Расплата
12 декабря 2023 г., 17:07
Примечания:
Примечания к главе: буллинг, aged up, ребятам по шестнадцать.
ПБ включена.
Тоня из тех девочек, которых можно даже не заметить. Ромка и не заметил бы, если бы она не уселась за последнюю парту, прямо за местом Семена. Он привык, что последняя парта первого ряда всегда пустует, а тут сидит это чудо со смешными косами. Бяша тоже не замечает ее поначалу, пока Ромка не тыкает его локтем в бок, кивая в сторону девочки.
— А-а, это новенькая, — Бяша даже не понижает голос, так что девочка, явно расслышав их, чуть вздрагивает, но в их сторону не смотрит. Скользкое раздражение ползет по позвоночнику — голубка такая щепетильная, даже глазки поднять не может, — Катька ж рассказывала. Панова.
— Че? — Ромка уверен, что Катя упоминала другое имя на прошлой неделе. Бяша растерянно хмурится и от усилия щеку закусывает. Оно и понятно — припомнить нужные крохи информации из всего бреда, что может наговорить Смирнова, действительно очень сложно.
— Или Павлова, не помню. А имя у нее смешное какое-то, мою бабку так звали вроде. То ли Алевтина, то ли Августина, хуй пойми, — плечи новенькой все сильнее напрягаются от каждого слова Бяши, но она упорно смотрит куда угодно, только не на них. Ромку это даже раззадоривает. Интересно, насколько ее хватит.
— Неудивительно, что я не запомнил. Вообще думал, Катька про пацана говорила, — Ромка ухмыляется, замечая, как пунцовеют щеки девочки. Она пытается скрыть личико за своими косами, но выходит так себе. Маленькая игра заводит все сильнее, и Ромка теперь открыто рассматривает новенькую, даже не скрываясь. Он не угомонится, пока она не взглянет на него хоть разочек. Бяша быстро смекает, чего он добивается, и намеренно громче фыркает.
— Я тоже так подумал, на. Сразу и не разобрал, что там юбочка, — девочка все равно упрямо не сдается, игнорируя провокации, и у Ромки вылетает раздраженный вздох — зря она так упрямится. Конечно, пока она не знает их порядков, не понимает, что его злить не стоит. Ничего, скоро до нее допрет.
Рома так концентрируется на девчонке, что поздно замечает, когда и Сема к ней оборачивается — тот явно тоже слышал их разговор и решил поучаствовать, тоже тыкнуть новенькую. Ромка с силой сжимает зубы. Куда он лезет? Еще б чуть-чуть, и она бы раскололась.
— А ты откуда будешь, очкастая? — девочка совсем теряется от такого внезапного напора — Бабурин сидит прямо перед ней, и от него не так легко спрятаться. Она растерянно приоткрывает рот, но ни звука не вылетает. Сема от этого только голос нетерпеливо повышает, — Эй, я тя спрашиваю вообще-то. Или ты еще и глухая?
Рома негромко прищелкивает языком — вмешательство жирного все только портит. В который раз он жалеет, что вообще позволил ему ошиваться рядом с ними. Сейчас новенькая от страха еще наябедничает на них, вон как глазки округлила.
— Я… — ее голос будто выкрутили на минимальную громкость, настолько тяжело расслышать, что она там лепечет. От необходимости ответить ее избавляет появившаяся в дверях Лилия Павловна, и девочка с облегчением смотрит на учительницу, пока Сема разочарованно пыхтит сквозь зубы.
— Хоть слово скажешь — мало не покажется, поняла? — видимо, Бабурин совсем смелеет от очевидного испуга в зеленых глазках, потому что нагло переступает допустимую грань, превращая беззлобное поддразнивание в ненужные угрозы. Рома сжимает челюсть и уговаривает себя не вмешиваться — еще не хватало перед девчонкой палиться, что у них какие-то терки между собой. Наверняка, она сейчас еще и попросит, чтобы ее пересадили подальше от них, желательно в другой класс.
Лилия Павловна, однако, вообще не обращает на новенькую никакого внимания, продолжая монотонно листать журнал. Перебирая вслух фамилии и выслушивая ленивые “я” и “здесь”, она даже не замечает девочку, и та от этого совсем теряется. Рома с интересом посматривает на нее, гадая, что же она предпримет. Когда училка доходит до конца списка, так и не произнеся фамилию новенькой, девочка смущенно поднимает руку, но Лилия Павловна даже не смотрит в ее сторону.
— Извините, вы забыли…
— Так, а сейчас вспомним прошлую тему.
— Извините, — наконец-то она говорит громче, и Роме удается получше расслышать ее голосок, такой тоненький, напоминающий звон маленьких колокольчиков, — Я новенькая.
На девочку оборачиваются даже первые парты, Катя начинает шушукаться с соседкой, то и дело посмеиваясь в кулак. Постепенно смешков становится больше — всем забавно наблюдать за попытками новенькой докричаться до Лилии Павловны. Ромке в какой-то момент кажется, что та уже специально не замечает девочку, но училка вроде никогда не страдала желанием унижать детей просто так. Скорее всего та правда умудряется каким-то невъебическим образом ее не слышать.
Бяша тоже глумливо хихикает рядом, но Рома остается серьезен. Обычно чужая беспомощность его только веселит, заставляет чувствовать себя круче, сильнее. Но выебываться сейчас за счет девчонки как-то не хочется, и осознание этого злит. Он не должен ее жалеть. С хера ли?
Рома объясняет себе, что все дело в тупой шутке — ему просто успел надоесть этот спектакль, как и эта новенькая в частности.
— Лилия Павловна, — все аж вздрагивают на своих местах от его резкого крика, а училка, наконец, обращает внимание на последние парты, — Че ж вы про новенькую-то ниче не сказали?
— Новенькую? — Лилия Павловна удивленно смотрит на девочку, а потом хмурится, будто та вообще-то пришла сюда без спросу и нагло сорвала урок, — И чего ж ты молчишь?
Новый гвалт смешков разносится по классу, и новенькая опускает глаза, словно вправду виновата.
— Чет она совсем ссыкушка, да? — Бяша и в этот раз особо не понижает голос, и его комментарий вызывает громкий хохот Семена. Раздражение скребется за грудиной, заставляет ощериться грозно на доставшего подпевалу.
— Может, еще над пальцем гоготать будешь? — Бабурин, наконец, затыкается, но очевидное непонимание на его лице только сильнее бесит Рому.
— Да лан, Ром, я просто комик будущий, на, — примирительно добавляет Бяша, гордо выпячивая грудь.
— Клоун точнее, — тут же прилетает язвительный комментарий Кати. Новенькая, видимо, успокаивается, что прицел всеобщего внимания больше не на ней, но ее недолгий миг счастья обрывает Лилия Павловна, снова открывшая журнал.
— Как тебя звать-то? Ну подойди сюда, я тебя оттуда совсем не слышу, — новенькая встает и случайно сдвигает парту с места, задев ее бедром. В этот раз Рома не удерживается от снисходительного смешка — ну что за чудо-то такое, ей бы еще целой до учительского стола дойти. Девочка, видимо, расценивает это, как насмешку и впервые поворачивается к нему, стреляет недовольным взглядом. Ромка даже осекается, мигом теряя прежнее бахвальство — такой взгляд бывает у Полины, когда она хочет дать ему по роже. Но Морозовой-то можно, а эта с чего вдруг так осмелела? Однако злость быстро испаряется, оставляя лишь любопытство — вызов в ее зеленых глазках ему даже нравится, заставляет снова заинтересоваться ее персоной. Неужели у новенькой есть коготки?
Но девчонка уже разрывает зрительный контакт, проходит дальше меж парт, и тут Семен резко выдвигает ногу, ставя ей подножку. Новенькая поздно замечает его маневр и уже через секунду летит вперед — громкий неприятный звук от ее падения разносится по классу, а очки слетают к самой первой парте.
Теперь уже хохочут все, даже Лилия Павловна снисходительно усмехается — наверное, не заметила выходку Бабубрина и подумала, что девочка так споткнулась о чей-то рюкзак. А вот Рому затапливает гнев — хочется кинуться к Семену, ухватить его за воротник и швырнуть так же сильно. Он поднимается с места до того, как успевает себя остановить, игнорируя удивленный вздох Бяши. Сема, слишком довольный своей выходкой, даже этого не замечает.
— Что ж ты такая неуклюжая-то, а? — на лице Бабурина такое явное злорадство, что у Ромки кулаки чешутся вмазать по этой роже. Жаль, они в классе — при Лилии Павловне нельзя было допускать драки. Поэтому он выбирает наименее палевный путь — просто пихает рюкзак Бабурина ногой в сторону другого ряда, проходя мимо его места. Смех в классе резко обрывается.
— Ой, надо же, как-то случайно получилось, — Сема смотрит на него так, словно это его только что пихнули ни за что, но быстро берет себя в руки и молча топает возвращать свои вещи. Рома пользуется моментом, и, когда Бабурин проходит близко, чуть наклоняется к нему, — Еще раз толкнешь ее, и на месте рюкзака будешь ты. Мы девок не трогаем.
Бабурин не говорит ни слова, но Рома видит по его лицу — больше рыпаться он не будет. Вот и славно.
Рома быстро подходит к девчонке, которая забавно щурится, пытаясь наощупь найти свои очки. Она умудрилась оцарапать коленку — он успевает заметить кровавый след на белой ткани колготок. Хорошенько ее садануло, ничего не скажешь.
— Ну и проблемная же ты, — тихо вырывается у него, и новенькая, узнав его голос, пугливо съеживается и чуть отползает в сторону, но Ромке не до ее возни — он просто живо берет ее под мышки и ставит на ноги, не спрашивая разрешения. Теперь, когда она так близко, в нос ударяет хвойный запах — от этой девчонки чуть ли не несет лесом, и это открытие его малость озадачивает. Он-то привык, что все девки чем-то сладким пахнут. Зеленые глаза чуть щурятся, рассматривая его лицо, и Ромка снова не может удержаться от ухмылки — она как слепой котенок, ей богу.
Новенькая распахивает рот, и его взгляд машинально скользит к ее губам — вблизи она даже хорошенькая. Не чета Полине, конечно, но все же. Он ожидает от нее благодарности, но та вдруг впечатывается в его грудь ладонью, и до него доходит — она пытается его оттолкнуть.
— Не трогай меня, — слова бьют его наотмашь, лишая всякого намека на былое веселье. Ему хочется назло обхватить ладонями хрупкие плечики и хорошенько встряхнуть. Вот ведь зараза.
— Что у вас там происходит? — голос Лилии Павловны выдергивает его из плена странных мыслей, и Рома благоразумно отстраняется от девчонки, хотя ему дико не хочется этого делать. При училке нельзя сильно рыпаться, иначе та догадается, что к новенькой все-таки лезли, и устроит нагоняй. А эта очкастая только того и хочет.
— Да я просто встать ей помог, не валяться же ей до конца урока, — благодушно отзывается Рома. Девчонка пугливо пятится от него, и Ромке прыснуть хочется — пугливая до усрачки, а ведь это он полез ее спасать от козней Бабурина. Ромка быстро огибает девчонку, поднимает очки и протягивает их ей обратно.
— Всегда пожалуйста, — ядовито шепчет он, и в кои-то веки видит на ее лице призрак вины, — На ногах стоять учись, а то каждую секунду тут летать будешь.
Ответа Рома не дожидается, просто идет к своей парте, оставляя озадаченную новенькую позади.
— Ты даже немного пройти без сложностей не можешь? — грозный голос Лилии Павловны вновь разрезает воздух, и Пятифанов, усевшись на свое место, настороженно оглядывает замявшуюся девчонку. Если она сейчас училке на Сему разноется, то все это надолго затянется. Он не станет больше ее защищать — хватит, наигрался уже в героя.
Девчонка бормочет извинение, но все-таки не сдает, что ей подножку поставили. Рома одобрительно хмыкает — значит, не ябеда. Что ж, уже не пропащая.
— Да мне-то что? Ты перед учениками извинись лучше, вообще-то урок задерживаешь своими выходками. Как тебя зовут?
— Тоня. Петрова Тоня.
— Антонина Петрова? — губы новенькой презрительно кривятся на секунду, и Рома чувствует, как пальцы начинает покалывать от азарта. Имя, значит, не нравится. Неудивительно, оно и вправду ей, такой покладистой и милой, не подходит совершенно. Вот краткое, мягкое Тоня другое дело. То-ня.
Рома сам не замечает, как смакует эти два слога, пока не ловит озадаченный взгляд Бяши на себе. Он произносит ее имя едва слышно, и все же Петрова вдруг смотрит прямо на него, словно все-таки услышала. А Ромка чуть ухмыляется на ее вопросительный взгляд. Он все пристальнее всматривается в нее, стараясь отыскать новые трещинки — раз уж она собирается показывать ему зубы, лучше заранее знать, куда давить в случае чего.
— Тоня, пожалуйста.
— Так ребята, знакомьтесь. Вот наша новенькая, Антонина Петрова. Только что-то я не могу тебя в журнале найти. Тебя точно к нам определили? — кажется, Тоня уже готова умолять посадить ее обратно на свое место, лишь бы не стоять под прицелами насмешливых взглядов.
— Мне сказали подойти к вам.
— Тьфу ты блин, опять эти дуры все напутали. И что мне делать с тобой? — Роме даже хмыкнуть хочется от тупости вопроса. Ну да, это же Тоне решать, что с ней делать. Лилия Павловна все ворчит на бардак в учительской, а Тоня стоит так прямо, будто ей шпиль в спину вонзили, и поглядывает то на класс, то на доску, явно надеясь, что ситуация как-то сама собой разрешится, — Так, схожу пока к этим студенткам несчастным, устрою им сейчас.
Лилия Павловна быстро проносится мимо новенькой, чуть не задев ее плечом, благо Петрова вовремя успевает отойти в сторону. Дверь класса захлопывается, и гудящая, напряженная тишина повисает в классе — теперь все смотрят на Петрову, будто она интересный экспонат. По сути так оно и есть — Ромка слышал, она из города приехала, а такие люди у них точно в Красную книгу должны быть занесены. Тоня явно в ужасе от ситуации, но делать нечего, ей приходится стоять и выдерживать ползущие по телу взгляды.
— Антонина. Эй, Антонина, — елейно зовет ее Катя, и Ромка уже ощущает, как безобидное любопытство одноклассников мигом сменяется издевательским интересом, все предвкушают новое представление.
Тоня отвечает старосте вопросительным взглядом, явно думая, что Катя не представляет для нее такой опасности, как они с Бабуриным. И очень сильно ошибается — Смирнова пострашнее всей их компашки будет. Рома не видит от сюда лица Катьки, но догадывается, что та смотрит на новенькую ровно так же, как он смотрел пару минут назад — с очевидным желанием нащупать болячку и сковырнуть, чтобы посмотреть, что будет.
— Что? — Тоня настороженно поглядывает на Смирнову, и в ее голосе даже чудится неодобрение — этот почти неуловимый зачаток сопротивления заставляет Рому наблюдать за сценой, не отвлекаясь. Все в классе, пожалуй, прислушиваются к девочкам, раздумывая, нападать ли на новенькую или позволить ей досиживать урок спокойно.
— А ты уверена, что тебе тут надо быть? А то может перепутала, ну знаешь, не разглядела там, — Катя громко хихикает над собственной шуткой, и пара ребят даже поддерживают ее, вторя ее смеху.
— Ничего я не перепутала, — в этот раз Тоня говорит четко, не съедая слова и не понижая голоса. Ромка чуть улыбается такой перемене. Похоже первичный страх начинает с нее сходить.
— А может, тебя просто вычеркнули? — продолжает давить Катя, и отблеск нерешительности снова мелькает в глазах Петровой, но она все же выдерживает острый взгляд Смирновой. До Пятифанова только сейчас доходит, скольких усилий ей требуется, чтобы продолжать так держаться. Кажется, Тоня и сама понимает, что если сейчас позволит унизить себя на глазах у всех, то потом уже не сможет скинуть с себя клеймо тряпки. Может, она и трусиха, но сообразительная.
— А может, нет? Не тебе это знать, — она решается на колкость, а Рома слышит недовольный Катькин выдох — предвестник того, что староста вцепится в выбранную жертву и не захочет отпускать, пока не сломит. Он не собирается вмешиваться в этот раз — еще не хватало лезть в бабские терки. Но тут он слышит презрительный смешок подозрительно близко.
— А че ты борзая такая? С тобой по-человечески вообще-то разговаривают. Раз уж глаза мозолишь, доску помой, очкастая, — многие ребята охотно посмеиваются над выпадом Сема, а Роме хочется раздраженно закатить глаза. Че он-то такой неравнодушный к новенькой? Тоня разом теряет всю свою уверенность и вдруг смотрит прямо Роме в глаза. Пятифанов только выразительно выгибает бровь в ответ. Она его уже рыцарем своим окрестила или что?
Петрова будто сил набирается от его интереса, приосанивается даже.
— Нет, — ответ тихий, но неумолимо твердый. Сема даже теряется, возмущенно рот открывает.
— Че ты сказала? — Тоня вновь смотрит на Пятифанова, и Рома чувствует вдруг, как от волнения у него подрагивают пальцы. Он успокаивает себя, что все дело в странной ситуации, но обдумывать дольше причину неясного чувства не хочет, просто дергает невозмутимо плечом. А Тоня смотрит на Бабурина внезапно без прежней опаски.
— Сам помой, раз тебе надо, — она отвечает спокойным, ровным тоном, воинственно вскидывая подбородок, и Рома ничего не может с собой поделать, дергает уголком губ в подобии на улыбку. Забавная она все-таки, эта Петрова.
— Ты думаешь, раз девка, то можешь пиздеть че попало? — Сема даже привстать хочет, но осекается, когда слышит неодобрительное цоканье.
— Она тебе техничка или дежурная? Если ты так за чистоту паришься, пойди и сам помой, — весь класс стихает от его голоса, и Ромке бы даже это польстило, но сейчас все его внимание направлено на краснеющего от негодования Сему. Тот послушно опускается на место, медленно шевеля губами. Ненавидящий взгляд Бабурина прямо-таки впивается в настороженно поглядывающую на них новенькую.
— А че ей сложно что ль? — нет, Сема реально тупой, если намеков не понимает. Очевидно, желание вздернуть девчонку оказалось в этот раз сильнее привычной осторожности, — Я ж нормально попросил.
— Отъебись от человека, — предупреждающе понижает тон Рома, пытаясь за улыбкой скрыть собственное напряжение, сделать вид, что у них тут просто шуточная перепалка. Но для Семы уже очевидно — это не просьба. Если он сейчас продолжит гнуть свою линию, то Ромка перестанет уже играть в друзей и даст леща за то, что тот слишком борзеет, рыча на вожака. Нет, такого Ромка не допустит, и это понимают все, потому и притихают, следя за разворачивающимся конфликтом. К новенькой интерес у всех быстро пропадает, даже Катя оборачивается к ним, любопытно поглядывая то на Сему, то на него.
— Да хуй с ней. Я ж так, без претензии, — сдержанно отвечает Сема, признавая поражение. Рома расслабленно откидывается на стуле, хотя реакция Бабурина его не удивляет. Как только пахнет жареным, он всегда сдает назад. Лучше бы реально заупрямился, был бы повод набить ему рожу.
Подняв взгляд, Пятифанов замечает, что новенькая смотрит на него почти удивленно, даже улыбается едва заметно. Частично его это радует, частично настораживает. Только бы не надумала себе, что он теперь ее защитник. Дело вовсе не в ней ведь, а в оборзевшем Семе, который заебал вечно идти против его воли. Девчонка здесь всего лишь причина для новой стычки, не более того.
Лилия Павловна, наконец, возвращается и велит Тоне сесть к Семену, но, видимо, все же каким-то сочувствием к девочке проникается, потому что позволяет остаться на последней парте. Рома старается игнорировать, как сильно ему хочется покоситься на девчонку, когда она присаживается на свое место. Все дело в новизне, ему просто приелись остальные одноклассники. Скоро это чувство пропадет, и он перестанет думать об этой замухрышке. Наверняка даже имя забудет к концу дня, выкинет из головы ненужную информацию.
Она ему не интересна. Совершенно.
***
Рома довольно быстро понимает, что недооценил, как сильно новенькая бесит Бабурина одним своим существованием. Сема, разумеется, больше не лезет к ней так нагло, но все равно старается поднасрать по мелочи: то пенал бедром заденет так, что тот улетит с парты, то шуточки травит, пока она у доски стоит. Рома смотрит на это сквозь пальцы, рассчитывая, что рано или поздно тому надоест. Но Сема от его молчания только смелеет. Спустя пару дней он толкает девчонку так, что та падает прямо на Пятифанова, причем чуть ли не лицом ему в штаны. Видимо, Бабурин рассчитывал так настроить и Рому против нее, но выходит совсем наоборот. Когда до Ромы доходит, где именно находится лицо Петровой, организм реагирует гораздо быстрее рассудка — ему приходится применять все силы, чтобы удержать бурлящие гормоны в узде. Он старается вспомнить перекошенное от злобы лицо бати, раздражающую мину Семена, кровь, что хлестала из рассеченной царапины на лбу после драки со старшеклассниками — все, лишь бы не думать о смущенном лепетании растерявшейся Петровой, прижавшейся щекой к внутренней стороне его бедра. Ничего не помогает, и ему выть хочется, а девчонка как назло не слезает, впав в ступор, и смотрит на него своими глазенками. Пятифанов не сдерживается и грубо спихивает ее с себя, заставляя завалиться на пол. — Ой! — обиженно вылетает у нее, но Ромка только челюсть сжимает. Это ему тут ойкать надо и оскорбленную невинность из себя строить. Он, конечно, не то чтобы такой щепетильный в отношении девчонок, но ничего дальше поцелуев и тисканий у него как-то не заходило. И уж тем более ему еще никогда не падали на член лицом. — Бля, Петрова, не так быстро. Решила со мной взрослой девочкой стать? — до Тони, наконец, доходит, в какую херовую ситуацию она угодила. Тихое “я случайно” с этим ее придыханием вообще доводит его до ручки, и он затыкает ее одним взглядом. — Че, Ром, может, она тебя охмурить хочет? — гогочет позади Сема, и его противный голос возвращает хоть какие-то крохи рассудка. — Свалила, — это все на что его хватает, благо Петрова — девочка понятливая, и быстро понимает, когда надо убираться подальше. Жирному бы у нее поучиться. По итогу всю перемену Рома проводит в туалете, смакуя образ ошарашенной девчонки, устроившейся у него между ног. Рома не идиот, понимает, что Тоня грохнулась на него из-за Семена, и все-таки ей бы извиниться по-нормальному. И прикрыв глаза, он представляет ее извинения в красках: она перед ним на коленях в своих испорченных белых колготках смотрит своим оленьим взглядом снизу вверх с нездоровым румянцем на щеках. Он бы ее обязательно простил, только после небольшой услуги. В голове сразу образуется яркая картинка — Тоня обхватывает его член губами, ласкает языком неумело, пока он гладит ее по голове. Интересно, какие ее волосы на ощупь? Вот бы впутать пальцы в светлые пряди, потянуть нещадно. Фантазия так настойчиво впивается в мозг, что ему самому противно становится. Нашел ведь, на кого еще дрочить. И все-таки он не может удержаться от искушения — скользит рукой по члену, сдавленно стонет в стенку кабинки. Ему тошно от того, насколько быстро наступает разрядка, стыдно, что это случилось из-за такого пустяка. Рома скидывает все на гормоны, он и на Катюху раньше дрочил, а она его как спутница вообще вот не привлекала, такая только кровь высасывать может. Желание трахнуть — не чет серьезное, всего лишь спонтанные мысли. И все-таки странно, что он вообще рассматривает Тоню в таком ключе. Она ведь просто странная новенькая, над которой все посмеиваются. Как он может представлять ее, отсасывающей ему в качестве извинения? Как у него вообще мысли в эту сторону свернули? Пятифанов пытается представить свою прежнюю фантазию — отвечающую ему взаимностью Морозову, но ничего не клеится, а черная смоль волос то и дело меняется на светлые пряди. Блядство. В голове только Петрова с ее “Рома, прости”, хотя он даже не знает, как его имя звучало бы на ее губах — почему-то одна мысль об этом снова заводит, и Рома понимает, что ему надо это услышать. О чем ты, блять, только думаешь? Пятифанов тихо матерится и застегивает ширинку, воровато оглядываясь — туалет пустует, конечно, но ему все равно не по себе. Все из-за этой Петровой, будь она неладна. На следующем уроке его взгляд то и дело скользит к ее парте — Тоня задумчиво рисует в своем альбоме, и, кажется, вовсе забывает об остальном мире. В его сторону она даже украдкой не поглядывает, так что не замечает пристального внимания в свою сторону — это даже злит. Какого хрена ситуация на перемене задела его сильнее, чем новенькую? Как будто это он тут щепетильная мадам, а Тоне вот как-то похую: сидит себе, рисует и в ус не дует. Нет, это надо исправлять. Ему хватает доли секунды, когда она выходит к доске, чтобы аккуратненько стянуть себе ее альбомчик. — Верни, — со звонком Тоня решительно подходит к нему, но Рома быстро замечает, как ее пальчики едва уловимо подрагивают. Все еще побаивается его — он не знает, рад он этому открытию или раздражен. Наверное, все вместе. Однако то, как она пытается взять себя в руки и строить из себя бесстрашную, отзывается горячей волной в теле. Рома даже втягивает ноздрями воздух, улавливая знакомый хвойный аромат — звериное движение немного смущает Петрову, сбрасывая дурацкую маску жеманного недовольства. Полине он такую мину мог бы еще простить, но не новенькой. Ей достаточно просто презрительно фыркнуть на него, чтобы он напомнил, кто тут главный. Но Тоня достаточно проницательна, чтобы тоже это понять — она мигом улавливает его настрой и ограничивается настороженным взглядом. — Это оплата за ущерб, — он смотрит на нее почти скучающе, а потом берет ее альбом и мучительно медленно пролистывает рисунки, прекрасно зная, как каждый хруст бумаги в его пальцах причиняет ей боль. Бяша рядом ехидно хмыкает. — Какой еще ущерб? — Петрова непонимающе хмурится, и это выглядит почти очаровательно. — А че? Забыла уже, как оседлала меня? Между прочим, я как-то в твои кавалеры не записывался, — она тут же отводит взгляд, и Рома чувствует, что уже выиграл их маленькую битву. Сладкое чувство собственной победы тает на языке, ему даже хочется спросить, понравилось ли ей лежать на нем. Не зря же она так долго не слезала. Хотя вряд ли. Что-то ему подсказывало, что Петрова раньше даже не целовалась толком, и наверняка, контакт с его ширинкой — самое интимное, что было в ее жизни. От этой мысли его охватывает странная необъяснимая радость. Роме нравится мысль, что он — первый парень, с которым она была так близко, пусть и случайно. Пока что случайно. Наверняка, от напоминания об утреннем сердечко за этой дурацкой хлопковой рубашкой забилось бешенным ритмом. Рома неосознанно опускает взгляд на ее грудь. За мешковатой кофтой, надетой сверху на рубашку, хрен че разглядишь. Это даже бесит — она вот его член рассматривала чуть ли не впритык, хоть и в одежде. А ему че нельзя? — Я случайно на тебя упала. И меня толкнули, — прежняя боязливость отступает перед неожиданной решительностью, и Рома почти удивлен. Приятно удивлен, раз на то пошло. Ему нравится, что девчонка пытается дать отпор, не тушуется под его внимательным взглядом. — Че толкнули прямо, а? — она вдруг дергается, отступает на шаг, когда к ней ближе подступает Семен. Рома еле сдерживается, чтобы не одернуть товарища. Кто его вообще просил влезать? И все-таки, если он сейчас признает правоту девчонки перед пацанами, то поставит себя в дурацкое положение, поэтому Рома лишь глумливо фыркает, подыгрывая Бабурину. Девочка снова смотрит на него почти с мольбой, и это производит на него невыносимый ошпаривающий эффект. Ромке снова хочется мотнуться в туалет, а лучше просто схватить эту дурацкую Петрову и увести подальше от чужих глаз. Да, это тебе не снисходительный взгляд Полины и не хитрый Катин. Взгляд Тони приковывает его к месту, пролезает под кожу к самому сердцу и неумолимо тянет крюком изнутри, заставляя мысленно выть. — Случайно или нет, а за тобой косяк. Расплатишься, верну. Все, погнали, не хватало еще на физру опоздать, — пацаны верно следуют его команде, отступая от Петровой. — И как же мне расплатиться? — Рома оборачивается, когда они уже подходят к двери, и снова выразительно скользит взглядом по ее фигурке, заставляя Тоню недоуменно нахмуриться. — А ты прояви фантазию, Петрова, — он даже подмигивает ей, хищно оскалившись напоследок. Она осоловело прижимает к себе рюкзак, будто он сейчас подбежит и отберет еще и его. Рома почти чувствует смутный отблеск странного чувства, похожего на вину. Почти.***
Вместо того, чтобы притихнуть после их разговора, Тоня усложняет себе жизнь еще больше. Рома даже не знает, то ли дело в капитальной невезучести девчонки, то ли она просто любит подкидывать себе трудностей. Все происходит на физре в тот же день — их делят на две команды для игры в волейбол, и Тоня попадает в команду Смирновой. Ни та, ни другая от этого особо удовольствия не испытывают, но не то чтобы у них был выбор — Тоня остается последней в шеренге, кого еще не определили ни в одну команду. Роме даже немного жаль ее — с каким-то понурым смирением она смотрела на то, как он с Катькой разбирали ребят в свои команды, и уже понимала, что никто не выберет ее добровольно. У Пятифанова даже проносится мысль взять ее к себе, но он ее отгоняет — она все еще вроде как виновата перед ним, и будет странно, если он внезапно сменит гнев на милость. Тоня явно рассчитывает, что сможет спрятаться за более сильных игроков и не участвовать в игре. Ромка только хмыкает едва слышно — ну уж нет, так легко она не отделается. Замахнувшись, он бьет по мячу — тот летит прямиком к Петровой, и та пялится на него так, словно уже обречена на скорую гибель. Тихо пискнув, Тоня бросается в сторону скорее на автомате, и мяч приземляется на стороне противника, вызвав одобренный гул его команды. — Ты совсем уже? Отбить пытайся! — праведный гнев в голосе Катьки его даже забавляет, а вот новенькая все растерянно поглядывает то на мяч, то на него. Ромка только плечами пожимает — игра есть игра. И тут в ее глазах мелькает другое выражение, заставляя его зависнуть. Она смотрит на него так, словно надеется сжечь на месте, обратить в ничто. Это просто взгляд, но Ромка чувствует, как от него нутро холодеет — на дне ее глаз впервые плещется настоящая талая ненависть. — Попытаюсь, — тихо, но четко вырывается у нее, а Ромка только хищно ухмыляется в ответ. Ну-ну, пускай попробует. На следующей подаче она все же пытается отбить мяч в сторону Кати — Смирнова мигом забывает о недавних претензиях и включается в игру, без труда перекидывая мяч через сетку. Ромка настолько не ожидал такого, что не успевает сообразить вовремя, что его обыграли — какие-то пару секунд, и мяч приземляется аккурат на их сторону. — Ну вот, другое дело, — одобрительный возглас Смирновой заставляет недовольно выдохнуть. Еще не хватало, чтобы они сдружились. Катя, однако, быстро перестает ухмыляться, замечая ехидную ухмылку на его лице. — Да, неплохо, — похвала на самом деле искренняя, но Тоня от нее лишь кривится, как будто он ей под ноги только что плюнул. Внутри снова вскипает злость — она наверняка мысленно его материт, хотя это она вечно впутывается в его жизнь, лезет в его мысли. Достала, — Надеюсь, тебя надолго хватит, Тонечка. Тоня молча смотрит на него, явно надеясь одним взглядом перенести всю силу своего презрения к нему. Ромка только прыскает снисходительно. Если она надеялась его напугать, то вышло так себе. Ее показушная воинственность вызывает лишь умиление. — Ща мы им устроим сладкую жизнь, на, — Рома только кивает Бяше, который перекидывает ему мяч. В этот раз пощады не будет, и никакие умоляющие взгляды на него больше не подействуют. Рома раз за разом без труда находит слабые места на их стороне и бьет именно туда. Тоня пытается спасти ситуацию, но теперь уже ясно — первый раз был скорее редкой удачей. Ей определенно не хватает сил, чтобы отбить мяч, летящий с такой скоростью, так что ее редкие попытки вмешаться только заставляют ее скорчиться от боли — пальцам больно от столкновения с мячом, который сейчас похож скорее на вражеский снаряд. Рома даже осекается, заметив, как ее глаза предательски влажнеют, но что-то в нем жаждет ее слабости, требует ее слез и немедленной покорности. Он уговаривает себя, что сжалится, стоит ей сдаться, но девчонка не роняет не слезинки, только смотрит на него с тем же упорным презрением. Что ж, как ей угодно. Катька с каждым разом теряет все недавнее дружелюбие, то и дело возмущенно прикрикивает на новенькую, взмахивая руками от досады. Ромка не удерживается от злорадной усмешки — удалось-таки напомнить взбунтовавшейся девчонке ее место. — Бедная Тонечка. Тяжело совсем, да? — его издевательский выкрик тонет в общем смехе, а Тоня вдруг краснеет. Но в этот раз не от смущения. — Ты мудак! — Рома разом перестает ухмыляться, а в зале повисает неуютная, пугающая тишина. В глазах Петровой сразу вспыхивает осознание, что она зашла слишком далеко, но она только грудь выпирает, смотрит на него грозно, понимая, что ей уже нечего терять. — Че ты сказала? — он спрашивает почти спокойно, давая ей последний шанс вывернуться. Но Тоня слишком распалена, чтобы уловить его подачку, она только копирует его недавнюю ухмылку. — Сволочь ты, и поступки твои сволочные, — негромко ахает рядом Катя, разом потеряв интерес к игре. Теперь староста с предвкушением посматривает то на новенькую, то на него. Рома до боли стискивает зубы, чувствуя знакомый зуд на подкорке от желания что-то сломать, вдребезги разбить. Желательно ее. Он бы украсил ее белую, нежную кожу своими следами за все хорошее. Сучка. — Вы чего остановились? — физручка только сейчас отрывается от изучения журнала, бросая на них недовольный взгляд. — Ща продолжим, Ирина Владимировна. Тут одна шавка разгавкалась, — последнее он произносит гораздо тише — слышит только Тоня, Катя и парочка одноклассников, что стоят к нему поближе. — Не паясничай, Пятифанов, — голос Полины, стоящей позади него, внезапно остужает его ярость, заставляет растерянно обернуться. Морозова стоит, скрестив руки на груди, и в ее глазах легко разглядеть давно знакомое ему неодобрение. До него только сейчас доходит, что новенькая могла ей приглянуться. Полина же разговаривала с ней на переменах, он заметил это мельком, но не придал значения. А зря — Морозова явно набивалась к ней в подруги. А значит, каждым своим действием против Петровой, он сильнее отдаляет от себя и Полинку. — Да я ж шучу, Полин, — он поднимает руки, как бы сдаваясь на ее милость, но Полина только категорично качает головой. Оборачиваясь обратно к Тоне, Рома замечает, как та победно ухмыляется. Вот же сука. Теперь она прекрасно знает, какое у нее преимущество, и наверняка будет специально настраивать Морозову против него. Рома раздраженно губы сжимает, но Петрову его злость уже не пугает, только раззадоривает. А он еще жалеть ее собирался, как же — она только строит из себя лань беспомощную, а Морозова, добрая душа, спасать ее лезет. — Я так понимаю, теперь мы их не порвем? — тихо интересуется Бяша, и Рома косится на него так, что желание уточнять у того быстро пропадает. Пятифанов все же старается быть сдержаннее при следующей подаче, и Тоня, разгоряченная чувством неожиданного триумфа, снова пытается отбить мяч, но делает это слишком уж неудачно. Стукнувшись об ее ладонь, мяч резко отлетает прямо в лицо Бабурина. Внезапный хруст раздается так громко, что Рома аж дергается от неприятного звука и уже догадывается — у Семы сломан нос. Все торжество с лица новенькой моментально слетает, сменяясь паникой. Ромке бы усмехнуться, да только теперь уже нельзя — карты перетасованы, он не может просто продолжить измываться над ней при Полине. На площадке мигом воцаряется тишина, предвещающая новенькой только одну участь — могилку в их заснеженной тайге. — Бля! Сука, — Сема аж отшатывается, прикладывая ладонь к носу, откуда уже хлещет кровь, — Тебе пиздец, очкастая! Новенькая сама быстро это понимает и осторожно пятится, но разъяренному Семе уже насрать и на сидевшую неподалеку физручку, и на то, что Рома велел не трогать девчонку — его глаза застилает ярость, и Рома паникует не меньше Петровой, понимая, что сейчас жирный его не послушает. — Беги, дура! — Тоня столбенеет на месте поначалу, но от его резкого выкрика приходит в себя и драпает вон из зала. — Бабурин, Пятифанов, это что за слова такие? И куда ты подскочила, Петрова? — физручка только сейчас замечает, как ситуация выходит из-под контроля, но уже слишком поздно — Сема слишком жаждет немедленной расправы, чтобы включить мозг. И хуже всего — Тоня вдруг запинается и падает, теряя драгоценное время. — Бяш, перехватывай жирного, — друг долго раздумывать не стал, сразу понесся вслед за ним. Наверное, тоже понял, что сейчас дело одними словесными перепалками не ограничится, а бить девчонку для них обоих было слишком. Обычно они бегут гораздо быстрее Семена, но в этот раз слепая ярость Бабурина делает свое дело — он несется на Петрову, как бык на красную тряпку, того и гляди просто затопчет, мокрого места не оставив. Тоня испуганно пищит, прикрывая голову руками, и от этого жеста прежний страх уступает место злости. — Даже пальцем ее не тронь, жирный! — Сема еще не приходит в себя до конца, слишком увлеченный почти попавшейся в руки жертвой. Тоня вовремя отползает, позволив только слегка цапнуть край футболки, но тут же запинается и ойкает, когда Сема победно ухватывает ее за косичку и тянет на себя, — Стоять, кому сказал! В этот раз Сема уже тормозит, оглядываясь на них — кажется, состояние аффекта начинает его отпускать. Бяша успевает первым и сразу бьет Бабурина в живот, заставляя того выпустить волосы несчастной. — Девок не бить, на! Рома подлетает к нему с другой стороны, и следующий удар заставляет Сему совсем скрючиться и болезненно охнуть. Ромке хочется прикрыть глаза в блаженстве от этого звука — дикая радость переполняет от возможности хоть как-то выплеснуть накопившуюся злобу. Сема не имеет права ее трогать. Никто не имеет. Кроме него самого. — Вы что тут устроили? Бабурин, я твою бабушку в школу вызову! — Сема окончательно отступает, оглядывая всех уже протрезвевшим взглядом. — И че она мне сделает, а? А ты че заступаешься за нее? Эта сука мне нос сломала! — Рома кривит губы от такой явной предъявы. — Ты совсем место свое забыл, жирный? — Сема вдруг теряется, ярость уступает место сомнениям, — Я же сказал, тебе прилетит, если тронешь ее. — Да ты сам ее терпеть не можешь, — Сема благоразумно понижает голос, чтобы одноклассники не услышали их диалог. — И че? Теперь ее при всех мутузить? Ты совсем идиот? Тоня уже смекает, что ей не грозит опасность, пока Рома стоит между ней и Бабуриным, и, поднявшись с пола, предусмотрительно отходит к нему за спину. Роме даже приятно немного, он уже успевает забыть об их утренней стычке. Сейчас важно только одно — укрыть ее от желающего возмездия Семы. — Ты же сам видел. Она обнаглела совсем: про тебя языком чешет, с ног сбивает, нос мне ломает. Слишком много косяков чет набралось. Ты сам говорил, так легко ей это не пройдет. За свой базар отвечать надо, — настойчиво продолжает Сема, — Или ты втрескался? — Ты совсем берега попутал? — Ромка негромко шипит и вдруг понимает, что под ложечкой сосет от неприятного чувства. На их счастье, звенит звонок, и физручка сердито отправляет Сему к медсестре. Тоня быстро кидается к раздевалке, и Рома провожает ее мрачным взглядом — Сема прав, он не мог просто спустить все на тормозах. У них так не делается. — Не бить ее, дурень. Разберемся по-другому, — кажется, его обещание успокаивает Сему, и тот покорно следует на выход залечивать сломанный нос. — И че теперь, на? — Бяша растерянно поглядывает на проходящих мимо ребят, которые смотрят на них с очевидным любопытством. — Спектакль окончен, шевелитесь быстрее, — Рома не удерживается и огрызается раздраженно, но тут же осекается, замечая, как подле него останавливается Полина. — Не смей ее обижать, — разумеется, она не просит, а требует, как всегда. — За кого ты нас принимаешь, Полин? Между прочим, я ее только что по-джентельменски защитил. — От своего же дружка. Если обидишь ее, я с тобой больше никогда не заговорю, — его ответа Морозова не дожидается, скрываясь в коридоре. Обещание отдается внутри неприятным гулом — с другой стороны, как будто до этого она с ним прям разговаривала. — Так ты же Семе сказал… — Знаю я, че я сказал. Мы ж не будем ее обижать. Так, поговорим вежливо, — уголок губ Ромы дергается в злой ухмылке, — Чтобы ничего странного подружке не пиздела. Бяша довольно усмехается, предвкушая скорое веселье. Ромке не хочется признаваться, насколько сильно он сам хочет сцапать Тоню вновь. Только теперь уже без лишних свидетелей.***
Они ждут ее на заднем дворе школы — все равно ее путь домой проходит через это место. Тоня замечает их не сразу, слишком увлеченная своими мыслями. Рома даже успевает ей немного полюбоваться — щеки порозовели от мороза, пряди слегка сбились от усилившегося ветра, а дурацкая шапка с надписью “Спорт” вечно съезжала на глаза. И все равно ведь хорошенькая — Рома уже не отрицает очевидный факт. Только красота ее какая-то чудная, непривычная и от того особенно притягательная. Мягкая мечтательность мигом исчезает с ее личика, когда она слышит свист Семена и улюлюканье Бяши — плечики вздрагивают, и она, наконец, поднимает на них свои большие зеленые глазки. Рома ласково подманивает ее пальцем, а затем прикладывает его к губам, косясь на окна школы. Зря они так рано дали о себе знать — она ведь струхнуть может, побежать да нажаловаться. Но тогда завтра огребет еще хлеще. Тоня и сама, кажется, прекрасно это понимает, потому что послушно идет навстречу, только на лице у нее застывает скорбное выражение. А Роме снова становится тошно, но он старается отбросить это ощущение — она сама виновата. — Че, решила, что легко отделаешься, Петрова? — девочка невольно отступает от резких ноток Семена, но Бяша тут же встает сзади Тони, подталкивая ее к ним. — Ребят, что я вам сделала? — вопрос звучит так прямо и в то же время измученно, что Ромке не по себе становится. Недавнее желание наказать ее немного ослабевает, и он с трудом выдерживает ее подавленный вид. Она смотрит на него, как смотрят маленькие дети, которые не понимают, за что им все это. Так смотрел он сам, когда отлетал в угол квартиры, руками прикрывая голову от ударов бати. На Сему же ее голос оказывает совсем противоположный эффект — дурея от власти, он выскакивает вперед, подходя почти вплотную к Петровой. — А ты не обалдела ли? Всем сегодня поднасрать умудрилась. Думаешь, раз девка, тебе правила не писаны? — Сема толкает ее, не рассчитав силы, так что девочка врезается в Бяшу и почти падает, но друг успевает ловко хватануть ее за локти и выровнять на месте. — Осторожнее надо быть, на. — Да ей это слово вообще не знакомо, — вновь взрывается Семен. — Я бы не стала грубить вам, если бы вы меня не обижали, — возмущенно вырывается у Тони, и Рома ничего не может с собой поделать, легко усмехается этому праведному негодованию. Черт, миленькая она все-таки, особенно когда сердится. — Обижали-обижали, — издевательски передразнивает Семен, — Мы тебе чет не то сделали? У тебя какие-то претензии? — Ром, — Пятифанов аж вздрагивает, сначала думая, что ему только почудилось. Но взглянув на нее, он понимает — нифига не почудилось. Она только что позвала его по имени, упрашивая вмешаться. Умная она девка все-таки, знает, кто в стае главный, потому даже и не пытается как-то с Семой базарить, а целится сразу в него. — Ну-ка брысь, — Сема неохотно повинуется команде, и Рома отрывается с места, подходит ближе к девочке, заглядывая ей в глаза, — Хочешь что-то сказать мне, Тонечка? — Ты сказал, что девочек не трогаешь, — она упрямо вздергивает голову, взгляда не отводит, надеясь его дожать. И знает ведь, что сказать. Ромка негромко языком щелкает, как бы журя ее за такую наглость. — Может, еще прикажешь мне? — он подбирается к ней еще ближе, но она упорно стоит на месте, не отшатывается, словно понимает — сейчас трусить нельзя, — Я же сказал, надо извиняться за свои косяки. Ты мало того, что старые не уладила, так еще новых дел наворотила. Разберемся, и побежишь домой спокойненько, поджав хвостик. — Да че ты с ней треплешься, Ромыч? Девку просто давно ремнем не били, — довольно подгавкивает Сема, но Рома только зыркает на него грозно. — Я тебя за язык тянул? Захлопнись, сам знаю, че делать, — негромко рычит он в сторону надоевшего Бабурина, и тот неохотно притихает. Рома снова поворачивается к девчонке, наконец, фиксируя взгляд лишь на ней, — Ну и чудная ты, Петрова. Как будешь расплачиваться? Он вдруг тянет пальцы к ее волосам — ей отходить все равно некуда, но Тоня все же пытается отступить, моментально врезаясь в Бяшу. Не трогай меня. Ромка зло выдыхает морозный воздух, вертко хватает ее за рукав куртки, дергая на себя, и вновь тянется к волосам — они на ощупь оказываются такими мягкими, что на пару секунд он зависает, пропуская пряди сквозь пальцы. Затем заинтересованно прикасается к подбородку, поднимая личико ближе к себе, и разглядывает заинтересованно — в ее глазах плещется затаенная обида. — Я все папе расскажу, — Рома едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза, хотя Бяша с Семой уже вовсю гогочут над ее щебетанием. — Папочка тут не поможет, зайка, — Ромка не сдерживается и опускает взгляд на ее губы, потрескавшиеся от мороза. — Он воевал! — Ромка замирает на месте, когда большой палец слегка касается нижней губы, а потом отдергивает руку, как от прокаженной. Дура, какая же дура. Все испортила парой слов. А Тоня принимает его реакцию за то, что попала в точку, и продолжает молоть чушь, рассказывая, как ее прекрасный батя с ними разберется. Сама того не зная, ковыряет ему рану. — Да что ты говоришь? Мой тоже служил в Афгане. А твой? — тут в ее глазах расцветает паника, и все же она старается держаться, отвечает ему ровным голосом, что ее служил там же. Ромке хочется прямо сейчас дать ей подзатыльник, но пока слишком рано — он почти чувствует запах ее страха. Вот и правильно, допизделась, — И в каких войсках, интересно? Они оба уже понимают, как знатно она проебалась, поэтому Тоня голову виновато опускает, понимая, что теперь ее ждет только каторга. А Рома разочарованно цокает, качая головой. — Ай-яй-яй. Такая хорошая девочка, и врешь. Твой папочка не учил тебя, что врать плохо? Даже таким дурным мальчишкам, как мы. Ты не переживай, я тебя точно отучу херню городить, — Рома резко подрывается к ней, тянет на себя ее рюкзак, но девчонка упрямо вцепляется в него пальцами, и тогда Пятифанов быстро достает нож — сама напросилась. И тут она дуреет от страха совершенно, зрачки расширяются, и она пытается вырваться из хватки. Рома почти упускает ее, не ожидав такого мощного сопротивления, и все-таки Бяша толкает ее обратно, не позволяя сбежать. Тоня влетает ему прямо в грудь, и Ромке в нос снова ударяет хвойный запах — на секунду он даже забывает обо всем, поддавшись наваждению лесной девочки. Ее так колотит в его руках, что привычка защитить на миг перекрывает желание отомстить. Он уже хочет ее успокоить, сказать, что не надо ей так бояться, но тут Тоня делает то, что совсем выкидывает из его головы всякое желание щадить ее — поворачивает голову так, чтобы их лица были совсем впритык, и плюет ему прямо в губы. Рома от неожиданности дергается, теперь уже выпуская ее окончательно, и Петрова сразу этим пользуется, толкает Бяшу в сторону и бежит к школе. — Во дает, на, — ошарашенно вылетает у Бяши. Пятифанов почти с каким-то мазохистским удовольствием не оттирает ее слюну, чувствуя, как та ниточкой ползет по подбородку. На смену охереванию внезапно приходит гнев. — Ромыч, щас мы ее догоним… — Застыл на месте, — Сема моментально замирает скорее даже не от приказа, а от дикого взгляда в свою сторону. До него, видимо, хотя бы сейчас доходит, что трогать Рому сейчас — идея так себе, — Сам с ней разберусь. — Ромыч, — Бяша пробует его остановить, за руку схватить, но Ромка легко отпихивает его в сторону, — Да она ж с испугу так, не надо ее… — Пасть закрой и стой тут, кому сказал, — грубо обрывает Рома и уже не слушает. Все его мысли там, где порхает юбочка Петровой. Теперь-то ей точно не сбежать. Если бы она сделала это наедине, он бы не так сильно разозлился на такие выкидоны. Может, даже похвалил бы за то, что не струхнула. Но пиздеть про батю, а потом оплевывать его при пацанах — нет, такого он простить уже не может. Придется хорошенько дать ей по жопе, чтобы не зазнавалась. Пару дней знакомы, а она реально уже заебала его в край. Тоня наверняка надеется наткнуться на кого-то в школе, вот только внутри пусто, все учителя давно разошлись. Даже Лилия Павловна отпросилась сегодня пораньше, к ней должны приехать какие-то родственники с другого города. Петровой по сути бежать не к кому, так что Рома не торопится, идет вразвалочку, прекрасно зная, что ее только сильнее пугает его ленивая поступь. Тоня уже хочет юркнуть в сторону лестницы, и злость смешивается с бешеным азартом — Рома расслабленно присвистывает. Ничего, пусть побегает, ей даже полезно. — Тонечка, ну куда же ты? Я же с тобой только поговорить хотел, а ты плюешься. Такая невоспитанная, — обманчиво ласково тянет он, и Тоня от этого только сильнее ускоряется, но, обернувшись на него, наворачивается на лестнице и падает на многострадальные колени. Очки быстро слетают, падая вниз, и она растерянно пытается нащупать их, а затем замирает, понимая, что ее окуляры упали прямо к его ногам. Рома аккуратно поддевает очки пальцами и скучающе их рассматривает. — Верни, пожалуйста, — Ромка накидывает на себя задумчивый вид, хотя ему хочется нагло ей усмехнуться. Теперь все козыри у него. — Любишь ты себе колени набивать, — перед глазами всплывает недавняя стыдная фантазия, и Рома с наслаждением вертит очки в руках, чувствуя, как натягивает поводок для хорошей девочки, — Вставай давай, прогуляемся. — Ром, я не хотела… — Вставай, пока я их не разбил, — он, конечно, блефует — глупо так обрывать игру, но угроза действует, и Петрова моментально поднимается, плетется за ним к раздевалке с видом человека, идущего на гильотину. Он легко вталкивает девчонку внутрь и закрывает за собой дверь. Жалко, что ключей нет, чтобы запереться, но в школе все равно особо не шастают, им бояться некого. — Что тебе нужно от меня? — обиженно вырывается у нее, и она тут же тянется за очками, пытается выхватить их, но Рома ловко поднимает руку, заставляя ее приподняться на носочках. Тоня поддается на его уловку и неосознанно встает к нему совсем вплотную, так что ее куртка касается его. Только почувствовав дыхание на своих губах, она быстро отшатывается назад. А Ромка скалится с наслаждением — ее близость пьянит. Теперь, когда она на расстоянии вытянутой руки от него, ему так сложно снова контролировать себя. Последние крохи контроля исчезли по ее же вине — не надо было плеваться, заебывать его до конца. — Так, а теперь давай поговорим. Еще раз плюнешь, и я в ответ плюну в твое личико. Проверять не советую, — конечно, вряд ли она собирается, только не теперь. Пару секунд они смотрят друг на друга в образовавшейся тишине и тяжело дышат, пытаясь прийти в себя. Рома так вовсе пытается остыть, чтобы ненароком не переборщить с местью. А Тоня, кажется, немного успокаивается от того, что поблизости нет его дружков, смотрит гораздо увереннее. — Верни мои очки. — А волшебное слово? — она только хмурится, но, кажется, больше не собирается испытывать его выдержку. — Пожалуйста, верни мне очки. — А ты меня так совсем не видишь? — он заинтересованно скользит взглядом по ее лицу, без очков она выглядит так непривычно и все-таки мило. — Плохо, — честно отвечает она, и Рома все же поддается, возвращает окуляры, перед этим заботливо протерев запотевшие линзы. Но на этом лафа от него заканчивается — дождавшись, когда она обратно их наденет, он вновь теснит ее к стенке. — Ну что, Петрова. Как извиняться будешь? Он снова привычно вытаскивает нож-бабочку и щелкает лезвием почти у ее лица — резать он ее не собирается, но хочется хоть немного отплатить за собственное унижение. Взгляд Тони моментально фокусируется на лезвии, носик дергается, и она смотрит на него, как затравленный зверек. — Одно дело — жирного стукнуть. Бля, я даже мог бы смириться с тем, что ты меня сволочью перед всеми обозвала, вот честно. Но про батю заливать, а потом еще и перед пацанами меня унижать. А ведь я к тебе по-хорошему хотел, только вот ты все фыркаешь да не ценишь. Плохо ведешь себя, Петрова. Пальцы левой руки снова впиваются в воротник ее куртки — Тоня дышит прерывисто, вновь приковывая внимание к губам, что распухли от ее нервных покусываний. Может, и ему укусить? Он не собирался думать о чем-то таком. Скорее рассчитывал, что она поделает за них домашку или перед учителями прикроет если че, так и расплатятся. Но куда-то все шло не туда, а Ромка уже не сопротивлялся дурным мыслям. — Ты сам все это начал. Я всего лишь защищалась. — Херово ты защищаешься, что могу сказать. К тому же, я к тебе под юбку чет не лез. Хотя хотелось бы. — Это вышло случайно, я же говорила. Это Бабурин меня толкнул! — Ты поэтому так долго слезать с меня не хотела? — нож ласково касается лебединой шейки — Рома лишь играется, знает, что все ее ощущения сейчас от такого обострятся до крайности, — Снимай-ка манатки, нечего тут в куртках париться. Давай-давай, или я помогу. Тоня смотрит на него озадаченно, но послушно стягивает куртку, а затем и шапку эту дурацкую. Теперь она снова была перед ним в одной школьной форме. Ромка сам стянул шапку — в раздевалке все же жарковато то ли от контраста температур, то ли от их внезапного уединения. — А может, это ты не хотел, чтобы я с тебя слезала? — ее голос неожиданно меняется, в нем появляется не свойственная ей хитринка. Ромка вдруг понимает, что она смотрит на него, стоящего с ножом, совсем без опаски. Теперь в ее зеленых глазах серебрится лишь любопытство. — Че? Совсем ебу дала? Ты мне должна, Петрова. Не ухудшай свое положение дурацкими... Ты че? — ножик снова опасно скользит к воротнику ее рубашки, и в ее глазах на секунду блестит знакомый испуг, но почти сразу он сменяется внезапной решительностью. Ромка даже не успевает толком этому удивиться, как она сама льнет к нему, позволяя лезвию задеть кожу до покраснения. Рома быстро отдергивает нож, боясь всерьез ранить ее, — Ты совсем сбрендила, Петрова? — Да! — он не успевает ответить на это ее странный, почти сумасшедший крик, когда ее губы вдруг прижимаются к его. Попытка выходит неуклюжая, и сначала она по ошибке целует его только в уголок губ, но уже от этого его прошибает жар. Рома застывает на месте, все мысли сворачиваются в тугой, неясный клубок — его хватает только на то, чтобы чуть повернуть голову к ней, позволяя поцеловать себя уже правильно, точно в губы. Выходит все равно забавно — она настойчиво прижимается к нему сомкнутыми губами, и это скорее походит на прыжок веры, чем на какие-то нежности, но Рома все равно теряется. Кажется, в его голове становится совсем пусто — Рома просто растерянно смотрит на нее и даже оттолкнуть не может, словно его заморозили. И Тоня пользуется возникшей заминкой, аккуратно указательным пальцем перехватывает его средний — горячая патока от легкого прикосновения расползается по животу, и Рома уже хочет поддаться порыву, поцеловать ее нормально и уже не разбираться, что и почему. И тут она вырывает нож из рук и толкает его со всей силы в грудь. Рома реагирует не сразу, слишком ошарашенный от такого поворота, но успевает добежать до нее еще до того, как ее пальцы касаются ручки двери. Перехватывая ее за талию, он почти поднимает ее с пола, отталкивает обратно к стене. Вот же сучка, она просто пыталась усыпить его бдительность и дать деру. — Далеко собралась, а? — Рома уже хочет подойти к ней и дать подзатыльник за такое, но она останавливает его, победно подняв нож. Пятифанов скептично смотрит на то, как Тоня грозно наводит на него лезвие — она скорее себя порежет, чем его, — Заебись, ты еще и чужое крадешь. Петрова, я смотрю, ты любишь себе жизнь усложнять? — Отстань от меня! — в ее глазах блестит лихорадочный бесноватый огонек, но Рома только хищно ухмыляется. Она с ним драться что ль собралась? — А если нет? Че сделаешь? — он даже договорить не успевает, как она бросается на него. Резкий рывок заставляет его вскрикнуть скорее от неожиданности, чем от боли. Рома на автомате молниеносно выбивает нож из ее рук и хватает за косичку, дергая девку на себя. На его счастье, Тоня просто его поцарапала — щеку противно жжет от царапины, но это терпимо. У него и похуже бывало. Но злость все равно расползается путами по телу от осознания, что она только что набросилась на него с его же, блять, ножом. А Тоня будто сама от себя такого не ожидала, пораженно посмотрела сначала на отлетевший нож, потом на его пострадавшую щеку. — Прости… — Прости? Прости, блять? Щас ты так легко не отделаешься. Хотела меня инвалидом сделать? — Это случайно… Я… — Не ври! Ты прекрасно знала, что делала, — она так зачарованно смотрит на его рану, будто оценивает только что доделанный рисунок. Пометила его, резко заставила усомниться в том, что он тут хозяин положения — это в равной степени злит его и восхищает. Никто так не борзел против него. А эта тихоня вдруг взяла и уделала, заставила шугнуться. Ромка снова толкает ее к стене, нетерпеливо наклоняется к ее личику и восторженно шепчет ей на ухо, — Ах ты маленькая, очаровательная дрянь. — Ты заслужил, — уверенно вылетает у нее, и он коротко смеется. Спору нет. — Да, и ты тоже. Ты такую порку заслужила, зайка. — Сволочь, — она выкрикивает ему в лицо это с явным наслаждением. В своем радостном гневе она просто непозволительно прекрасна, и он вдруг замирает, не понимая, как раньше мог считать ее скучной, обычной тихоней. Стоило лишь сдавить скорлупку, и вот теперь он видит, как жестоко ошибался. Рома улыбается ей в ответ, зло и честно, и Тоня от его реакции недоуменно хмурится. А ведь права она, на самом деле. Сволочь он та еще, все в школе об этом знают, только вот она у них совсем недавно обосновалась, чтобы ей успели нашептать очевидность этого факта. Она говорит ему это не из-за чужих сплетен, а потому, что сначала, вернув ей ее очки и урезонив Семена, он дал ей шанс, а потом сам же его просрал, потому что проще было дергать ее и привычную ненависть вызывать, лишь бы выкинуть из головы. А по итогу все равно он прилип к ней, как банный лист, и отпустить уже не сможет. — Че ж ты тогда лезешь на такую сволочь? Давно так парней чмоками проводишь? — Я пыталась тебя отвлечь, — он почти готов в это поверить, но тут она отводит глаза, словно недоговаривает, надеется скрыть что-то важное. Из ранки на губе по подбородку протянулась тонкая красная нить — Рома прослеживает ее взглядом, уже хочет слизнуть, но быстро одергивает себя. Нет, не так. — Херовая попытка, — грубо вылетает у него, и тут он прислушивается к звукам из школьных коридоров, за пределами их маленького пространства раздевалки — тихо. Это хорошо, значит пацанов нет поблизости. А значит, расплатиться она могла и по-другому, — Но я человек добрый, Петрова, даю второй шанс. — Что? — Чет в первый раз ты понятливее была. Давай, отвлекай меня дальше. Может, получится получше. — Ты хочешь... — Рома несдержанно цокает, не хватало еще упрашивать ее. — Быстрее соображай. Ты сама это начала, — он ждет, что она снова начнет упираться, но Тоня вдруг несмело улыбается. До Ромы вдруг доходит, что за этой покладистой оболочкой скрывается та же червоточина, что у него самого. И когда он это понимает, она толкается к нему навстречу, вновь прижимаясь губами к его. Рома едва удерживается от смешка, понимая, что больше она ничего предпринимать не собирается, и помогает ей, нетерпеливо перехватывая ее нижнюю губу. Она горячая, мягкая, по сути пластилин в его руках из-за отсутствия опыта — Рома сильнее в стену ее вжимает с грудным рыком, млеет от тихого чувственного вздоха в губы. И даже сейчас она умудряется быть вежливой — мягко гладит его плечи, не позволяя себе забраться в волосы или переместить руки на шею. Сама порядочность во плоти. Ромка хмыкает сквозь поцелуй, его эта закостенелая тактичность даже умиляет. Их неловкое причмокивание в тишине раздевалки становится совсем оглушительным — каждый звук нереально заводит, и Рома понимает, что сам только что подписал себя на пытку. Короткий прерывистый не то вздох, не то всхлип, сорвавшийся с ее губ, заставляет его зажмурить глаза просто, чтобы прийти в себя. Он уже целовался прежде пару раз, потому что это считалось крутым и взрослым, но то было скорее опытом ради опыта, чтобы пацанам похвастаться. А с Тоней все иначе — новенькая, которая за такое короткое время успела стать костью в горле, вызывает больше трепета, чем любая девчонка до нее. Рома собирался лишь проучить ее, а теперь чувствует, как с каждой секундой уже он сам теряет позиции, тает от учтивых прикосновений, слизывает алую нитку ее крови с подбородка и дуреет от металлического привкуса. Сразу же возвращается к губам, успевая перехватить ее прерывистый вздох. Тоня на вкус — мед с молоком, Рома же отдает никотином и кровью. Она задыхается под напором его прикосновений — Рома себя уже не сдерживает, позволяя рукам бесцеремонно блуждать по ее телу. Никакого контроля больше нет, он растаял на ее языке, а сам Рома окончательно превратился в зверя, которого она гладит по загривку. Приручила-таки, может праздновать победу. Или оплакивать свою судьбу, тут ей виднее. Рома изучающе скользит языком по ее нижней губе, чувствует, как Тоню дрожь пробирает, и довольно ухмыляется созданному эффекту. Целуется Тоня совсем неумело, но Рома не жалуется — его тоже сложно назвать профессионалом. Он действует скорее интуитивно, и все-таки, кажется, Петрову все более чем устраивает. Рана на щеке противно жжет, но Пятифанову даже нравится ощущать боль от ее недавнего наказания. Рома привык к насилию — для него эта стихия привычна, его это не пугает. Так что логично, что и любовь, поганая болезнь за грудиной, тоже началась именно с этого. С его тычков и ее пореза — все честно. Тоня отрывается, оглядывает его ошалело, задерживается взглядом на царапине, будто мысли его читает — Рома только хмыкает удовлетворенно. — Гордишься собой? — он сам не знает, почему переходит на шепот, словно надеется скрыть их обоих от самой возможности чужого вмешательства. По ее взгляду Ромка быстро смекает — и вправду гордится, — Так я твой первый поцелуйчик сорвал? — Технически, я сама тебя поцеловала первой. — Технически, я опять все за тебя сделал, — вызывающе ухмыляется он, — Давай не жмоться, Петрова. В этот раз он ей не помогает, терпеливо ждет, когда она к нему сама потянется — к его счастью Тоне больше не хочется терять время зря. Он не включается в поцелуй, позволяя ей вести самой. Сначала ее неуверенность от такого положения очевидна, но затем Тоня смелеет, мягко пробует то верхнюю губу, то нижнюю. И уже от такого совсем невинного поцелуя Рому натурально потряхивает. Ему бы съязвить что-то по поводу ее нерасторопного темпа, но язык не слушается. Одним поцелуем она будто взяла на себя роль кукловода: мягко погладит по затылку, и он послушно открывает рот, скользнет пальчиками к его ладони, и его пальцы нетерпеливо переплетают ее. Его тело ломается, подчиняется любой ее воле — это странно, пугающе даже, но в какой-то степени приятно. Петрова скромно касается пальчиками его шеи, и от едва ощутимого прикосновения у него мурашки пробегают. Рома неосознанно прижимается ближе, громко выдыхая ей в рот. Как все это странно — он не должен чувствовать себя так от одного поцелуя с ней. Это же не Полина, которая одним взглядом способна превратить его в заику. С особым воздействием Морозовой на себя он давно смирился, как смиряются с неизлечимой болезнью, приспособился и научился держать лицо, даже когда с ума сходил от возникающего трепета. Вот только то чувство предсказуемо, и контролировать его он способен, а Тоня каким-то неведомым образом вскрывает его невидимым ножом-бабочкой, словно, наконец, находит против него оружие и невозмутимо всаживает ему лезвие в глотку, проворачивает его внутри с любопытством, любуясь предсмертными судорогами. Рома, должно быть, совсем с ума сошел, потому что даже не боится такой участи. Когда она отрывается от него, в груди возникает неприятное чувство опустошения. Рома тянется к ней до того, как успевает осознать это движение. Отыгрываясь за ее короткую власть, он целует ее совсем беспощадно, сдавливает напором, словно себе пытается доказать — вот он все контролирует, все как прежде. Только стоит ей юркнуть пальчиками в волосы, как его снова колотит, и из агрессивного изваяния он превращается в ничто. Рома дергается неистово, впечатываясь в ее тело. Каждым своим действием Пятифанов ее подавляет, не позволяет больше ослабить темп, наслаждается тихим всхлипом. Все правильно — она ведь завоевывает его прощение. Просто таким вот необычным способом. Огрубевшими пальцами он поглаживает талию, то и дело спускается на бедра. Ему хочется коснуться голой кожи, но стоит попытаться задрать рубашку, и Тоня дергается испуганно, снова ладонь в грудь его вжимает, обозначая границы. Рома несдержанно рычит на отказ подчиняться, но против ее воли не лезет, только отрывается от ее губ и опаляет дыханием мочку уха: — Да ладно тебе, Петрова, ты ж все равно в меня втрескалась? Ты вот на меня упала, а я, считай, только в отместку полапаю, — Тоня протестующе мычит, не в силах вымолвить что-то более связное. Он бы посмеялся, но прекрасно понимает ее состояние. И все-таки не удерживается от шанса ее поддразнить, — Язык проглотила? Давай-ка проверим, на месте ли он. Она успевает только глаза округлить в удивлении, когда Рома снова целует ее, нагло губы раскрывая и касаясь ее язычка своим. А Петрова только жмется к нему и едва слышно скулит. Ее отзывчивость вызывает гребанную эйфорию, он-то привык лишь к презрительно хмыкающей на него Морозовой, а Тоня была другой. Она может и пугливая, но кайфует от всего этого так же сильно, как и он сам. Тоня уже пытается ответить на поцелуй активнее, и тут он решает ее наказать — специально отстраняется, дожидаясь, когда она к нему потянется. Петрова мажет по нему опьяневшим взглядом, пытается снова вперед податься, но он тут же уворачивается, с наслаждением отмечая, как забавно она хмурится. — Ты так и не ответила, Петрова. Уже потекла по мне, а? — ему до безумия хочется задрать юбку и проверить, но от одной мысли об этом белый шум в голове только громче становится, а в глазах мутнеет от неясной поволоки. Он вдруг понимает, что еще чуть-чуть, и дело поцелуем не ограничится. Трахнуть ее в раздевалке было бы как-то неправильно, хороших девочек в таких местах не нагибают. — А ты? Я ведь тебе тоже нравлюсь, — Ромке хочется огрызнуться, сказать, что она слишком много о себе думает. Но он только рассматривает эти хитрые искорки в ее глазах, и понимает, что у него язык не повернется такое сказать. Потому что Тоня уже давно в его дурной голове обосновалась, растеклась там неизлечимой головной болью. Петрова и вправду умная, разобралась быстрее него. Рома вдруг тыкается ей в шею, заставляя ее замереть на месте, и дышит тяжело, словно подраненное животное. Все без толку — его манит молочная белизна ее кожи с едва заметными прожилками вен, его предательски ведет. Рома привык сдаваться своим порывам. Если его захватывает адреналин, он сразу же ищет любой способ его выплеснуть, будь то драка или очередная афера. Только вот с Тоней так не выплеснешь, и ему просто нужно прикрыть глаза и угомонить пульсацию в штанах, уцепиться за какие-то остатки разума и не доводить ситуацию до полного накала. — Рома, — он задушено стонет, когда слышит, как ласково звучит его имя. И это срывает последний предохранитель. Нет, у этой Петровой вообще нет чувства самосохранения — он наказывает ее моментально, вцепляется губами в беззащитное горло, ласкает языком белоснежную кожу, жадно вдыхая хвойный аромат. Пятифанов украшает ее шею порывистыми поцелуями, небрежно портит атлас кожи. Слабый укус в ключицу заставляет ее дрогнуть и тихо ахнуть — Рома тут же поднимает глаза, замечает, как ее губы подрагивают от удовольствия. Руки сами нагло лезут на бедра, сжимают кожу, то и дело рискуя сорваться под школьную юбку. — Тут ты, пожалуй, права. Нравишься, — смиренно шепчет он ей на ушко. Рома сам до сих пор не понимает, как так вышло. Почему она? Неправильно это — хотеть ее так сильно. Да только не его это — причины и следствия выискивать, он сдается своим чувствам целиком и полностью. — Ну ты и дурак, Пятифанов, — устало бросает Тоня, хотя в ее глазах очевидное облегчение. И Рома ей улыбается, он даже согласиться готов. Лучше уж дурак, чем мудак — это почти повышение в должности. Но до того, как она успевает добавить что-то еще, ее удивленный взгляд обращается к двери за его спиной. — Ромыч, ты с новенькой разобрался, на? — Бяша смолкает, как только замечает их прижатые друг к другу фигуры. Смотрит на них, должно быть, минуту, а потом аккуратно отступает, — О, понятненько. — Съеби отсюда! — чуть ли не рычит Ромка, уже наплевав на то, что Бяша походу все это время его ждал. А если и Сема неподалеку ошивается, то это вообще пиздец. Бяша любопытно их осматривает и почти уходит, а потом его голова снова показывается в проеме двери. Очевидно, теперь уже он решил довести его до ручки. — А че нам-то делать? — Валите, я сам тут занимаюсь ей, — недовольно огрызается Рома. — Ну это я вижу, — Бяша, видимо, едва сдерживает смех, но благоразумно закрывает дверь. Рома устало прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. Тоня в его руках очень уж отвлекает, и Рома откидывает мысли о пацанах, пальцами шейку ее поглаживая, где уже расцвели свежие красноватые отметины. Его. Он сталкивается с ней взглядом, сильнее всего боясь разглядеть, что появление Бяши заставило ее пожалеть обо всем, что тут произошло. Ромке не хочется признавать, насколько сильно он этого боится, но Тоня тут же успокаивающе гладит его пальцы, и у него будто груз с плеч спадает. Он почти готов снова ее поцеловать, позабыть о неловком вторжении друга, но тут они снова слышат Бяшино пыхтение за дверью. — Ромыч, а Семе че сказать? Или он после тебя ее тискать будет? Она ж перед ним тоже косякнула. Петрова испуганно дергается в его руках, как ошпаренная, и Рома недовольно кривит губы. Бяше за это влетит по первое число. — В гробу он ее тискать будет. Скажи ему, что я ее воспитываю, — с секунду подумав, Рома добавляет, — Только не уточняй, как именно. — Ладно, ну это, удачи вам там, хе. Тоня вдруг срывается на нервный смех, и Рома стреляет уже в нее возмущенным взглядом. — Че ты ржешь, а? — Извини, просто, — она пытается сдержать смешки, но они рвутся из нее неизбежным потоком, и Ромка, цокнув, отходит от нее совсем. Такой момент испортил, гад. — Да похуй. Пошли уже, провожу тебя до дома. Его предложение, видимо, совсем ее удивляет. — Зачем? — Чтоб твою жопу не сцапал кто-то другой. Одевайся, давай. — Так значит, мы помирились? — осторожно спрашивает она, и Ромка задумчиво смотрит на нее. Рубашка помята, слегка задранную юбку Тоня поспешно поправляет, а ее губы совсем распухли от поцелуев. От такой картинки Рома еще сильнее начинает мысленно чихвостить вмешавшегося друга. Хотя может оно и к лучшему, а то хрен знает, как далеко бы они с ней сейчас зашли. — Посмотрим. Может, еще поизвиняешься для проформы. Вряд ли ты так уж против, да, Петрова? Она что-то смущенно ворчит под нос, натягивая куртку обратно. Выходя на улицу, Рома закуривает — дым кажется почти спасением после такой встряски. Предлагает и Тоне, но та только усиленно мотает головой, как будто он ее силой заставлять будет. — А если серьезно, Петрова. Я тебе правда нравлюсь? — Посмотрим, — передразнивает она его и угрюмо шлепает чуть поодаль, — Мне от тебя между прочим тоже досталось. — Да ладно, помирились же, — он легонько толкает ее плечом, и Тоня поначалу отшатывается по привычке, — Ты меня боишься? — А тебя это так удивляет? — что ж, она говорит ему все честно, тут ему сложно ее винить, — Я сама дойду. — Тонь, ты ж не жалеешь? — ему вдруг страшно услышать честный ответ на этот вопрос, но Рома не из тех, кто голову в песок прячет — лучше уж сразу отрезать, если нет. — Не жалею, но все это как-то… Не знаю, мне правда пора, — Тоня оборачивается на него, мажет задумчивым взглядом, и Рома понимает — она в таком же смятении от всего, что произошло, как и он сам. Но это уже не отказ, значит, с этим можно работать. На следующий день Тоня удивленно застывает, когда Рома подгоняет ей тетрис, вместе с букетом и конфетами, а потом почти ласково подзывает Сему, который с огромным фингалом извиняется за свои несомненно катастрофические поступки. Тоня осматривает это все так, словно ожидает подвоха в конце этой пьесы, но все-таки разрешает подсесть к ней в столовке. Все посматривают на них так, словно перед ними какая-то абсурдная картинка, но Ромке пофиг — новенькая с ним, а на остальное ему как-то похуй. — Она тебя твоим же ножом саданула, и ты теперь хочешь с ней сюсюкаться, на? — Бяша осматривает их так, словно ожидает, что будет еще какое-то разумное объяснение, но Ромка только плечом пожимает. Тоня смущенно глаза отводит, как будто не она вчера на него яростно набросилась. — Ну да, страстная натура, наша Тонечка, покорила меня. — Как будто ты сам такой безобидный. — Так я ж не отрицаю, зайка. Ты ж в меня тоже втрескалась, — Тоня только качает головой удрученно, будто уже мысленно прикидывает, как тяжело ей будет с таким вот воздыхателем. — Я в любви походу вообще не шарю ниче, — задумчиво вылетает у Бяши, но, кажется, он даже рад, что новенькой больше не грозит расправа от Пятифанова. — В ней шарить и не надо. Безнадежное это дело, — Рома о решении своем не жалеет, потому что знает, что после уроков Тоня будет дожидаться его у раздевалки. И в этот раз им никто не помешает.
