакая пунктуация не является его главным плюсом. Настоящим достоинством Юры являлось присутствие Марка рядом. Здесь и сейчас. Он был благодарен отцу, что отправил Марка за ним, судьбу, что его похитили, бабушку, что радостно приютила его в трудную минуту и весь мир, ведь он благоволил ему, подводил к этому самому моменту, чтобы Юра мог сказать следующие слова:       — Я, возможно, люблю тебя.       — Возможно? — тупо повторил Марк и в голосе его слышались нотки недоверия и полного непонимания происходящего.       — Марк, — его имя отразилось неверным спазмом в животе, что умолял Юру прекратить, убежать на другой континент, забыть об этом разговоре, всё что угодно, но только не делать, то что он собирался. — У меня может искаженное понятие о любви и влюбленности, о том, что считается нормальным и не очень, о том, как должны вести себя влюбленные и что происходит за закрытыми дверьми — я могу только догадываться. Но сейчас не об этом, а о тебе. — Слова стали комом в горле. — Здесь, в этой комнате, стоя и шутя язвительные шутки, слыша твои ответы, смотря на твои спутанные волосы, дыша свежим воздухом я чувствую себя… в безопасности? Даже, если твои ребра немножко поломаны, а ты выглядишь вставшим из могилы мстительным духом. Очень сексуальным, кстати. Иронично, что все называли меня пидором в дырявых джинсах и я им и оказался, да?       Марк не ответил и Юра принял это сигнал к тому, что ему можно продолжить.       — Я понял, что у меня есть привычка… драматизировать и трактовать чувства неправильно. Когда ты только пришел к отцу, я подумал, что ненавижу тебя сильнее, чем ты можешь себе представить. — Грабовский криво усмехнулся, чувствуя, как распадается на атомы. Сложнее, чем сказать отцу, что отрекаешься от дела всей его жизни — это признаться парню, в которого влюблен около пяти лет, наполненных полным взаимным непониманием и даже ненавестью. Юра знал, что возможно провалится и сделает их отношения нетерпимыми, но молчать, сбежать из страны — поступок труса, того самого, которым Юра и являлся. Сегодня он признается с отсылкой на то, что у него еще есть пару континентов и фантомных стран, куда можно сбежать. — Но в эту картину мира не вписывалось желание поцеловать тебя.       — И как ты понял? — Впервые ответил Полянский. — Что я тебе… нравлюсь?       — Я сказал «возможно», когда признавался, давая себе возможность сбежать. — Юра вдохнул, заглядывая в аквамариновые глаза, в которых вмещалась глубина Марианской впадины. — Иногда, когда ты ещё не оказался рядом… я думал, что жизнь такое себе увлечение, если ты далеко. Типа, жизнь это, конечно, тот еще отстой, но если Полянский будет рядом, то гореть в аду будет проще, понимаешь?       — Понимаю. — Кратко отчеканил Марк, разбивая все ожидания Юры на определённую реакцию. Он был готов, что Марк его убьет, пристрелит, готов к тому, что они поцелуются на месте. Юра думал, о многих вещах, но не понимал, как они пришли к… этому?       — Понимаешь? — Недоуменно переспросил он переменная в руках край одеяла. — Это все, что ты хочешь мне ответить?       — Юра, это было также очевидно, как отношения твоей сестры и Лизы.       — Кристина и Лиза… Что? — Каждое последующее слово Марка вводило его в ступор. Значит Кристину выдавали замуж, а она уже встречалась с Лизой? Видимо это стало привычкой — рушить мир Грабовского. — И как давно?!       — Лиза влюблена с начала времен… — спокойно разглашает Марк, как будто это священная истина, о которой знали все. — А встречаются они немного больше трех месяцев.       Внутри бурлило, он хотел сорваться и позвонить сестре, но вопрос о взаимности тревожил Юру немного больше, чем вся остальная жизнь вокруг.       — Я знал, Юра. — Руки Марка нежно легли на ладони младшего Грабовского, он почувствовал, как эта нежность разливается по его телу, как нервная улыбка растягивается на лице, а сердце нервно подрагивает в ожидании. — Думал раз ты не признаёшься, значит что-то решил. Что изменилось, Грабовский?       — Прости, — ответил он, целуя руку Марка в полу флиртующем и извиняющемся жесте. — Раньше, мне мешали «пидорские джинсы» и факт того, что ты приближенный отца. — Юра надеялся, что его умоляющий вид выглядел столько же убедительно, как и звучали слова.       — А сейчас?       — А сейчас я чувствую, что смогу договориться с отцом обо всем, что касается меня, тебя и Кристины. — Спустя секунду, он добавил: — И видимо теперь непосредственно Лизы.       Томительная тишина повисла между ними.       — Грабовский, у нас полно времени, но я все-таки хочу тебя поторопить: ты ничего не хочешь у меня спросить? — Нарушил тишину голос Марка, обжигая его ухо горячим дыханием. Слишком флиртующе.       — Эм… ты про что? — Юра просиял недоуменным взглядом, которым кажется можно освящать комнаты с привидениями. — А, точно!       Юра поднялся с кровати, беря со стола бабушкину вазу с цветами. Цветы из их фамильной теплицы. Цветы, которые означали любовь и преданность.       Пионы.       Грабовский опустился на одно колено, продолжая держать в руках вазу с белоснежными пионами, запах которых разносился чумой по комнате. Юра неловко покашлял, прежде чем сказать:       — Согласен ли ты, Маркус Лиам Полянский, стать моим?       Спустя несколько секунд Юра вспомнил, какие бабочки в животе может создавать улыбка Марка.       — Да.