Щенки — шрамы.
Каждую секунду Лиза знала на что идет. Кажется, все в её жизни кричало, что когда-то они с Кристиной достигнут этой точки. Ожидаемо, что если кому-то с рождения была нужна телохранительница, этого «кого-то» непременно попытаются убить. И скорее всего убьют. Заказчики умирали рано или поздно.
Лиза… нет, скорее
Элизабет Вайт — её настоящее имя, от которого она отвыкла слишком быстро, не единожды переживала своих клиентов. Она не могла вспомнить, как звали того мальчика, которого ей поручили охранять на банкете.
Маленькой Лис — как ласково любила её называть Линда Грабовская, на
свой, особенный, лад. Госпожа Грабовская в этом плане напоминала Йозефа Менгеле, возможно слишком кровавое обращение, но из всей семейки Линда была самой дружелюбной. Только она могла с улыбкой раздавать указания, посылая на верную смерть. Вайт до сих пор морщится от воспоминаний с её прикосновениями. Какие-то они неправильные, слишком инородные, чтобы принадлежать обычной женщине.
Первое задание давала Линда, красивая улыбка вселяла надежду в лучшее, каждый смотрел на француженку с замиранием в сердце:
—
Лис, — Линда мурлычет, не говорит. Её голос вкрадчивый, изворотливый, он проникает в самую глубь, она тянет последнюю букву её имени и Вайт готова упасть замертво, лишь бы услышать это снова. И тогда «грязное подобие человека», как окрещивала её единственная родственница, превращается в Лис, немного неуклюжую и любимую дочку самой влиятельной женщины этого города. — Моя дорогая, сегодня ты охраняешь…
Имя мальчишки снова где-то тонет, уплывает далеко и оказывается на уровне дна её памяти, но Лис кивает — уже знает, о чем она говорит. Секреты в их большой
организации «семье» долго секретами не могли оставаться. Ей рассказали еще утром, сынок каких-то важных людей, примерно её возраста.
— …он будет на банкете,
поняла? — утвердительный кивок. — Оденешь платье, девочка моя, — если бы можно было на минуту забыться, это могло быть диалогом матери и дочери, а говорили бы они о школьном балу… Но у Линды Грабовской уже несколько лет была дочь. А у неё мать. — У тебя есть что одеть? Купим новенькое…
Ей не часто удавалось побывать на таких мероприятиях в силу возраста, но она знала про такие банкеты говорят «пышные». Это значило ничего и одновременно все: огромный зал в котором они стояли мог расположить в себе маленький футбольный стадион. Все здесь пестрило шиком, но стиль в Нью-Йорке был несколько другой… он не пытался подражать викторианским эпохам и все-таки взял оттуда размашистость, подмял под себя и получилось это.
На столе раскладываются самые высокостоящие морепродукты, показательно дорогие. Но самая большая — это рыба — длинная, с утра ещё живая. Запах золотистой корочкой прокатывался соблазнительными волнами по залу. Ей же рыба не нравилась. В тайне от всех Вайт ещё любила документалки про рыб и «В поисках Немо».
Выглядит вкусно. Аппетита придает неучтивый мальчишка.
Он, одетый в нелепый фрак на пару размеров меньше и выглядит странно: слишком торопится, обгладывает кусочки и не единожды давится костями. Она сама чувствует, как кость стоит поперек горла. Вайт уже тогда понимает, что к чему. Он пленный, его родители важная шишка здесь, но недостаточно важная, чтобы не шантажировать их ребенком.
Везде мельтешили учтивые официанты, их Лис боялась больше всего. За ними сложно проследить, оценить их физическую подготовку и боевую готовность — под такой формой можно много чего спрятать.
Черт! Да будь у неё такой балдахин на себе, она бы уместила под юбками пару десятков килограмм кокаина, да ещё места для нелегальных эмигрантов бы остались.
Однотипная одежда и фразочки, даже акценты, были непримечательными настолько, что казалось обслуживающий персонал — единый организм, имеющий цель стать безликим.
Линда слишком добра к ней не только сегодня, но и всегда в целом, но сейчас это ощущается по-особенному… Может она думает, что Элизабет убьют? В свои двенадцать Лис без всяких преувеличений была в несколько раз умнее сверстников, умела выходить из безвыходных ситуаций и считывать людей, конечно, настолько насколько позволял ей это делать возраст.
Мадам всегда вела себя с ней нежно, даже странно. Она думала… нет, ей казалось, что когда-то, до рождения собственной дочери Линда могла бы полюбить её по-настоящему.
Наивность была присуща её сверстникам, но не Лис.
Мальчишка вскрикивает скорее от неожиданности, чем боли, когда пуля задевает его ухо. Вайт отмечает для себя, что задели его немного, но визга больше, чем на забое. У безымянного и голодного трясутся руки, хотя это всего лишь ухо.
Она сама дергается, ели заметно, но дергается. К этому сложно привыкнуть, а отвыкнуть ещё сложнее. Лис видела, как некоторые люди Алексея дергались от шорохов, подходов со спины… и невольно восхищалась. Она тоже когда-то достигнет этой кондиции безумия.
Элизабет одергивает себя, напоминая, что мальчишку нужно защищать, а руку, что машинально дергается стереть кровь с лица, она отстраняет. Все позже, для начала нужно вытащить пострадавшего актера погорелого театра, привести в безопасное место, где его скорее всего… либо передадут родителям, либо убьют?
Лис прекрасно знает, что чувствуют другие подчиненные Алексея Николаевича, кажется ещё немного и они все лопнут от зависти к костлявому мальчику.
За
ним пришли родители, а за
ними гоняются только свинцовые пули. Это ощущается остро, почти витает в воздухе.
Интересно знает ли Алексей об их мыслях? Мадам точно знала, она всегда была на шаг впереди своего мужа. Возможно из-за этого они и были женатыми.
Вайт ведет перепуганного и отчаянного в ближайшую кухню, комнату для персонала, куда угодно, где можно спрятаться. Дыхание сбивается, а может его и вовсе нет, оно пропадает под действием адреналина и вина, что она выпила перед выходом. Вдох — упасть на пол, выдох — проползти под градом пуль до самого стола, таща мальчишку за собой.
Он не сопротивляется, смиренно идет за ней и напоминает больше тряпичную куклу, чем живого человека — настолько легкий и безжизненный, что Вайт приходится остановиться и проверить: не волочит ли она за собой одну лишь руку, отделенную от тела. Его руки холодные, а ноги трясутся.
Где-то позади крошатся стекла. Элизабет невольно сжимается, в прошлый раз, когда на неё рассыпалось окно пришлось несколько дней спать словно на иголках. Мелкие стекла набиваются в карманы, залазят под ногти и остаются на кончиках ресниц — такие незаметные и маленькие, они даже сейчас, после того случая ощущаются горячими шрамами на коже.
Элизабет Вайт тогда впервые ощущает себя неправильно. Будто слабая частичка эмпатии снова прирастает к ней. Вопреки собственному желанию она чувствует жалость к мальчишке, когда в него попадает пуля. Он забитым оленем падает, растекаясь лужей крови на полу.
Засохшая кровь стягивает кожу на лице. Ещё немного и Вайт провоняет мертвечиной, тогда ей и начинает казаться, что запах крови не вымывается, он будто въедается в кожу, иронично намертво поселяясь в ней.
Годами позже, когда Элизабет пытается избавиться от трупного запаха, из-за которого рот наполняется вязкой желчью, она начинает курить. Благо сигаретный дым такой же пристающий, как и трупный.
— Ты курила? — недовольно морщится дочка Мадам, но Лиза знает — это только для вида, в тайне Кристина Грабовская курила, причем часто и не очень тщательно скрываясь. Настолько плохо, что Вайт находила её каждое утро курящей на балконе, стряхивающую пепел на головы прохожих.
Мисс Грабовская странная. Она тихая, совсем не такая, как её мать. Не обладающая шармом или силой. Сплошное разочарование.
— Вы против? — скучающе интересуется мисс Вайт. Она выглядит опасно, острая фигура возвышается над противниками, стоит скалой.
Вайт курит редко. Точнее она бросает. Её легкие должны были дожить до шестидесяти с хвостиком или быть пробитыми пулей… там уж как повезет, но никаких болезней легких в ближайшее время не должно предвидеться.
Из-за новой работы она срывается. Неделю Лис стойко держится, а потом Полянский закуривает в рабочий день — выходит одиноко и пленительно, так, что из его рук хочется вырвать сигарету. Закурить самой, стать частью этого дыма.
— А если бы была против, — Кристина насмешливо фыркает, поднимая бровь, будто этот разговор ей нравится, — ты бы кинула?
Нет. Конечно нет.
Лис не могла бросить ради себя, а ради кого-то — выше её сил. А ради себя Элизабет делала многое. Например, из разу в раз выживала. Возрождалась фениксом из пепла, выбиралась из-под заваленных домов и однажды просыпалась из недельной комы — добрячка Эдвина ещё долго смеялась и называла это косплеем на Беатрикс Киддо. Этим мало кого удивить из подчиненных Грабовских.
— Стала лучше бы скрывать, да? — вместо неё находит ответ на свой вопрос Грабовская. — Этим ты мне и нравишься, Вайт.
Элизабет часто не понимала женщин семьи Грабовских, они будто разговаривали на парселтанге, который ей — жалкому маглу не был доступен. А еще…Вайт ей нравилась? Она думает над тем, чтобы дать Грабовской поговорить, посмотреть насколько её хватит продолжать этот бесполезный монолог, но вместо этого что-то, обычное молчаливое внутреннее «я», отвечает:
— А я думала тебе, — Лис переходит на «ты» также резко, как и прекращает, – нравится злить своего отца.
— Ох, — смеется она, — значит ты ещё не знаешь моего брата, да?
— Юрия? — что-то припоминает Вайт. После того, как её перевели из казино, а после кинули в длинную командировку в Манхэттен, в «основном офисе Грабовских», она не была в общей сложности около четырех лет, поэтому адаптироваться к нынешней свите становится сложнее. К слову это был последний раз, когда она назвала сынка Грабовского «Юрием».
— Брось, Лиз, — незамысловато поправляет её, словно они уже были лучшими друзьями, — ему двенадцать, это слишком официально для Юры. Вот он получает от ссор с отцом удовольствие. А я так — балуюсь.
Она прислушивается и… вообще-то её имя звучит по-другому? Сначала она думает, что ей кажется, а потом все чаще замечаются эти… ласковые обращение? Элизабет могла бы даже сказать, что форма «Лиза» это скорее имя собаки друзей семьи, чем что-то реальное.
Лис она была для друзей… возлюбленных?
Элизабет для знакомых.
А Лиза… так её называла только биологическая мать. Мадам это быстро считывает, придумывая лаконичное и ласковое «Лис», которое прирастает к ней, как виноградная лоза к старому помещению. И она уже не замечает, как это обращение подхватывает младший брат Грабовской, а после и Полянский. Оно въедливым репейником цепляется к её личности, приживается среди русскоговорящих коллег. Даже Алексей Николаевич делает это.
Кристина же не замечает, как её собеседница сдерживает желание скривиться, зато Лиза прекрасно слышит, как эта женщина методично, шаг за шагом, что-то с характерным хрустом ломает в ней. И это было только начало.
Когда Элизабет назначают телохранительницей босса ей исполняется восемнадцать, она переходит черту детства на этот раз уже
официально. К тому времени ей удается обрести много интересного опыта, а ещё больше шрамов. Они раскиданы картой Нью-Йорка по телу: этот оставил ножом совсем маленький бруклинский мальчишка, от которого она не ожидала атаки, за что и поплатилась опасным порезом на шеё. После идут киношные разборки в казино Нью-Йорка — там она собрала целое бинго. Если задуматься, то с тринадцати Лиза поселилась в самом крупном казино города, в подобном когда-то заведовал Фрэнк «Левша» Розенталь, а потом она охраняла нового управляющего. Но как было сказано раннее — заказчики часто умирают, а управляющие казино с закономерным промежутком покидают свой пост по причине… смерти.
Его звали мистер Вольперт и когда они с Элизабет познакомились ему оставалось жить около двух лет. Этого срока хватило, чтобы Алексей Грабовский понял, что связываться с итальянским казино — идея откровенно плохая, зато для Вайт это был незабываемый опыт.
В казино обучают мастерству жульничества и блефа, учат носить вызывающее и отбиваться от словесных нападок. Оттуда Элизабет Вайт выносит несколько десятков порезов на руках от карт, мозоли на руках и напоследок… переломанную руку.
Это выходит случайно. К тому времени она совсем забывает, что такое защищаться — мало кто рисковал нападать на человека мистера Вольперта. Сломанная рука заживает медленно, невозможно болезненно. Но лучше всего шрамы разглядывать, они значили одно — Элизабет Вайт до сих пор была жива и черт её возьми, если она не воспользуется шансом насладиться жизнью, иначе ради чего все это?
В казино время текло иначе: ночь и день путались местами. Там Лиза и заработала свою первую бессонницу. Сон нужен тем, кому не нужны деньги. Вайт они были нужны. Это никогда не было проблемой… до этого дня, точнее до вечера.
— Ты снова не спишь? — сонно потирает глаза мисс Грабовская, сейчас она выглядит ещё живее, чем раньше.
— Я вас разбудила? — спрашивает Вайт, хотя знает, что не могла этого сделать, сидя все это время на месте. Разговор — хороший способ выйти из неловкой ситуации и загнать себя туда же. Это уже стало привычкой — отвечать вопросом на вопрос, что стало своеобразной частью их игры.
— Нет, — мотает головой, — думала, что мне показалось, что ты здесь сидишь. Ты ведь со мной и днем.
— Что вас смущает? — по-лисьему улыбается Элизабет.
— Признайся, Лиз, — снова это обращение, оно каждый раз загоняет в неё осиный кол, — ты вампир? А я твой личный сорт героина? Мне стоит заказывать у бабушки бусы из лука?
Хочется сказать какую-то глупость, настолько сладкую, что сведет зубы, а это воспоминание точно будет убивать её каждый раз.
— Слишком много вопросов, для одного раза, но: нет, нет и последнее возможно, если хотите заставить меня рыдать.
— Забываю, что у тебя же вампирский статут секретности. И если я захочу заставить тебя рыдать, то покажу любой фильм про говорящих животных. — Кристина улыбается и отворачивается к столешнице. Вайт знает, что последует за щелчком электрического чайника и она никак не сможет уйти.
Душевные разговоры.
— Так… почему ты не спишь?
— За вас волнуюсь, — аккуратно парирует Лиза, обходя эти словесные уловки, что должны вывести её на тропу «признаний».
— У тебя ведь бессонница, да? — понимает Грабовская без слов. — У меня она тоже бывает… — об этом Элизабет тоже знает, она видит, как из-под двери комнаты горит свет и иногда раздаются шаги, она даже чувствует, как мадмуазель танцует. — Ты не пользуешься снотворным?
— Пользуюсь.
— Не помогает?
Кристина заботливо греет чай и без вопросов наливает ей его: он зеленый, с запахом диких трав. Только прикоснувшись к чашке, Вайт ощущает, как замерзла.
— Если выпью, то не смогу проснуться, если на вас нападут.
— Глупости, на меня не нападут, в доме ещё помимо тебя полно охраны.
— Моя смена ещё не закончилась, — возражает Лиза, — вы же платите мне за охрану, а не за часы сна.
— Во-первых, это тебя не волнует, лгунья, а во-вторых… даже, когда твоя смена заканчивается, ты остаешься с нами.
У Кристины был ещё один личный телохранитель, они с Вайт чередовались: сутки она охраняет Грабовскую, сутки он. Но на его смене Лиза далеко не девалась, она все также оставалась в их доме, но с отличием — она помогала Алексею Николаевичу решать дела.
Признаться честно, Кристина уже точно не помнила, когда Элизабет покидала дом, спала…
— Мне так проще? Слушай, — снова перескакивает она на «ты» и делает так, когда пытается Грабовской не нахамить и одновременно оставаться… искренней? — я не изматываюсь и не делаю это ради кого-то, кроме себя. Спать не хочется, завтра вечером я лягу на пару часов. Этого будет достаточно, чтобы выспаться.
Откровенничать, открываться перед кем-то, становиться уязвимой… Раньше ей бы точно не пришла такая идея в голову. Непосредственное нахождение рядом с Мадам Линдой и её дочерью делали её излишне сентиментальной.
На самом деле достаточно не было. Бессонница забирала целые куски воспоминаний, убивала её тело с изящной жестокостью.
— Хорошо, — согласно кивает Кристина, — а сейчас я позову Марка…
— Не стоит, — вяло противится она, а потом заинтересовано поднимает бровь. Становится интересно: что Грабовская выкинет еще? Полянский точно засмеет её. Но Марк — это меньшее из зол.
-…и ты выпьешь снотворное, а я буду рядом, хорошо? — Кристина выцыганивает у неё легкий кивок. Корни дают о себе знать. — Буду готовится к экзамену рядом, а если на меня нападут я тебя разбужу.
Хочется возразить и сказать, что это работает не так, но Грабовская уже тащит её наверх, взбудоражено бежит по лестнице, наверняка привлекая внимание всей неспящей части дома.
Полянский скептично оглядывает их. Они с Кристиной были почти одного роста, но Лиза горбится — смущенно выглядывает из-за плеча своего «ловца снов» ставая на себя не похожей. Он хмурится и что-то явно для себя понимает.
Вайт борет в себе желание убить Марка этой же ночью, избавиться от свидетеля. Смущение — откуда оно взялось? — расползается красными пятнами по шее. Или это начало цирроза печени, а не смущение вовсе.
— И к какому ты экзамену готовишься, госпожа? — совсем уж неучтиво спрашивает Лиза, которая точно не должна была оказаться в этой ситуации.
Они укладываются на одну кровать слушая, как за стеной играют в словесные дебаты Полянский с сынком Мадам.
Элизабет неловко, стыд медленно расползается по комнате пуская корни в её мозг. Это удивительно. В казино ей удавалось присутствовать на оргиях, видеть мужчин и женщин, творящих всякие… вещи. А сейчас это все оказалось ничем перед этой странной ситуацией.
Они лежат на одной кровати, но Кристина сидит поверх одеяла смотря на неё сверху вниз. Довольно лыбится.
— Литература. — философски изрекает она.
- Я экзамены не сдавала… — конечно, когда ей найти на это время? Марк умел совмещать, но Вайт и не хотела: не оставляла себе отходного пути, чтобы не было соблазна сбежать раньше времени. — …но, по-моему, там не будет вопросов, про совместимость Снейпа и Невилла? У тебя даже фанфики с толикой…
— Изящества?
— …изврата.
Кристина смеется, спрашивает, как в экране телефона она разглядела фанфик. Допытывается, смеется, а после бледнеет и смеется так громко, что в комнату забегает Полянский, спрашивает все ли он у них хорошо.
— Ты его тоже читала!
— Точно нет.
— Я тебя раскрыла.
Они разговаривают и дальше, но на Вайт начинает действовать снотворное, ему хочется сопротивляться, чтобы продлить этот разговор, но Лис в очередной раз кивает на реплику Кристины и кажется…засыпает?
Лизе кажется, что прошли годы с того момента, как она спала. Голова звенит от еле сдерживаемого напряжения, ещё немного и она упадет замертво.
Под глазами расцветают синеватые синяки, они расползаются чернилами по лицу. Сон будто вышибает из легких, оставляя один-на-один с темнотой: она обволакивает, поглощает все живое и неживое на своем пути, для нее нет разницы — ничто не вечно под луной, под неверным светом звёзд. Она знает про такие ночи.
Прошло ещё больше времени, с того момента, как она видела Кристину. День? Неделя? Слишком долго, чтобы продолжать держаться на ногах.
Линда не отвечает на звонки, не мудрено, что заблокировала её номер, если бы не знала, что для Вайт нет непреодолимых стен, чтобы добраться до желаемого.
Дыхание на том конце провода обреченное, усталое, как у столетнего преподавателя.
— Ало? — все же произносит Грабовская, от прошлой нежности, что сквозила в их разговорах не остается ничего, только прах воспоминаний.
— А я думала придется вламываться прямо к тебе в спальню. — Вайт закуривает, выпускает из легких дым и ели слышно хрипит. — Ты ведь закрылась в главной резиденции. Думаешь
они тебя не достанут?
— Нет, — её смех звучит хрипло. Слишком нереально. Французские леди так не смеются. — Я жду, когда они меня найдут.
— И как? Сначала они забрали Юру, ты ведь знала, да? А теперь Кристину, но ведь все началось гораздо раньше. Николай вот…
— Хватит! — срывается Мадам, в которой Лизе не удается узнать ту женщину, что давала ей наставления на её первую миссию. — Что тебе нужно? Мое одобрение? Звонишь, чтобы обсуждать убийство? Разрешение на убийство? Ты получила его уже десятилетие назад. Я не твоя мать, и не подруга, Вайт, чтобы слушать истерики и нападки.
— Я знаю, где
она.
Мадам молчит. Лиза почти видит, как она остаточно теряет в себе человеческие черты.
— Мне нужны люди, чтобы попасть туда.
— Почему просишь у меня, а не у Алексея? — задумчиво тянет Мадам.
А потом её будто озаряет:
— Он отказал, так ведь?
— Информация неподтвержденная.
На том конце провода что-то булькает, захлёбно кашляет. Вайт ждет, выжидает, с Линдой иначе нельзя. Её игра подразумевает длинные разговоры, препирательства и много драмы.
Этим летом ещё до свадьбы Кристины, ещё до того, как мир сошел с ума, они с Полянским курили. Сигаретный дым тогда лениво расползался по балкону полностью не выходя, потом Эдвина обязательно зайдет и показательно закашляется от их «дури». Они пришли к выводу, что излишняя драматизация Юре досталась от матери, а не была переходным возрастом.
Тогда все было просто и понятно.
— Конечно же, неподтверждённая! — смеется Мадам. — Поэтому ты и вспомнила обо мне…
Лис, — её передергивает от внезапной смены её тона, сейчас Линда звучит как раньше: вкрадчиво, даже нежно. — Девочка моя, ты уговариваешь меня кинуть оставшуюся основную силу моих людей на что? На твои выдумки? Признаться, честно, ты никогда не была хорошим стратегом.
Особенно, когда убила моего зятя.
— Если бы вы не подписали многомиллионный договор купли-продажи своей дочери, то никого бы не пришлось убивать.
—
Пришлось? Это ты так себя оправдываешься?
Этот разговор затягивается. Лиза знает: Линда может продолжать этот цирк ещё пару часов точно, у нее же на счету считанные минуты. Пора заканчивать.
— Дай мне маленький отряд, — Вайт сомневается, ломается перед остатками совести, — можно даже новобранцев, я большего не прошу.
— Лисс, — шипит женщина, — ты ведь прекрасно знаешь, о чем просишь меня. Никакой отряд тебе не нужен, ты просишь разрешения на нападение на другую организацию, которая вырежет нашу семью, а тебе отрежет голову.
— Вы уже на дне, что терять? — на самом деле многое, но разве Линде об этом обязательно знать?
— Ты уверена, что Кристина там?
Нет, конечно, нет. Но даже если она ошибется, то будет не так обидно умирать. Лиза хотя бы попробует.
— Да. — вместо этого отвечает Вайт. Если Кристина не была там, то найдут они её теперь только в компактном чемоданчике на дне океана.
Линда молчит, её брови грозно хмурятся, обдумывают давно принятое решение.
— Я подумаю. Мальчишка Полянский вернется этим вечером, возьмешь его с собой.
Вайт не рассчитывала на такую щедрость. Полянский на этой шахматной доске был конем, и отдать его Элизабет в распоряжение — выше всяких похвал.
***
»…Джанет впервые за много лет чувствовал себя таким счастливым, ведь этот чересчур смелый парень был достаточно умен, чтобы хамить ему, главному мафиознику страны, которого боялось даже старшое поколение, так искусно и непредвзято. По хорошему его стоило убить, но Джан ощущал в нем себя… свою родственную душу».
Юра захлопывает книгу, потому что тяжелый узел нервов не развязывается в животе, даже когда он пробует отвлечься. Грабовский ждет решающего звонка, когда под рукой оказывается пару бульварных книг… и некоторые из них оказываются занимательными. Он бы мог пожаловаться, что скучно живет, что в Полянском нет и толики «книжной романтичности», но чувствует, что солжет сам себе. Если он выживет, то обязательно дочитает про приключения Джанет.
Выбраться из аэропорта оказалось меньшим из бед, и Юра понимает это слишком поздно: когда сидит с Полянским и обсуждает план действий, в ходе которого не только он, но и Марк… всё ещё «его-Марк» может умереть.
— Марк, зачем ты это делаешь? — окончательно разочаровавшись во всей своей жизни задается вопросом Грабовский. Всё кажется безумным и бесполезным.
— Конкретизируй. — Полянский кажется олицетворением внутреннего умиротворения.
— Зачем это
тебе? — заводит свою шарманку Юра. — Сбеги отсюда, попутешествуй, ты легко сможешь скрыться от людей отца, он и искать тебя не будет. Открой цветочный магазин, с придурковатым названием, типа «У Ма (р)ка» — он сам истерично прыскает из-за такой формулировки — и живи, как в ситкоме из 90ых.
— Ты мне нравишься.
И этого кажется достаточно?
А потом звонит Егор. Про него Юра знает мало, он был мутным. Как в общем-то и все.
Егор особенно сильно походил на лиса, хитрость, изворотливость и пару грамм виски в его уже ирландской крови были всегда.
— Егор сказал, что Вайт знает, где Кристина. — тихо шепчет Марк. Они в комнате одни, но это будто тайна.
Внутри Грабовского крепнет надежда, что его сестра жива, что его самый близкий человек где-то здесь, в этом городе, слишком маленьком, чтобы сдержать его злость… Юра был готов перешагнуть линию убийства, на этот раз осознанно. На этот раз добровольно. Самоненависть и уверенность граничили где-то рядом. Возможно впервые за свою жизнь он был в чем-то так сильно уверен. Готов идти… но перед этим:
— Ты знаешь, что можешь не ехать со мной? — Юра сам не знает.
Марк снова кивает.
— Хорошо. — выдыхает Грабовский.
Лиза встречает их встревоженным взглядом, кругами под глазами и легким кивком.
Откровенно хуевый вид.
И она в этом — полубезумном — состоянии собирается спасать его сестру? Отец совсем отчаялся раз разрешил Вайт в таком состоянии работать.
Марк понимает немногим больше. Он к Элизабет подходить не спешит, оглядывает её критически со стороны пару секунд, пока Юра допытывается о её планах. Полянский подмечает для себя примерно тоже самое: Элизабет Вайт не в себе, но ненамного больше чем обычно.
— Лиз, ты как? — первым делом спрашивает Юра.
Он знал, как Лиза любила его сестру. Не меньше его. Грабовский вглядывается в её глаза, силясь заметить отвращение, ненависть, хоть что-то, что даст ему понять Лизу. Но Вайт лишь легко улыбается: сначала ему, а потом и Марку.
— Как будто мне нужно выпить? — скорее спрашивает, чем отвечает Вайт.
Юра что-то буркает, про то что выпить они всегда успеют, и обязательно купят её любимый ирландский виски по окончанию, но сам верит в это мало. Конечно, хочется сказать что-то воодушевляющее, глупо пошутив, заглушив тревожное ощущение в желудке хотя бы на пару секунд.
— Егор сказал, что ты сама её нашла. — констатирует Марк. Он не был удивлен, у Вайт всегда были хорошо развиты навыки поиска. Однажды им довелось работать вместе, он до сих пор помнил, как ей удалось выловить из шумной толпы беглеца.
— Нашла. — кивает она. — Удивлен?
Вайт не занималась поисками. Тот случай с совместным заданием был исключением, а не правилом. У Элизабет хватало смелости и авторитета заявлять, что поисковиков у них достаточно и заниматься чем-то подобным чаще раза в год — не в её компетенции.
— Скорее удивлен почему так долго. — по его сведеньям Кристину похитили немного позже, чем пропал Юра, но они с Грабовским ещё долго провели в его самом длинном отпуске в жизни.
Лиза морщится, будто от пощечины.
— Марк, — одергивает его Юра, ложа руку на его плечо. Сейчас было не лучшее время для внутренних склок, хотя возможно Грабовский не до конца понимал род их взаимодействий… Раньше это выглядело как вражда, но по рассказам Марка можно было понять: он хоть и относится к Вайт с пренебрежением и чаще всего они ссорятся, но что-то в нем щелкает, знакомое и родное, при виде Элизабет.
— Я бы врезала тебе, будь у меня время.
— Рискнешь позже?
— Только если ты или твой…
бойфренд не словите пару пуль. — парирует Лиза. Ей хватило пары слов, чтобы все понять. Сколько нужно будет его отцу? — У нас будет достаточно времени.
Что-то острое мелькает в её глазах, но спустя секунду она отводит взгляд. Может это зависть? В отличии от Кристины её брат стоял здесь. Относительно живой и несломленный. Марку кажется, что он что-то упускает, но Грабовский невозмутимо кивает на все фразочки Вайт.
— Егор сказал, что пришлет подкрепление, вы должны будете зайти первыми, — объясняет Элизабет. — Это должно стать неожиданностью, поэтому действовать надо быстро. Тихо и…
Разговор прерывает звонок Марку, ему кажется звонит… Егор? Полянский кивает, говоря им продолжать, а сам проскальзывает в соседнюю комнату.
Лиза прерывается, а после взгляд её усталых глаз заглядывает, кажется ему в душу:
— Тебе страшно. — констатирует Вайт и по коже бегут мурашки.
— А тебе разве нет?
— Я боюсь только одного, Юра. — Он переводит дыхание, будто после долго бега пытается набраться воздуха. — Что её там не будет.
— Люди отца редко ошибаются,
ты редко ошибаешься, мы ее найдем. — он словно боится, избегает называть Кристину по имени, это кажется почти невыносимым.
— А если нет, то…
— То у нас еще целая жизнь сделать это.
— У нас да, а у Кристины — очень вряд ли. — мрачно парирует она.
По комнате прокатывается что-то вроде грустного понимания, стоящего где-то внутри живота, раздирающего сердце.
— Какой шанс, что… — Юра знал, что шанс большой, что он не хочет знать ответ, что сделает только хуже. Он всегда делал только хуже. Знал и все равно спросил. Спросил, ведь это было важно, а он итак достаточно долго игнорировал важные вещи. Из-за этого Марк до сих пор оправляется от перелома ребра, поэтому Кристины и нет рядом. — … Кристину убили?
— С каждой секундой все больше, — размывчатой кляксой на рубашке тает её ответ. — Вы с Полянским зайдете спереди, а мы с Егором пробьем задний ход.
А успокаивающие объятия Кристины подобны тихому озеру в летнюю жару. Они манят, томят на берегу.
Что-то грохочет и Юра уже узнает этот звук: так выбиваются двери. Когда они были в аэропорту также стонали петли дверей.
Её успокаивающий шепот обжигает уши, заставляет вздрогнуть, как от судороги во сне. Мягкий шлейф духов заставляет судорожно вздохнуть.
Сначала ему кажется, что ворвавшийся в комнату Марк целится в него из пистолета — где он успел его взять? — а после уже слышит крик Вайт, что остервенело хваталась за краешек уха. Краешек задетого пулей уха.
Руки её зарывались в волосы, а губы трепетно прикасаются ко лбу.
Элизабет катается по полу пытаясь вернуть кусочки уха на место. Юра слышит её крики, отбивающиеся эхом от стен, или кричал он?
— Она пыталась нас убить. — объясняет Марк, его голос спокоен, но Юра видит ощутимую перемену: он натянут стрелой, готовый в любой момент к атаке. — Алексей Николаевич не давал разрешение на нападение и никаких людей не высылал.
Лиза только заливисто кашляет не в силах что-либо сказать.
