До конца

      Его руки — вот что ее привлекло в первую очередь. Пальцы длинные, но вовсе не утонченные, что обычно привлекают внимание девчонок. Сбитые костяшки даже не зажили с последней драки, ногти ровной формы — Тоня разглядывает все это, почти не скрываясь. Слишком уж красивые руки для того, кто использует их по большей части для драк. Красота Ромы в жесткости, в резких углах и словах, что всегда точно метят в цель. Его красота в той боли, что он может причинить, даже особо не стараясь. Красота дикого зверя.              Тоня лучше всех знала, какие ловкие эти пальцы — Рома частенько одним отточенным движением хватал ее за руку, и она моментально замирала, слушалась, чувствуя, будто ее ухватили за загривок, как пойманного врасплох зайчонка. Даже когда этот порыв не нес в себе опасности — чаще всего Ромка хватал ее просто, чтобы она не навернулась на гололеде или не врезалась в пробегающего мимо старшеклассника в коридоре — она съеживалась, сразу сдаваясь его воле.              Может, Рома это чувствовал. Если так, ему, должно быть, по душе была такая заочная покорность, хотя он всегда вцеплялся в нее так неотвратимо, что при всем желании она бы не смогла выскользнуть из крепкой хватки. Именно так он раньше хватал ее за рюкзак, когда она пыталась избежать стычки с его компанией и Бабуриным в частности. Эти руки прежде ее пугали как раз своей проворностью, легко выбивали из рук школьный обед или учебники. Руки, что играючи подносили к ее лицу нож-бабочку и проводили им по шее почти ласково. А может для Ромы это и было своеобразной лаской. Руки, что в любой момент могли легко обречь на гибель, а все же даровали спасение, потащив на себя, когда Семен собирался наброситься на нее в лесу и пришибить.              Ее взгляд все скользит по сеточкам вен на худом запястье — сегодня еще как назло в классе врубили отопление, так что Пятифанов даже рукава закатал, открыв ее взору острые локти. Тоня не может не смотреть, пальцы сами тянутся к листу новенького альбома, чтобы немедленно воссоздать этот колючий образ на бумаге.              Она пытается сдержаться, сосредоточиться на словах учительницы, хотя все попытки уже бесполезны — слишком поздно спохватилась, не следила за тем, как Полина начала решать уравнение у доски, а наверстать сейчас уже сложно. Тоня бездумно списывает, даже не вчитываясь в собственные записи — дома разберется.              Рома и то сейчас проявляет больше внимания к происходящему у доски. Оно и понятно, ведь в кои-то веки вызвали Полину. Взгляд Пятифанова отслеживает каждое ее движение, то и дело скользит по выглаженной белой рубашечке, ощупывает худые плечи, настойчиво задерживается на темном шелке волос. Тоня губу закусывает и пытается понять хотя бы малую часть того, что написала Морозова, но цифры скачут перед глазами, не желая складываться в что-то путное.              Ромка размеренно постукивает пальцами по полям своей тетрадки, и этот стук набатом стучит в ее голове. Тоне капельку обидно — Морозова вот Ромкина муза, а сам Ромка, выходит, ее. От этого смеяться хочется, потому что кто угодно мог стать для нее вдохновляющим образом, да та же Полина больше бы подошла. А в итоге Тоня не может перестать думать о Пятифанове. До ужаса хочется просто забыть обо всем и броситься его рисовать.              Рисовать ей нравится — это не столько хобби, сколько единственный способ выразить скопившиеся в голове образы, что отвлекают от надоевшей серости поселка. На предыдущих альбомных листах нарисованы бесконечные лесные массивы, через которые Тоне приходится идти в школу, на одном листе изображена мирно спящая Оля, задремавшая после очередной игры в денди, а с самого первого листа ей улыбалась мама в заляпанном от пудры фартуке — последствия их попытки приготовить праздничный ужин втроем.              Это было еще на старой квартире, после переезда они перестали готовить вместе. Иногда Тоне казалось, что жизни до этого поселка вовсе не было, что она сама ее себе выдумала. Слишком уж по-другому было раньше. Тот день, когда кухня чуть ли не светилась от маминого и Олиного смеха, сейчас казался лишь приятным сном. Но Тоня знает — все было взаправду. Если закрыть глаза, она даже снова ощутит вкус яблочного пирога — плод их совместного труда, словно изнутри наполненный радостью того дня.              Этот рисунок Тоня просматривает особенно редко — слишком уж тоскливо становится от воспоминаний. Рисунки все равно что фотографии, они способны запечатлеть лучшие моменты жизни, зафиксировать эмоции, которые хочешь прожить еще раз. Просматривая каждый из своих набросков, Тоня отлично помнит, какие чувства ее захватывали, когда она бралась за карандаш.               Сейчас ее мучает волнение, сковывающее все мышцы тела. И нетерпение — захватить, запечатлеть такую необыкновенную, жестокую красоту некогда врага, теперь уже странного закадычного друга.              Кончик карандаша ложится на бумагу, и Тоня уже с предвкушением облизывает губы, раздумывая, с чего бы начать. На листе постепенно проступают очертания парты, затем отрывистыми линиями прорисовываются худые кисти чужих рук. Тоня особенно тщательно останавливается на едва заметных венках, старательно выводит каждый палец. То и дело она посматривает на сидящего поблизости Ромку, старается запомнить каждую деталь, воплотить этот несколько усталый, настороженный вид одноклассника. Рома вроде не замечает ее внимания, по-прежнему смотрит на Морозову. Тоня даже этому рада — не хотелось бы, чтобы он заметил. Благо сейчас он сидит на втором ряду, рядом с Бяшей и не может заглянуть к ней в тетрадь.              Постепенно она переходит к лицу, вырисовывает аккуратными штрихами слегка нахмуренные брови и четко очерченные скулы, обводит несколько раз плотно сжатые губы карандашом. От усилия она совсем теряет связь с реальностью — монотонное решение уравнения остается белым шумом, а весь мир концентрируется на образе сосредоточенного Ромки перед ней.              Постукивая карандашом по краю альбомного листа, она мысленно прикидывает, как будет раскрашивать получившийся набросок. Цвет будет однотонным, благо Пятифанов никогда не мудрил с одеждой, предпочитая один и тот же спортивный костюм.              Тоня уже снова хочет сравнить получившийся результат с натурщиком, но сразу замирает — чужие глаза внимательно наблюдают за ней. До Петровой вдруг доходит, что он заметил ее навязчивое внимание гораздо раньше, просто старался не спугнуть. Тоня испуганно вздрагивает, уже рассчитывая заметить гневный отблеск на дне асфальтовых глаз. Но Рома раздраженным не выглядит, смотрит даже как-то заинтересованно, будто ждет ее дальнейших действий.              Сейчас самое время сделать вид, что она глянула в его сторону просто от скуки, но Тоня не может с собой справиться — его пронзительный взгляд так резко выдернул ее из прежней пелены успокаивающего вдохновения, что она невольно теряется от вмиг обострившихся звуков в классе. Она не может перестать лихорадочно блуждать взглядом по его лицу и от этого чувствует себя еще более глупо.              Тоня пытается скрыть волосами краснеющее лицо, прикрывает рисунок тетрадью по математике и не смотрит в сторону Пятифанова до самого конца урока. От чужого внимательного взгляда мурашки пробегают по спине — она более чем уверена, что теперь Ромка смотрит на нее, не отрываясь, не хочет упустить хотя бы малейшее изменение в ее лице.              Какая же она дура — попасться вот так глупо.              Ей не стоит бояться Ромку, больше нет. Он обещал, что больше никогда не причинит ей боли, а если кто еще посмеет ее обидеть, то сразу об этом пожалеет. Тоня все это прекрасно знает, и все-таки от того, что ее поймали на горячем, ей жуть как неловко. Неловко, что он мог заметить ее благоговение, разгадать и обратить это против нее, посмеяться над порывом вдохновения.              Разве она сделала что-то плохое? Ведь только нарисовать его хотела. Разве она виновата, что именно Ромка надежно обосновался в ее мыслях? Виновата, что он так и просился зафиксироваться на альбомном листе? И все-таки Тоня догадывается, как это может выглядеть со стороны. И чувствует, как пальцы начинают дрожать от одной мысли, что он там может себе надумать. Не хотелось бы портить едва возникшую дружбу такими глупостями.              — Тонь, — звонок на перемену звучит почти оглушительно, но Тоня выныривает из мыслей не сразу, только когда до боли знакомая хрипотца грубо выдергивает ее из коматозного состояния. Рома уже подсаживается к ней за парту, и только тогда она замечает, как несколько ребят начинают выходить из класса вслед за учительницей. Впервые перемена не вызывает у нее никакой радости, даже наоборот — она бы высидела еще несколько минут нелюбимой алгебры, лишь бы не впускать Рому в свое личное пространство так скоро.              Медленно подняв голову, Тоня вопросительно смотрит на расслабленно развалившегося Ромку. Его расслабленность — лишь иллюзия, которой он надеется усыпить ее бдительность. Взгляд его остается все тем же, острым, готовым поймать ее на любой мелочи. Бяша тем временем уже прогоняет мальчика, сидящего за партой перед ней и удовлетворенно садится на его место.              Ей все еще непривычно, что эти двое так ищут ее компании, принимают за свою. Она каждый раз ждет, что мальчики забудут о ней, как о наскучившей игрушке, снова начнут ходить вдвоем или найдут себе более интересного третьего участника. Но ребята никогда не оставляли ее, по-прежнему окружали на переменках с двух сторон, с завидным упорством втягивали ее в свою болтовню.              — У меня за эти сорок пять минут мозги уже высохли, на.              — Было б чему там высыхать, — Бяша оскорбленно пыхтит на язвительное замечание друга. Даже Тоня смотрит на Пятифанова с укоризной, но тому хоть бы что.              — Э, я вообще-то старался чет понять. Ты сам только на юбку Морозовой смотрел.              — Не гони, — хмуро отзывается Рома. Не любит он все-таки, когда Бяша подтрунивает его на эту тему — как будто его симпатия к скрипачке неочевидна. Тоня сначала хватается за эту соломинку, радуясь удачному предлогу отвлечь Ромку от себя, и поворачивается ближе к Бяше, изображая усталость на лице.              — Да ладно вам, я вот даже до конца это уравнение не дописала, — Бяша удивленно присвистывает.              — Наша умница-разумница и не дописала? Ромка, че это с ней? Не заболела ли часом? — Бяша даже тянется к ней через парту, руку ко лбу прикладывает и в притворном ужасе восклицает, — Да тут температурка под сорок! От чего такой жар хватанула?              — Не паясничай, — лениво отмахивается от его руки Тоня, а сама надеется, что руки хотя бы сейчас не дрожат так очевидно — ей страшновато коситься на соседа по парте. Заметил ли?              — Да, Тонь, что тебя так отвлекло-то? — Ромка спрашивает так обеспокоенно, что она бы поверила в его участливость, если бы не видела, как хитро блестят его глаза. Поддразнивает, подлюга.              — А что? Только вам лениться можно? Я вот тоже уже не выдерживаю, — Тоня выразительно зевает, устало подпирая щеку рукой.              — Во-во, даже Тонька согласна. Хуита это все, — Тоня слабо улыбается на комментарий Бяши, пытаясь не замечать задумчивый взгляд Пятифанова на себе. Тот явно не собирается обсуждать ее странные гляделки при друге, и она пользуется этим преимуществом.              — Это еще геометрия не началась, — от комментария Ромки Тоня страдальчески прикрывает глаза и кладет голову на сложенные руки.              — Еще и этого я не выдержу.              — Ты хоть неплохо держишься. Бяша вон готов изныться уже на первых минутах урока, — ухмыльнувшись, добавляет Ромка. Его взгляд впервые отрывается от нее, блуждая по классу. Подняв голову, Тоня быстро замечает причину — Морозова вернулась в класс и села на свое место, — Главное, чтоб к доске не вызвали.              — Ой, да тебе Полинка подскажет если что. В последнее время она к тебе подобрела, — Тоня невольно хмурится от слов Бяши. Когда это она успела смягчиться к своему обреченному воздыхателю? Было как-то спокойнее осознавать, что Полинка никогда не ответит Ромке взаимностью. Так было привычно — Ромка мог сколько угодно вздыхать по скрипачке, но все это оставалось в пределах мечтаний, а таскался он все равно только с ней и Бяшей. А теперь, выходит, погода переменилась. Тоня несдержанно скребет ногтем кутикулу, под ногтями словно образуется куча наэлектризованных иголок.              Как она это пропустила? В какой момент Полина решила сменить гнев на милость?              — Нихуя подобного, все своими усилиями решаю, — Бяша хихикает от бахвальства Ромки, но Тоня даже не может заставить себя улыбнуться. Она нервно закусывает щеку до крови и чувствует, как все нутро сковывает от неясного, ноющего чувства.              — Это правда? — Тоне не обязательно спрашивать — все видно по лучистым морщинкам в уголках глаз Пятифанова.              — На перемене после литры она к нему даже подошла. Ты тогда в классе задержалась, а Полиночка подкараулила его в коридоре и похвалила его сочинение. Ромочка, надо же, не думала, что ты так широко мыслишь, — Бяша так удачно передразнивает мелодичный голосок Полины, что та вздрагивает и быстро оборачивается, сверля их подозрительным взглядом, а Ромка бьет друга по плечу и предупреждающе шипит, веля заткнуться. Тоня уверена, что если сейчас ухватится за его запястье, то ощутит под пальцами бешено бьющуюся жилку пульса.              — Ой ладно-ладно, уже и пошутить нельзя. Вот в тот раз Ромка тоже чуть чувств не лишился на месте, — Бяша с явным удовольствием делится новостями, поддразнивая смущенно бормочущего что-то под нос друга. А Тоне от шутливого тона Бяши еще хуже становится — это же она весь вечер до этого с Ромкой сидела, помогала ему красиво мысли сформулировать в сочинении. Вот и помогла на свою беду.              — Щас довыебываешься. Похвалила и похвалила, че теперь обосраться? — несмотря на едкий тон, лихорадочный блеск в глазах Ромки не увидел бы только слепой. Он снова пристально смотрит на первую скрипку и наверняка уже вовсе не помнит о странных гляделках на уроке, в его мыслях царит только Морозова. Тоня уверена — еще немного, и тот растянет губы в идиотской счастливой улыбке, пока мысленно будет представлять их будущие свидания. В такие моменты его хочется ударить. Теперь она понимает, почему он всю неделю даже не тыкал их с Бяшей, как прежде. Сначала его непривычная мягкость даже удивляла. Она-то думала, он к ним лучше относиться стал, а он из-за Морозовой так переменился.              Взгляд сам собой находит Полину — она сидит по привычке так ровно, словно на экзамене отвечает, и, конечно, как всегда одноклассница одета с иголочки. Ее лицо — спокойная невозмутимая маска, и Тоня даже завидует этой непоколебимости. Сама она так мастерски держаться не умеет, то и дело тревожно елозит на месте и чувствует, как невольно скрипит зубами. Она больше не хочет обмениваться любезностями с Морозовой на перемене, не хочет шутливо поддевать Ромку насчет его влюбленности. Она даже не хочет с ним сейчас разговаривать, словно он ее только что предал.              — Че такое, Тонь? Ты как-то совсем приуныла.              Несмотря на насмешливый тон, кажется, Ромке действительно интересно. А Тоне вдруг огрызнуться хочется. Надо же, великое дело, отвлекся от своей скрипачки и заметил ее настроение. А потом пугается от этой мысли. Зачем же она так? Грубить Ромке — последнее дело. Да и было бы, за что. Он же не виноват, что ему так сильно нравится Полина.              Виноват.              — Ничего, — ответ вылетает как-то скомкано, и ухмылка Бяши вдруг вянет от такого тона. Он растерянно оглядывает их с Ромкой, не понимая, что вдруг пошло не так. Тоня и сама чувствует, как воздух между ними внезапно сгущается, и ощущает еще большую неловкость. Да что с ней не так? Она говорит первое, что приходит в голову, надеясь замять неловкую ситуацию, — Одной не очень сидеть. Скучно.              На самом деле, не так уж ей и скучно, но это хотя бы более-менее смахивает на достойный предлог для такого поганого настроения. Тоня осторожно поднимает взгляд на Ромку и непонимающе хмурится, замечая, как вдруг загораются его глаза. А потом понимает — он просто радуется, что причина ее непонятного настроения оказалась такой простой и даже легко решаемой.              — Так давай я пересяду к тебе. А я-то думал, чего ты на меня так тоскливо смотришь. Соскучилась? — последнее он практически мурлычет, нарочно понижая тон. Тоня только качает головой, снова ощущая острый укол смущения. От его игривого настроения ей самой как-то лучше становится, так что она даже неловко улыбается в ответ до того, как успевает отследить это движение.              — Смотрите-ка, как глазки загорелись. Скучает еще как, — тут же елейно отзывается Бяша, и Тоня быстро хлопает его по руке.              — Ничего я не скучаю, отстаньте вообще.              — Скучаешь-скучаешь, можешь даже не оправдываться, — Тоня только удрученно качает головой на слащавый тон Ромки. Ну началось, и эти придурки утверждали, что они лучше Смирновой и ее своры, вон кудахчут похлеще ее.              Только потом до Тони доходит, что шуточками все не ограничится. Ромка уже тянется к лямкам своего рюкзака и быстро швыряет его к ее парте.              — Да не надо, ребят. Недолго осталось, потерплю как-нибудь.              — Поздно назад сдавать, я уже примостился, — Ромка пожимает плечами, и Тоня вдруг понимает, что он более чем рад такой перемене мест. В груди что-то гулко бьется, и Тоня понимает, что предательское тепло распространяется по телу просто от того факта, что он решил утешить ее своим присутствием, разрушить ее хандру до основания, перебросить урон на себя — что угодно, лишь бы помочь. Ей сразу становится стыдно за все колючие мысли про него и скрипачку — Рома, который с наивностью маленького ребенка хочет улучшить ей настроение, заслуживает счастья для себя. Пускай и от Полины. Тоня не имеет права на это обижаться.              — А че это именно ты, на? — вопрос вылетает у Бяши очень уж недовольно, но одного Ромкиного взгляда хватает, чтобы тот подрастерял желание спорить. Бяша только ворчит напоследок как-то уже смиренно, — Одному теперь сидеть, на. Еще и на геометрии. Оставили меня, голубки.              Небрежно сорвавшееся “голубки” прокручивается в голове заевшей пластинкой, беспорядочно пульсирует в висках. Тоня не сдерживает прерывистый вздох и понимает, что выглядит сейчас, пожалуй, забавно — глаза по пять рублей, пылающие щеки и лихорадочно бегающий взгляд. А все потому это чертово “голубки” слишком ласкает слух, и она смакует это слово, словно оно несет в себе большее, чем простую шутку. А Ромка даже не спорит, лишь ухмыляется слабо, будто и не против. Будто мысль о таком вполне себе имеет право на существование. Стоп. Мысль о чем?              Тоня резко встает, чуть не сдвинув парту с места и ошарашивает этим обоих парней.              — Мне…надо там спросить кое-что, я сейчас, — она не дает им шанса ее остановить, просто сбегает из класса в коридор и пытается отдышаться, прийти в себя.              Нет, она даже думать не хочет о том, что Пятифанов нравится ей вот так, как любой мальчик может нравиться девочке. Она даже не влюблялась ни разу прежде. Как она может знать, каково это? Правильно, никак. А все-таки достаточно сравнить ее отношение к Бяше и Ромке, чтобы понять разницу.              Бяша тоже ей нравится, только вот совсем иначе. Он не вызывает такого трепета внизу живота, напоминающее шевеление странных бабочек. Нет, скорее наковальню в животе. Бяша не вызывает желания смотреть, разглядывать так упорно, пока глаза не устанут. Нельзя было так относиться к Пятифанову. В его сказке Полина станет той самой принцессой, а саму Тоню просто отодвинут за занавес этой пьесы, она тут лишняя.              Лишняя.              Где-то под диафрагмой все вдруг сворачивается в тугой, неприятный узел. А вдруг он потеряет к ней интерес? Бяша не будет за нее заступаться, как бы хорошо они сейчас не общались. А Ромка… Ромка уже снова очарован Полиной, которая, наконец, стала проявлять какое-то подобие взаимности. И это очень плохо. Тоня не дурочка, она знает, что нужна Ромке как раз, потому что в отличие от недостижимой Морозовой она всегда была рядом, смотрела с каким-то бесспорным доверием и никогда не давала ему повода сомневаться в своей преданности.              Конечно, ему это нравилось — хоть какая-то девчонка таскалась за ним, а не наоборот. Вот только она — удобный вариант ровно до того момента, пока не найдется кто-то получше. Тоня знает, каково это, она уже это проходила. В старой школе у нее тоже были друзья, что ценили ее за наивность и доброту, но этого всегда было мало, чтобы любить ее. В конце концов, немногочисленные друзья всегда оставляли ее за бортом, когда находили компанию поинтереснее. И теперь будет то же самое. Она всего лишь странная новенькая с огромными очками и безграничным желанием быть нужной. Кто она против самой привлекательной девочки их класса?              От осознания своего положения у Тони вдруг кружится голова, ноги подкашиваются, а на языке противно застывает горький осадок. Скоро она снова будет одна, а Ромка даже не пожалеет о своем выборе — для него все будет стоить взаимности Морозовой. Может, Полина будет не против оставить ее пятым колесом? Но так еще более унизительно, тем более Ромка все равно перестанет ее замечать, как только скрипачка поманит его к себе.              — Петрова, тебе что плохо стало? — она пропускает момент, когда рядом материализуется Смирнова. К ее удивлению, совершенно одна. Тоня мысленно стонет — вот только ее не хватало для пущего счастья. Но Катя смотрит на нее без прежней издевки, даже немного обеспокоенно, а может у Тони просто снова крыша едет.              — Я…              — Да вижу, что ты. Ты чего такая бледная? И где твои ручные бандиты? Рядом с тобой же обычно крутятся. Надо позвать…              — Не надо никого звать! — она хватает Смирнову за запястье до того, как Катя успевает заглянуть в класс. Староста аж дергается от резкого рывка и оскорбленно смотрит на собственное запястье, которое Тоня быстро отпускает, виновато отводя взгляд, — Извини.              — Вы поссорились что ли? — в голосе Смирновой пробуждается любопытство, и Тоне хочется закатить глаза. Катька точно была бы рада их разладу. Конечно, такая возможность по всей школе новую сенсацию разнести.              — Ничего мы не поссорились. Мне просто душно в классе стало, — Тоня сама уже хочет зайти обратно в класс, дверь все равно приоткрыта. Но едва заглянув в проем, она сразу замечает Морозову, что обосновалась у парты ребят и уже пару минут что-то обсуждала с Ромкой.              Тоню начинает потряхивать от такой картины, жар вдруг охватывает всю грудь, заставляет губы скривить в отвращении.              — Батюшки, Петрова. Ты ревнуешь что ли? — голос Кати полон такой чистой радости, будто ей вдруг подарили то, чего она ждала всю жизнь, — Как я сразу не догадалась.              — Не ревную я. Ревновать глупо. И мы с Пятифановым просто друзья, — раньше она бы произнесла это более искренне, но слова звучат сейчас так фальшиво, что ей самой противно.              — Ага-ага. Знаешь, между нами девочками, я тоже надеялась, что Ромка на тебя переключится. А он все к этой лезет.              — Замолчи. И без тебя тошно, — Тоня уже знает, что Катя не замолчит. Она нашла в ней слабое место и теперь уже не отстанет, пока не доведет до конца. Но Смирнова вопреки ожиданиям все-таки замолкает, даже смотрит будто бы с сочувствием.              — Не надо было тебе надеяться на что-то. Это ж Ромка, у него на Полинке голова еще со второго класса поехала. Хотя я не думала, что она ответит ему взаимностью.              Тоня раздраженно смотрит на старосту, не зная, какого ответа та ждет. Ей не особо хочется откровенничать с этой Смирновой, которая столько времени ей кровь сосала. Потому Тоня молчит и ждет, не желая обрывать разговор и уходить первой. Грубо это все-таки, пускай Катя на это и напрашивалась.              — Да, досадно все-таки. Кому-то так везет. Вот Полинка же не дура, все понимает — у нас в классе из нормальных вариантов один Ромка по сути. Она-то надеялась, что у нас кто получше появится, увезет ее в большой мир. А теперь она, видимо, смирилась, не хочет надежный вариантик терять. Все равно же приятно, когда за тобой бегают. Как только ты у нас в классе появилась, Ромка к ней подостыл, вот она и испугалась, что совсем одна останется.              — Полина так не рассуждает, — неуверенно вырывается у Тони. Морозова хорошая, она бы не стала так думать, просто… Просто почему-то слова Кати звучат довольно логично.              — Ой-ой, а ты побольше с ней водись да в глазки заглядывай. Полина же умница, — передразнивает Катя так, будто слышит ее мысли, — Не все то, чем кажется, Петрова. У нас тут идеальных нет. А притвориться каждый сможет.              Все здесь носят маски.              Тоня встряхивает головой, прогоняя голос Алисы. Выходит, лисичка была права.              — Ладно, заболталась я с тобой. Расскажешь кому об этом разговоре, очень сильно пожалеешь, — напоследок ласково шипит Смирнова, и Тоня даже не сомневается — это не пустая угроза.              — Да я и не собиралась.              — Ну вот и умница. Иди к своему бандиту, пока его не увели, — Катя тихонько смеется напоследок, а Тоне от этого смеха совсем не по себе становится. Сложно было понять, проявила ли к ней староста толику сочувствия или просто со скуки поболтать захотела. А может, она не разделяла всеобщей любви к Полине и хотела найти в ней собеседницу, что тоже не пылает обожанием к скрипачке. Тоне хочется выкинуть все эти мысли из головы — Катю довольно сложно раскусить. Они с Алисой в чем-то были похожи — пойди пойми, когда они всерьез рассуждают, а когда просто посмеиваются над тобой.               Когда Тоня заходит обратно в класс, Полина уже идет обратно к своему месту и одаряет ее ласковой улыбкой.              — Ты ведь не против, если Рома меня сегодня проводит?              Тоня против. Очень даже, но заставляет себя смиренно кивнуть. На возмущения у нее права нет — они обе об этом прекрасно знают. Ничего, с Бяшей пройдется. Так даже веселее.              — Ну ты спросила-то? — Тоня сначала даже не понимает, о чем речь, когда Пятифанов нетерпеливо смотрит на нее, — Ну когда ты полетела в коридор, ты ж чет спросить хотела.              — А-а, да. Спросила.              — У Катьки что ль спрашивала?              — Ага.              — Ну? Лучшей подружке не расскажешь?              — Кому?              — Мне, — Бяша радостно подмигнул ей, а Рома дотянувшись легонько его пнул, — Ай. А че такого-то?              — Это звание занято, балбес. Ну так че узнавала?              — Да так, интересовалась, можно ли к ней на день рождения сходить, — ложь так быстро слетает с языка, что Тоня сама удивляется. А парни сразу удивленно глаза округляют, она бы даже посмеялась, но быстро заталкивает нервный смешок обратно в глотку — сейчас это только ухудшит положение.              — А нахера тебе туда? — сдержанно спрашивает Ромка, а Тоня судорожно пытается придумать подходящий ответ.              — Она сказала, к ней парочка ребят с одиннадцатого придет. Познакомиться хочу, — лицо Ромки моментально мрачнеет, а Бяша изумленно икает.              — Ты?              — Ну да, — мягко вылетает у Тони. Замечательно придумала, еще бы теперь Катьку уговорить пригласить ее к себе.              — С ума сбрендила лезть туда? А вдруг они че выкинут? — тут в класс заходит Лилия Павловна, и под сносящий мозги звонок Тоня быстро присаживается на свое место, радуясь, что под предлогом урока можно отложить спор с Пятифановым. Бяша тоже несется к своему месту, окидывая ее тревожным взглядом напоследок — явно тоже чувствует, что просто так Пятифанов это не оставит. Рома поглядывает на нее настороженно, но смолкает на время, пока Лилия Павловна начинает объяснять новую тему. Правда, толку от его молчания особо не было.              Это не первый раз, когда Ромка сидит с ней, и постепенно Тоня понимает одно — Пятифанов до ужаса шумный. Он может быть таким, даже не открывая рта. Он громко хрустит костяшками пальцев, громко щелкает колпачком ручки, громко втягивает ноздрями воздух. Пятифанов — просто океан безудержных эмоций, которые нельзя игнорировать, он не даст даже малейшего шанса забыть о своем присутствии поблизости. Петрова не то чтобы жалуется — она к этому, пожалуй, уже начинает привыкать.              А уж сейчас, когда он так сильно хочет кое-что прояснить, на какую-то тишину от него надеяться бесполезно.              Когда учительница начинает штудировать основные правила, перед решением задач, Ромка совсем теряет терпение и быстро вырывает из тетради листок, после чего нетерпеливо пишет ручкой. Тоня уже понимает, что разговор, видимо, не подождет до конца урока.              Куда ты там навострилась? Отказывайся от всяких днюх, еще и Катиных. Она тебя там споит и все, пиши пропало.              Тоня только глаза закатывает и едва качает головой, но ее тут же нетерпеливо тыкают в бок ручкой. Ясно, он снова пытается права качать. Но в этот раз Тоня сдаваться не собирается, тянет к себе его листок и быстро приписывает к размашистым буквам Пятифанова свои совсем маленькие, до невозможного аккуратные.              Я не могу дружить только с вами. Я тебе с Морозовой не запрещаю носиться. Вот и ты мной не командуй.              Ромка несдержанно цокает языком, какое-то время ничего не пишет в ответ, и Тоня уже думает, что спор окончен, когда Пятифанов все-таки быстро дописывает.              Я с тобой тогда. Одна ты туда точно не попрешь.              Это даже не вопрос, а условие. И Тоня понимает, что теперь точно придется просить Катю еще и этого приглашать, лишь бы только он не узнал об ее лжи. Возмущенные взгляды на него, конечно, не действуют, и Петровой приходится признать свое поражение. Она только надеется, что он не додумается еще и Полину туда позвать.              Тоня едва заметно кивает, но Ромке и этого достаточно, чтобы угомониться и перевести взгляд на доску, снова вернув все свое внимание к уроку. Тоню это даже раздражает — вот когда она его просила сконцентрироваться на занятиях, его это как-то не волновало, зато как Полиночка комплимент сказала, так у него сразу мотивация появилась. И все-таки Тоня не может удержаться, любуется его спокойным выражением лица, радуется даже, что он слишком отвлечен, чтобы обратить внимание на ее интерес.               Откровенно говоря, Тоня даже не знает, как ему это объяснить, если он снова заметит. Муза. Это слово покажется ему таким глупым. Хотя может, оно ему польстит. Может, он даже одобрительно усмехнется, услышав в ее вдохновенных словах отзвуки поэтичных речей Морозовой. Вот уж кто действительно мог красиво описать любую свою мысль, а вот у Тони вырывается все как-то обрывочно и нелепо. А если Пятифанов будет ждать от нее ответа, сверля взглядом исподлобья, то ни о каком вразумительном ответе не стоит и мечтать.              Рома недовольно пробует стереть неправильно нарисованный куб, матерится сквозь зубы, потому что испортившийся ластик только грязь разводит.              — Тоньк, можно твою стиралку? Моя из жопы походу уже, — он согласия не ждет, тянется к пеналу и случайно сбрасывает рукой ее тетрадь, — Бля, изви…              Слово, такое непривычное для него, замирает на губах, когда Рома замечает ее рисунок — самого себя, задумчиво смотрящего на доску. Какое-то время он еще по инерции тянется к пеналу за стиралкой, но за секунду его взгляд заостряется и обводит остро начерченные линии собственного профиля.              — Это, — Тоня пытается быстро прикрыть рисунок, засунуть его под учебник, но Рома молниеносно пришибает его пальцами к столу — звук такой резкий и громкий, что все ученики в классе чуть ли не подпрыгивают на месте.              — Пятифанов, ты у Петровой муху что ль прибил? Можете как-то потише на задней парте свои дела решать? — несколько учеников хихикают над словами учительницы, а Тоня ловит на себе заинтересованный взгляд Кати. Замечательно, уже завтра она напридумает непонятно что.              — Руку убери, — сквозь зубы цедит она Ромке, на самом деле, не надеясь, что он подчинится, но тот все же убирает ладонь с явной неохотой и одаряет учительницу виноватой улыбкой.              — Простите, Лилия Павловна. Подумал, тут жук ползет, она так с жуков ссытс… то есть побаивается их, да.              Тоня одаривает его красноречивым возмущенным взглядом — сейчас так договорится, что она не даст ему списать на самостоятельной.              — Просто не мешайте. А ты чего хихикаешь, Игорь? Ну-ка к доске, — с Бяши мигом слетает все веселье. Он одаривает их взглядом полного отчаяния, но смиренно плетется, то и дело вздыхая, — Побыстрее же, время урока не резиновое. Вот-вот звонок прозвенит.              — Так я на то и рассчитываю, — Тоня невольно улыбается шутке друга, а потом запоздало вспоминает про свой рисунок. Свой рисунок, который Ромка уже успел стянуть. Он разглядывает ее набросок так, будто перед ним что-то воистину диковинное, то и дело чуть хмурится, и Тоня невольно начинает нервничать. Может, ему не нравится? Или ему неприятно, что она даже не спросила разрешения перед тем, как нарисовать?              — Ром, — она надеется, что ей не придется упрашивать его, но Пятифанов даже не обращает на нее внимания, продолжая осматривать самого себя.              — А ты всех наших рисуешь так? — по его тону сложно понять, на какой ответ он рассчитывает.              — Н-нет. Пока только тебя, — кажется, ее ответ его более чем устраивает — Ромка удовлетворенно прищелкивает языком и теперь уже смотрит на нее, начисто забыв про недавнее благое намерение улучшить свои знания в геометрии.              — Че понравился?              — Не в этом дело, — Тоня быстро понимает, что ее испуганный тон все только портит, заставляет думать, что она пытается обмануть его… А что она пытается скрыть собственно? По существу, все так, внешность у него и вправду примечательная, отрицать это бесполезно. Ромка и сам об этом прекрасно знает, выгибает бровь насмешливо, снова вынуждает ее вступить в эту игру.              — Просто ты очень удобная модель.              — Какая я нахуй модель? Может мне еще губки подкрасить, как Катьке?              — Модель для рисования, Ром. У тебя очень неплохие данные. Рисовать тебя хочется, вот и все, — она говорит каждое слово через паузу, на ходу подбирая слова, которые он бы понял. Ромка осматривает ее изучающе, но она видит, что ее слова ему по душе. Пятифанов сразу горделиво приосанивается, и ей от такого явного самодовольства прыснуть хочется, но Тоня позволяет себе лишь легкую улыбку.              — Может, тебе еще попозировать? — она стреляет в него ошарашенным взглядом, — Только за такие услуги цена будет соответствующая, сама понимаешь.              — Обойдусь как-нибудь, — отзывается торопливо Тоня, а потом задумывается над этим. Может, не стоит так рубить с плеча? У нее еще не было возможности порисовать с натуры, — А что попросишь?              Кажется, Ромка не ожидал, что она примет его предложение всерьез. Он недоверчиво косится на нее, но затем в его глазах отражается знакомый предвкушающий блеск, а на губах расцветает знакомая хитренькая ухмылочка — предвестник его очередной дурной идеи. Не хочется признавать, как он красив сейчас, когда наслаждается собственным преимуществом.              — Мм, даже не знаю, — Ромка задумчиво разглядывает ее рисунок и вдруг улыбается шире, — У тебя же фотик теперь есть.              — Ты хочешь, чтобы я его вернула? — расстроенно шепчет Тоня. Она-то уже с этим полароидом столько планов наметила, а теперь выходит все, к рукам приберут обратно.              — Не, мне он не сдался. Ты себя сфоткай. За фотку попозирую, — просьба такая странная и неожиданная совсем сбивает ее с толку. Тоня ждет, что Ромка вот-вот оскалится насмешливо и тыкнет ее, мол, ну ты и дуреха, купилась на такое. Но он только смотрит на нее выжидающе, а она все не понимает. Неужели он не шутит?              — Просто фотку?              — Ага. Только ты волосы распусти, когда фоткаться будешь. На твои косы я каждый день насмотреться могу, а с распущенными тебя видеть — редкий праздник, — неожиданный комплимент вышибает из нее остатки спокойствия, если оно у нее вообще было.              — Я... Спасибо. Так это все, что тебе нужно?              — А ты хочешь предложить что-то еще? — от хищных ноток в его голосе ее прямо током прошибает, и Тоня быстро сглатывает. Ромка довольно скалится, — Дыши, Петрова. Ты такая очаровашка, так легко смущаешься. Только это… За обнаженку цена будет дороже.              — Да нужна мне твоя обнаженка прям, — Тоня фыркает, а перед глазами встает образ Ромки, медленно снимающего кофту. Хорошо, что она сидит, иначе бы упала. Нет, лучше об этом вовсе не думать, хватит с нее.              — Ну судя по тому, как ты на меня глядишь, нужна, — она даже не заметила, как бессознательно скользнула взглядом по его телу. Ну все, это точно позор. Тоня тут же смущенно повернула голову к тетради, притворяясь, что увлеченно записывает решение задачи, — Да ладно, Тонь. Все ради искусства, да? Я просто говорю, чтобы ты заранее расценки знала.              Она что-то сдавленно мычит, не в силах дать ответа получше. Стыд-то какой. А Ромка от ее смятения только сильнее довольством пыщет, позер несчастный.              Класс взрывается новым гвалтом смешков — Бяша у доски опять что-то забавное отчебучил, а она все умудрилась прослушать. Бедного друга даже жалко немного, он ведь правда пытается хоть как-то разобраться в задаче, только вот в одиночку это дело совсем безвыходное, а помогать ему никто не спешит. Иногда слава местного шутника играет против тебя — все одноклассники внимательно наблюдают за бедным парнем, надеясь выцепить еще один повод посмеяться. Ромка, тоже это заметивший, уже не выглядит таким беспечно веселым, оглядывает хмуро разбушевавшихся школьников.              — Ну емае, ему ж от мамки за двояк влетит опять, — Тоня смотрит на бедного Бяшу уже более беспокойно, пытается наспех решить эту несчастную задачу. Без толку — отсюда ее подсказок Бяша не услышит.              — Надо Полину позвать, вдруг она согласится помочь.              — Тогда ты и зови. Тебе она охотнее поддастся.              — Разве не к тебе она внезапно подобрела? — вопрос вылетает так язвительно, что Ромка пораженно смотрит на нее. Тоня поздно понимает, как сплоховала, дав увидеть слишком многое.              — А че это ты так бесишься?              Тоня ничего ему не отвечает, только тихонько подзывает Морозову и посылает ей самый умоляющий взгляд из всех возможных. Полинка недовольно кривит губы — помогать Бяше вряд ли было в ее планах, и все-таки она сдается, нашептывая бедняге следующее действие. Бяша облегченно записывает на доске часть решения, и Лилия Павловна, уже мысленно смирившаяся с неудачей в мысленных построениях ученика, изумленно оглядывает старающегося Бяшу.              — Озарение снизошло, на, — Бяша поспешно затыкается, замечая, как одобрение во взгляде учительницы сменяется скепсисом, и послушно поворачивается к доске обратно.              — Ты так и не ответила, — хриплый голос снова вмешивается в ее мысли, без усилий отвлекая на себя. Иногда Тоню раздражает, как легко ему удается завоевать ее внимание, парой слов заставить ее позабыть обо всем вокруг кроме себя любимого. Вряд ли Рома осознает силу своего влияния на нее. А если и осознает… Что ж, ей от этого только хуже.              — Я твоего вопроса и не поняла, — по-идиотски, конечно, вывернулась, Ромка только цокает едва слышно, — Нет ничего страшного в том, чтобы попросить ее о чем-то.              — Я и не боюсь.              — А мне кажется, что боишься. Хочешь, чтобы она тебя прям таким умным и прекрасным за один урок посчитала. Если собираешься с ней миловаться, не обязательно притворяться кем-то другим.              Ромка на ее слова ничего не говорит, но она все равно чувствует его недовольство — он всегда щепетилен к теме его планов с Морозовой, да Тоня в это все и не лезла раньше, а теперь поняла, что слишком близко подошла к опасной грани.              — Разберусь как-нибудь, — вопреки ее ожиданиям его ответ звучит не угрюмо, а скорее как-то задумчиво, словно ее слова не улетели в пустоту, разбившись о барьер “все насчет Полинки я получше вас знаю”. Может, он и сам понимает, что она права.              Невозможно постоянно строить перед Полиной образ парня, который ей должен понравиться. Ромка для такого слишком плохо притворяется. Сам он иногда сетует на это качество — ему явно хотелось бы правдоподобно сыграть необходимый Полине образ, заслужить ее милость. А вот Тоню привлекала его ершистая натура — такой характер не скроешь ни за какими масками, все равно прорвется. Может, он прислушается к ней, перестанет пытаться подстроить себя под Полину. Недостатков у Ромки, конечно, полно, и все же, если исключить проявления неуместной жесткости к ребятам помладше, он нравится ей таким: напористым, честным, колючим, а все-таки готовым любить и защищать своих. Жаль только, что ее принятие не сдалось Пятифанову от слова совсем.              — Думаешь, не надо так заморачиваться?              — Как бы ты не пытался выглядеть в ее глазах лучше, все равно рано или поздно правда вскроется, ты не сможешь постоянно строить из себя благородного рыцаря в начищенных до блеска доспехах, — Рома на ее заявление молчит, а Тоня успевает пожалеть, что вообще в это полезла. Ей тошно от собственных советов, тошно, что она вот так случайно умудряется что-то налаживать у него с Морозовой. Но ведь она его подруга, ее долг — помочь ему, даже если от последствий этой помощи ей становится совсем горько.              — Извини, это не мое дело.              — Да ниче. Может, ты немножко и права.              — Даже немножко?              — Не обольщайся, Петрова. Наверняка ты теперь и Полинке будешь должна. Вляпалась по самое не балуйся, — хмыкает Рома. Тонька только вздыхает едва слышно — в этом он прав.              — Переживу. А ты придешь сегодня вечером? Ну, чтобы я тебя порисовала, — она вздрагивает, когда его коленка будто бы случайно касается ее.              — Приду-приду, не ссы — игриво шепчет он, и Тоня старается сконцентрироваться на доске, — Нарисуешь меня, как одну из тех французских девушек.              — Ну Ром, — чужое дыхание касается ее шеи, вызывая непрошенные мурашки, и Тоня силится прогнать приятное наваждение, но от близости Ромки оно только хлеще захватывает ее в силки. По телу распространяется ласкающее, будоражащее тепло, а ей вдруг страшно становится от осознания того, что она совсем не хочет избавляться от этого ощущения. Наоборот, она хочет погрузиться в него с головой, повернуть бесстрашно голову к Роме и понежиться в лучах его внимания хотя бы на время урока. Ей ведь отведено так мало времени. Разве она может винить себя за то, что так хочет этого тепла?              — Да? — вопрос вылетает у него неожиданно серьезно, и до нее доходит, что Рома мог как-то уловить сменившееся настроение. Может, он тоже чувствует, как накален воздух между ними? Может, тоже не хочет лишать себя этих мгновений, когда все другое перестает быть важным, и остаются только они, смотрящие друг на друга как-то неприкрыто и до пугающего откровенно.              Тоня продолжает тянуть с ответом, смотрит в его глаза совсем бесстрашно — она так плохо умеет выражать свои чувства словами, но надеется, что у нее остались хотя бы глаза. Просто, чтобы он понял, как на самом деле ей важен, но не догадался, насколько далеко она зашла, как далеко умудрилась запустить корни этой болезненной влюбленности.              — Что я могу поделать, если ты меня вдохновляешь.              Ромка дергается от ее слов, смотрит настороженно, словно ждет насмешки, фырканья презрительного. Только она ведь не Полина, не будет брезгливо морщить носик. Тоня просто продолжает смотреть, перенося весь накопившийся клубок чувств одним взглядом, и Рома от этого расслабляется, но зрительный контакт не прерывает. Ей мерещится в его глазах грусть измученного волчонка, который не знает, как реагировать на протянутую к нему ладонь. Позволить погладить или откусить с концом?              — Странно это как-то. Никогда не думал, что я могу кого-то…вдохновлять. Обычно мне говорили, что я — противоположность всему, что хоть немного связано с искусством.              Ей и гадать не нужно, чтобы понять, кто именно ему это говорил. Злость закипает в ней за секунду, Тоне хочется ощериться, ядом заплевать Морозову за такие слова. Гнев заставляет ее лицо преобразиться — она чувствует это по удивлению в глазах Пятифанова.              — Тогда этот кто-то совсем не понимает ничего ни в искусстве, ни в людях вовсе, — зло шепчет она, ожидая, что Ромка кинется защищать свою суженую, но он пораженно молчит. Тоня вдруг замечает, как у Ромки, всегда такого грозного и неколебимого, вдруг краснеют щеки. Она даже не знала, что он умеет краснеть — и это открытие снова будоражит ее вдохновенным порывом. Такой растерявшийся Ромка нравится ей даже больше. Такого она тоже хочет нарисовать, выкорчевать это выражение лица в сознании и не забывать никогда.              — Меня не надо защищать, Тонь, не фарфоровый, — в тоне его уже нет былой уверенности, и Тоня только сильнее убеждается — надо, еще как надо. Потому что Ромка не может всех защищать в одиночку, ему тоже нужен тыл.              — Тогда зря ты меня принял в команду Вольтрона, если я даже не имею права тебя защитить, — он снова удивленным взглядом в нее стреляет, но она только с вызовом смотрит, мол, давай поспорь мне тут еще. Ромка и не спорит, только разглядывает ее так, будто только сейчас увидел. Пожалуй, точно так же на прошлом уроке разглядывала его она сама.              — Кхм, ну хорошо. Ты это…Спасибо, наверное, — как только звенит звонок, он наспех складывает учебник и тетрадь в рюкзак, — Я это… ну…мне Полину проводить надо.              — Ага, — заторможено вылетает у Тони, и она ждет, что Пятифанов вот-вот сорвется к своей Морозовой, но он отчего-то топчется на месте, неловко на нее поглядывая. Его взгляд останавливается вновь на нарисованном себе, и он вдруг слабо ухмыляется.              — У тебя кстати красиво получилось. Я, наверное, там даже краше, чем в жизни вышел.              — Спасибо. Ты получился такой, какой есть. Поэтому и красиво, — он от ее ответа только сильнее теряется, но вдруг слетает с места, растерянно что-то бурча и чуть не сшибает возвращающегося к своему месту Бяшу с ног.              — Емае, Ромыч. В облаках что ль витаешь?              — Ты сам в проходе застрял.              — Ниче я не застрял, — но Рома уже не слушает, к Полине подходит, что-то шутливо ей бросая. Морозова на это только глаза закатывает, а у Ромки улыбка чуть меркнет буквально на секунду. Его взгляд вдруг снова обращается к Тоне, задерживаясь подозрительно долго, а потом он быстро бросает Морозовой, что будет ждать ее у раздевалки и пулей вылетает из класса.              Тоню немного озадачивает такая реакция. Неужели его в такое смятение вбросило то, что она назвала его красивым? Или может то, что она признала, что он ее вдохновляет? Она-то думала он смеяться будет, а он так растерялся, словно не по себе ему было от таких слов.              Хотя стоило ли удивляться? Может, ему было неловко от того, что Тоня наговорила. Может, он начал догадываться, что дело тут вовсе не в отличительных чертах его внешности? Тоня не знала, а спросить такое напрямую было совсем страшно. Да и ни к чему. Какой смысл, если между ними всегда останется лишь безопасная дружба? Лучше уж не ворошить осиное гнездо, не заходить за привычные рамки.              — Во дает. Это он от радости, что с Полинкой пойдет, так драпанул, наверное. Он, когда влюбляется, у него в голове вообще все путается, даже говорит через силу, как заика какой-то. Один раз даже в стену врезался и особо не заметил, дальше пошел, как ни в чем не бывало. Правильно говорят, вся эта любовная херня мозги портит, — Бяша поджидает ее у двери класса, задумчиво смотря Ромке вслед.              — Да, это точно. Все, что касается любви, портит разум, — они с Бяшей глубокомысленно друг другу кивают и спустя пару минут хихикают, не сдержавшись.              — Спасибо тебе кстати, на. Спасла на уроке. Полинка бы мне точно не помогла, если бы ты ее не попросила.              — Наверное, — ее взгляд невольно останавливается на любопытно поглядывающей на них Кате. Староста смотрит на нее с каким-то неясным любопытством, словно знает, что за этот урок что-то умудрилось колоссально перемениться. Тоня даже знать не хочет, что за мозаика сложилась в этой проницательной голове.              — Бяш, как думаешь, что Катька скажет, если я попрошу ее пригласить нас на ее день рождения?              — Так она же.., — Бяша замирает и вдруг вздыхает досадливо, — Ну ты даешь, Петрова, на. Ниче хорошего, разумеется.              — Вот и я так думаю.              — Эх ты, врушка несчастная. Ну пошли просить ее, че. Будем вместе отдуваться, — Бяша довольно ей улыбается, и Тоне даже немного легче становится от безусловной поддержки товарища, — Мы ж команда Вольтрона, на. Хотя без влияния Ромки ее уговаривать в сто раз труднее. Слушай, а давай скажем, что это Ромка попросил нас приглашения получить?              — Ромка нас убьет.              — Если узнает.              — Если узнает. Если — вообще хорошее слово.              — Ну, и отдуваться если что ему, на.              — Он это заслужил.              — Точно заслужил, на.              — А если он действительно узнает?              — Об этом будем думать, когда узнает.              — Тоже звучит неплохо.              Они оба надеются, что Ромка ничего не узнает или по крайней мере не решит их казнить сразу. Если что можно попросить Полину их защитить. Тоня даже не знает, кого ей бояться больше — Ромки или Катьки. Ромка хотя бы к ней привык, так что не побьет. По крайней мере не сильно побьет. Да и если сравнивать с хитрющей Смирновой, кара от него — не такой уж хреновый вариант. Все равно прикрыться Ромкиным желанием — их единственный шанс договориться с язвительной девчонкой. А с последствиями они разберутся. Все-таки Пятифанов был прав, она и вправду вляпалась по самое не балуйся.