Башня дураков

Юнги беременный. Это неоспоримый железный факт, который довольно тяжело выкинуть из головы и уж тем более его нельзя игнорировать. Тем не менее на пару дней омега о нем забывает. Вот так просто. Посылает к черту и две полоски, и своего мужа-преступника, чтобы пьянствовать и скуриваться сигаретами с малознакомым, таким же беременным омегой. Юнги не думает о последствиях или моральной стороне своих действий. Есть просто Чон Хосок, который выходит из «офиса» с таблетками для аборта и говорит: «че, напьемся?». Факт беременности его нисколько не беспокоит, потому что «ты же сам сказал, что это временно». И правда, тяжело отыгрывать святую душу, когда буквально на днях планируешь увидеть собственную яйцеклетку с нерожденным ребенком на полу туалета. Они пошли в бар. Юнги помнит две вещи. Первое, что было так хорошо и пьяно, что они поцеловались. Без пошлости и какого-либо подтекста, просто весело пососаться в пьяном угаре с симпатичным омегой. Хохотали они и правда после этого долго. И второе — Юнги оплатил весь счет. Здесь тайных смыслов тем более искать не нужно: было бы странно требовать деньги от человека, у которого их в принципе не водится, когда у самого сотни миллионов вон лежат в банке. Было весело, это Юнги помнит четко, но вот как Хосок наутро оказывается в его квартире — совершенно нет. Вероятно, Чон был настолько пьян, что не смог назвать свой адрес, или Юнги, такой же бухой, не хотел ни в чем разбираться и повез к себе. Обстоятельства не имеют значения. Итог один: Хосок в его квартире, и Юнги целиком это устраивает. Им все еще весело. Ощущение, что вернулись в школьные времена, когда родители на пару дней свалили из дома, и они, два друга-одноклассника, остались под собственную ответственность одни в большой квартире. Море смеха, литры алкоголя, самые безумные сплетни, которые совершенно не стыдно рассказать. Юнги, чем больше узнает Хосока, тем сильнее удивляется. Тот тотально не вписывается в его картину мира. Когда буквально есть картина в рамке, с впечатляющим пейзажем в стиле импрессионизма, очереди собираются, чтобы посмотреть на нее. А рядом кто-то хуй на стене нарисовал. Кто-то из постмодернистов-бунтовщиков, подросткового возраста, возомнивший себя Бэнкси. Пейзаж — это Мин Юнги. Член на стене — это Чон Хосок. Юнги нравится. Юнги, кажется, наконец друга нашел. Из тех простых, которые дуралеи и безумцы, ни одной светлой мысли в голове, но почему-то именно они самые честные и верные. Именно им спустя время рассказываешь все страшные секреты, твердо зная — не расскажет, в могилу с собой унесет. Справедливости ради, в эти пару пьяных скуренных дней между ними случаются и серьезные разговоры. Почти всегда их начинает Хосок. — Ты кому-то рассказывал? Чон лежит в гостиной на широком бежевом диване вразвалку. В одной руке банка пива, в другой — одноразка. Он спрашивает так легко, будто совсем не о внеплановой беременности и предстоящем аборте речь. Тем не менее Юнги, убирающий мусор с кофейного столика, напрягается. — Я только проблем себе наживу, — качает головой. — Почему? — молниеносное. Юнги вздыхает и садится на черный столик, опустив глаза в пол. Тряпка в руке выглядит так же уныло и серо, как и он сам. Юнги не планировал затрагивать эту тему, но не он в их тандеме строит планы. — Ты можешь думать, что родиться в богатой семье — счастье и большая удача, — тихо выталкивает из себя. — Так и есть. Я всегда знал, что мне повезло. Мне всю жизнь это внушали и без конца напоминали. Цени, что имеешь! Учись! Работай! Не позорь нас! Мои родители не хотели, чтобы я вырос тем самым золотым о-сы́, которого с ложки кормят черной икрой. Они хотели, чтобы рано или поздно я сам начал ее добывать. Естественно, они давали мне возможности, привилегии, деньги, но все это сопровождалось правилами, которые нельзя нарушать. До сих пор нельзя. Рождение внебрачного ребенка от бывшего мужа-преступника и уж тем более аборт — против правил. Хосок задумчиво затягивается и выпускает в потолок несколько идеальных дымных колец. — Что будет, если ты нарушишь правила? — Позор. Юнги отвечает быстро, отточено, собственным ртом, но в голове слышит голос отца. Позор — вот, что будет. Потеря репутации. — И что? — непрошибаемо давит Хосок. Даже когда Мин поднимает глаза, смотря строго и предупреждающе, омега продолжает гнуть свою линию: — Тебе же не 18 лет, хени. Ты взрослый самодостаточный 27-летний омега, который имеет право родить ребенка, обеспечить его всем нужным и жить вдвоем счастливо. А если семья начнет доставать, уедете в какой-нибудь Сингапур, где вас никто не найдет и не будет выносить мозг. В Сингапуре точно найдут. Это Юнги думает прежде, чем усмехнуться и отбросить влажную тряпку в сторону. — Ты спросил, почему я не рассказал родным, а не почему я не хочу ребенка, Хосок-а, — подчеркивает омега, опираясь ладонью на гладкую стеклянную поверхность стола. — Ты запутался в своих вопросах и моих ответах. Глубокие морщинки меж чужих бровей Юнги забавляют. Хосок, кажется, правда не в состоянии понять. Слишком много правил, уточнений, пунктов под звездочкой для человека, который из всех договоров в жизни подписывал максимум трудовой. Что уж говорить про договоры невербальные, формировавшиеся целыми поколениями, подписанные кровью в минуту рождения. — Почему ты не хочешь ребенка? На этот раз Хосок спрашивает с большей серьезностью, голос аж на пару тонов ниже становится. Однако у Юнги совершенно простой ответ. — Потому что не хочу, — расслабленно жмет плечами. — Неправильное время, неправильные обстоятельства, неправильные условия. Вся ситуация совершенно не подходит для рождения ребенка. — То есть ты родишь, только когда каждая деталь твоей жизни будет правильной? Идеальной? — Именно. — Это невозможно. — Почему ты не рассказал? Юнги не находит иного решения, кроме как ответить контрударом. Иначе поток вопросов не заткнуть. Омеге нравится Хосок. Нравится его непринужденность, безмятежный взгляд на мир, по-детски наивная философия, но они все еще не друзья. Просто беременные собутыльники, которые рано или поздно вернутся к прежним жизням и вряд ли когда-либо еще встретятся. Не нужно Хосоку знать все о своем богатом хени. — С чего взял? — невозмутимо потягивается Чон, разминая затвердевшие мышцы. — Может, я уже всем распиздел. — Если бы распиздел, то не сидел бы здесь у меня. Омега замирает с запрокинутыми над головой руками. Тело, которое приятно тянуло от легкой незамысловатой растяжки, вновь каменеет. — Думаешь, я способен заводить новых друзей, только когда не могу поговорить о своих проблемах со старыми? — Да. Хосока это задевает. Настолько, что он демонстративно закатывает глаза и с надутыми губами отпивает пиво из банки. А Юнги попросту знает, что прав, и извиняться не собирается — он указал на не настолько ужасный факт, чтобы просить за него прощения. Хотя, пожалуй, любому экстраверту не понравится услышать про свою глубокую скрытность, которую тщательно прячет. — Ты такого низкого мнения обо мне, — решает все-таки пристыдить Чон. — Мы живем под одной крышей уже второй день, Хосок-а, — снисходительно улыбается Юнги. — Я бы не допустил этого, если бы был плохого о тебе мнения. Я просто говорю, что вижу. И прямо сейчас я вижу, что ты уходишь от вопроса, на который я, между прочим, ответил. Хосок недобро пыхтит и хмурится, агрессивно затягиваясь своей арбузной электронкой. — Хени, ты ебаный Черчилль, — все же вновь уходит от ответа. На этот раз удачно, потому что Юнги напрочь забывает обо всех претензиях и шокированно распахивает глаза. — Что?! — Да я не знаю, — раздраженно стонет Чон. — Может, и не Черчилль, я не разбираюсь. Но ты, как все эти политики, говоришь вроде прямо и по делу, но так замысловато, что я все равно нихера не понимаю. А я ведь совсем не тупой! Получил хороший балл на итоговых экзаменах. Если бы у моих родителей были деньги, поступил бы в универ. Как раз узнал бы о Черчилле и других исторических пидорасах. У меня бы сейчас столько сравнений для тебя нашлось, что… — Хосок. Омега послушно затыкается, поняв, что болтовня сработала лишь на время. Пронзительный взгляд Мина он старательно игнорирует и тянет время несколькими затяжками подряд. Нехорошо давить на человека, когда он не хочет отвечать — Юнги осознает. Но они оба с Чоном в одной лодке и последние два дня делятся всем наболевшим. Юнги свою порцию драмы выдал, было бы справедливо услышать чужую. Тем более, именно Хосок поднял эту тему. — Да там ничего интересного, — сдается Чон. — Друзьям не рассказываю, потому что заранее знаю их реакцию и мне не хочется ее слышать. Они же в курсе всей истории с тарологом. Будут меня доставать, что магия реальна, как опасно с моей стороны идти против судьбы, а еще потом пороги будут обивать этому тарологу и поверят в любую чушь, которую он скажет. Считай, я просто уберегаю их от излишнего фатализма. Юнги чувствует, что ответ честный лишь наполовину, Хосок определенно упустил пару важных деталей, но и Мин скрыл некоторые вещи. Квиты. — А родня? На долю секунды глаза Хосока красноречиво распахиваются. От испуга или простого удивления, Юнги не успевает понять. Чон слишком быстро берет себя в руки. — С отцом я редко общаюсь, — задумчиво и теперь гораздо честнее признается Хосок. — У него в новой семье еще ребенок недавно родился. Новости об абортированном внуке ему явно ни к чему. Да и мне попросту не хочется с ним это обсуждать. Юнги лишь понимающе кивает, не желая лезть слишком глубоко. — А папа? — А папа, — лицо Чона совсем мрачнеет. — Здесь то же самое, что с друзьями. Я знаю его реакцию. Самый простой способ ее не слышать, вообще ему не рассказывать. Мин сочувственно поджимает губы: — Будет настаивать на родах? Это еще одна причина, почему Юнги не рассказал своим родителям. Естественно, они будут глубоко шокированы новостью, демонстративно за сердце схватятся, будут корить за безответственность, но по итогу настоят сохранить ребенка. Если после еще альфа родится, напрочь забудут о своих криках и ругани — пылинки будут сдувать с будущего наследника. Юнги полностью понимает младшего омегу в его позиции, но внезапно Хосок разражается звонким хохотом, трясясь всем телом на диване. — Мой папа? — риторически переспрашивает. — Хени, я тебя умоляю. Мой папа первым делом назовет меня пустоголовым, накричит за то, что я до сих пор не научился пользоваться защитой, а потом возьмет за руку и сам отведет на аборт. Юнги теряет дар речи. Он впервые слышит о представителе старшего поколения, который так легко относится к прерыванию беременности. Видимо, у Мина все на лице написано, потому что Хосок без лишних вопросов поясняет: — У моего папы было четыре аборта. И один неудачный, — широко улыбается и укладывает подбородок на тыльную сторону ладони, демонстрируя лицо. — В смысле?... Неудачный аборт — это ты? — Ага, — наигранно беззаботный кивок. — Знаешь, обычно, когда пап что-то не устраивает в поведении своих детей, они говорят: «Я тебя родил, я проносил тебя 9 месяцев, ты обязан меня слушаться». Но у моего папы другая стратегия. Каждый раз, когда я игнорирую его слова, он напоминает, сколько раз за время беременности мог от меня избавиться. «Ты должен быть благодарен, что я не убил тебя еще в утробе». Вот такой он профессионал в абортах и манипуляциях. Юнги тошнит от улыбки напротив. Ему хочется ее стереть с лица Хосока. Вдарить хорошенько, чтобы слезы брызнули, а после омега разразился уже настоящим плачем, от накопленной эмоциональной боли. — Ты не обязан всегда говорить несерьезно, — сурово с комком в горле произносит Юнги. Растянутые в улыбке губы еле заметно дрогают. — Зачем мне говорить серьезно, если я могу отшутиться? — Потому что речь о травме! — Тем более когда речь о травме, — спокойно отрезает Хосок. Больше они темы родителей не касались.

***

На третий день об алкоголе и даже сигаретах решается забыть. Необходимые меры, чтобы принять мифепристон. На протяжении суток омеги сидят по разным углам квартиры, взаимодействуют лишь за приемом пищи и практически не разговаривают. Самое главное они уже наговорили, наступило время подумать в тишине. У Юнги все еще внеплановый отпуск, который выдал отец из жалости к несчастному брошенному о-сыну. Посыл Юнги изначально не понравился, но результат — безграничный отпуск и отсутствие людей поблизости — пошел на пользу. В период суда над Минхеком омега впал в глубочайшую апатию, которую сам не замечал. Ему по-настоящему был нужен отдых от работы, только благодаря отпуску удалось относительно быстро прийти в чувства. Сейчас такой потребности нет, но Юнги продолжает притворяться несчастным и депрессивным. Он хочет на работу, у него ломка по бесконечной рабочей суматохе, которая настолько напряженная, что не остается времени подумать о себе и своих проблемах. Однако внеплановая беременность диктует свои правила. Мин не может предсказать, как пройдет аборт без врачебной помощи. Все что угодно может пойти не по плану. В интересах самого Юнги не напрягать свой организм лишними стрессами, которые могут усугубить ситуацию. Жалко в нынешних условиях только Ким Сокджина. Молодого альфу, который всего год назад заступил на должность заместителя. Новость о начале следствия совпала с его первым днем на работе. Дальше только хуже: ежедневная паника, проверка бухгалтерии, скрытие подозрительных счетов. И так весь год. Когда Юнги ушел в отпуск из-за суда над мужем, Сокджин работал за двоих, хотя все еще не до конца понимал некоторые нюансы в работе компании. Он до сих пор пишет. Очень осторожно, деликатно, со скромной просьбой помочь разобраться. Юнги ему каждый раз трактаты отправляет. Его подробнейшие инструкции искренние как в желании помочь, так и во внутреннем стремлении как можно скорее вернуться на работу. Наверное, это неправильно: как сильно Юнги хочет уйти от личных проблем. Он думает о работе, компании, Ким Сокджине — обо всех, кроме самого себя. Себя как омеги, внутри которого медленно развивается ребенок. Ребенок, которого скоро не станет. Порой в редкие минуты Юнги позволяет себе мысли о своей ситуации, но неминуемо приходит к тем же выводам. Неверные обстоятельства и неверное время. Все еще есть собственная семья, которая воспримет пока нерожденного ребенка как очередное преимущество и средство для развития бизнеса. На этого крошечного несформированного человека заранее навесят обязанности и целый план жизни, который он не выбирал. Не стоит забывать и о семье Минхека. Как только те узнали о планах на развод несколько дней назад, не прекращают обрывать телефон. Звонки Юнги, естественно, не принимает, но сообщения по оповещениям видит. Там нескончаемые претензии, жалобы и даже угрозы. Чета Ли до сих пор не может принять, что их связи не помогли уберечь единственного сына-альфу от тюрьмы. Заявление на развод для них высшая степень предательства. Юнги читает все эти сообщения и понимает, что единственный способ уберечь своего ребенка от последствий скандала — не позволить ему родиться. Иначе сын с момента появления на свет станет эпицентром еще больших скандалов, ругани и судебных разбирательств. Семья Ли не упустит наследника так легко. Ребенок Юнги станет разменной монетой в междоусобице двух влиятельных семей без единого шанса повлиять на собственную жизнь. Гораздо лучше попросту не давать ему какую-либо жизнь. Юнги с Хосоком собираются на кухне утром четвертого дня. Легкий завтрак застревает в горле, есть никто не хочет, но оба обязаны, чтобы принять препарат. Хосок благодарит за еду, складывает грязную посуду в посудомойку и проходит к дивану в гостиной. Садится, прижав острые колени к груди, и утыкается взглядом в телевизор, который тихо бурчит десятком голосов все это время. Юнги смотрит на гостя и в сотый раз за последние несколько дней поражается, как одежда может менять человека. На Хосоке дорогой спортивный костюм кремового цвета с укороченным верхом и штанами на высокой талии. Юнги купил его года два назад, чтобы принимать дома близких друзей: вроде прилично, но комфортно и без изысков. Потом понял, что настолько близких друзей у него нет. Весь круг общения требует приглашения с почетом и соответствующего внешнего вида. Так, удобный спортивный костюм надевался лишь единожды, в примерочной. Хосок все эти дни ходит в одежде Юнги и смотрится в ней как те самые омеги из золотого круга общения, ради приема которых Мину и самому нужно приодеться. Совсем не оборвыш. Что это за удивительное превращение из нищего в принца, Юнги сообразить не может. Хосок вчера попытался пояснить, что в детстве ходил на танцы, «там поставили осанку, приучили носки тянуть, все такое», но дело будто не только в осанке. Может, в гордости и уверенности, которые у Чона настолько же высокие, как и его вздернутый нос. — Не грусти — сходи подрочи. Хосок с громким скрипом по паркету отодвигает стул и развалисто садится напротив второго омеги. Час просмотра телевизора явно ему надоел. Время устроить собственное шоу. — Серьезно? Юнги уже не удивляется внезапным словесным выпадам от своего гостя. У того траектория мыслей настолько же непредсказуемая, как полет мухи, запертой в банке. И все же в последние полутора суток они не сговариваясь думали лишь об одной вещи, очень серьезной, которая в их Уголовном кодексе до сих пор квалифицируется как убийство. Не до шуток и нелепых афоризмов. Хотя, возможно, только Юнги об аборте думал, а Чон уже давно принял решение. — А чего ты удивляешься, хени? — Хосок наигранно вскидывает брови. — В этой блистательной народной мудрости очень простая научная логика. Когда ты грустишь, у тебя вырабатываются грустные гормоны, типа кортизола и подобной херни. Если же ты подрочишь, бум, — Хосок выбрасывает в воздух руки, — взрыв окситоцина, эндорфина и других приятных вещей. Меняешь стресс на секс, все очень просто. Юнги не планировал дрочить: ни вчера, ни сегодня, ни в ближайшее время. Но Хосок так замечательно стелет, что внезапно даже захотелось. Мин на грани того, чтобы взять этого подвешенного на язык омегу к себе на работу в маркетинговый отдел. — Даже спорить не буду, — пропускает пару смешков. — Но разве у тебя не бывает чувства опустошения после мастурбации? Хосок задумчиво уводит взгляд в сторону. — На самом деле бывает. Вчера как раз. — Что?! Внезапный выкрик пугает Хосока до крошечного прыжка на стуле. Когда же Юнги предостерегающе поднимается и смотрит сузившимися глазами сверху вниз, боязливо вжимает голову в плечи. — Ты дрочил в моем доме?! — снисходит до объяснений Мин. — А нельзя? Глаза у Хосока такие напуганно-круглые и невинно-слезливые, что Юнги дар речи теряет. Ему аж совестно становится, хотя, конечно же, нельзя! — Это мой дом! — озвучивает очевиднейший аргумент, сжимая ладони в кулаки. — Так ты тоже здесь дрочишь! — не собирается сдавать Хосок. — Потому что это мой дом! — И муж твой дрочил здесь. — Это его дом тоже! У Юнги в боку колет от недостатка кислорода и уровня агрессии в организме, но он собирается стоять на своем до последнего. Хосок может быть сколько угодно замечательным и поддерживающим в данный момент времени. Это не отменяет того, что он первый попавшийся с улицы, который, блять, дрочил в его, Юнги, квартире, вылизанной до блеска. Это же попросту негигиенично! Хосок вопреки разгару ссоры растягивает губы в лягушачьей улыбке и внезапно прыскает. — Прости-прости, — растрясается настоящим звонким хохотом. — Ты очень милый, когда злишься. Я ничего не могу с этим поделать. У тебя щеки так смешно раздуваются, — Чон на собственном примере показывает, набирая воздух в рот, — будто сахарной ваты объелся. Глаза от степени наглости на лоб лезут. Юнги уже даже не злится, он в шоковом анабиозе. Омега впервые не находится, чем ответить, поэтому только и остается, что хватать губами воздух в попытке пропустить его через легкие. — Пока у тебя тут ингаляционные процедуры, я поясню, — также нагло продолжает Хосок. — Я в твоем доме еще сру и ссу. Подсознательно ты наверняка это понимаешь, пусть напрямую мозгом данный факт отрицаешь. Однако хвала небесам, в нашей стране есть потрясающая система канализации и не менее удивительные освежители воздуха с запахом алтайской свежести, которые помогают мне скрыть мою грязную срущую сущность. Так вот, с дрочкой та же самая аналогия, мой друг, — гордо завершает свой монолог омега. — Тем более, вчерашняя мастурбация не задалась, так что тебе вообще не стоит беспокоиться. Может, это балабольство и софистика. Может, вполне достойные аргументы, но Юнги садится обратно. Так-то Хосок все правильно сказал. Какая кому разница, какими личными делами человек занимается в исключительно интимном пространстве на одного? Проблема в том, что Чон признался в этих делах. Не совсем общественно приемлемое поведение, но Юнги понимал, кого подбирал с улицы. Неожиданно для себя Мин спрашивает: — Почему? — и пусть все еще смущается, уточняет: — Почему не получилось? Хосок вопроса тоже не ожидает. Шутливо поразмышлять на темы дерьма и мастурбации для него плевое дело, но как только все эти вопросы опускаются на уровень глубже, омега теряется, как и при любом серьезном разговоре. — Не знаю, — нервозно поджимает губы Чон. — Слишком много мыслей было. На самом деле я из-за них и решил подрочить. Спустить пар, расслабиться, знаешь. Рассчитывал, что смогу, наконец, нормально поспать ночью. Но как только начал, — Хосок кривится, вздыхая, — даже возбудиться нормально не вышло. Мыслей еще больше стало. Вспоминал Сухо, ту ночь, когда я залетел, этот отвратный «офис», где мы таблетки купили. Все слишком мерзко и неправильно. А еще, по мне, может, не скажешь, но я ни на секунду не забываю, что беременный. И когда начал себя, ну, трогать, мысли о ребенке весь настрой сбили. Я понимаю, что он сейчас размером с грецкий орех, даже живым сознательным существом нельзя назвать. И все-таки это будущий ребенок. Педофилия, получается. Еще и инцест. Юнги тихо посмеивается. Хосок очень искренне поделился всем наболевшим, но под конец снова погрузился в сюр. — Многие омеги занимаются сексом беременными, — многозначительно вскидывает брови Мин. — Я знаю! — интенсивно кивает Хосок. — Не могу осуждать этих омег, потому что гормоны и все такое, но к их альфам у меня много вопросов. У тебя там ребенок растет, совсем еще невинный и неродившийся, а ты долбишься к нему через заднюю дверь. — То есть лучше через переднюю? — Юнги всеми силами сдерживает смех. — Ну, — Хосок состраивает умный вид, — лучше вообще стучаться и спрашивать разрешения. А раз ребенок не может ответить, то и нечего без спросу ломиться. Юнги не выдерживает и запрокидывает голову, натурально воя от смеха. Омега не помнит, когда последний раз так открыто и громко смеялся; чтобы было не стыдно показывать свои небольшие зубы и розовые десна; чтобы попросту было плевать, как выглядишь, ведь главное одно — тебе весело. Скорее всего, последним, кто мог вызвать у Юнги такую реакцию, был Минхек. Тому всегда удавалось искренне рассмешить своего мужа. Вот только с альфой Мин сумел по-настоящему расслабиться только спустя два месяца после начала отношений. Хосок завоевал доверие меньше, чем за неделю. — Смех тоже спасает от грусти, — подмечает Чон, с улыбкой рассматривая веселящегося омегу. — Поэтому ты здесь, — подмигивает Юнги и снова смеется, когда Хосок шутливо оскорбляется. — Так для этого ты меня здесь держишь? Веселить тебя? — Помогать мне не грустить. Хосок мгновенно меняется в лице. Слова точно не были напускными, Юнги их от чистого сердца сказал. Оттого они так сильно цепляют, что у Хосока мурашки пробегают по коже, а брови жалобно собираются на переносице, как у плаксы Пьеро. — Ты тоже мне помогаешь, хени, — глядя в глаза, признается. — Очень сильно. Я чертовски рад, что с тобой познакомился. Не знаю, как проходил бы все это без тебя. Юнги тут же становится серьезным. В груди что-то сжимается, а карие глаза напротив, от которых отчего-то не получается отвести взгляд, будто зеркальные. Мин в них самого себя видит: свою боль и свои переживания. Юнги до сих пор во многом не понимает Хосока. Тот слишком иной, совсем иначе защищается, по-другому рассуждает и смотрит на мир. Именно поэтому сегодняшнее утро для Юнги — чистое откровение. Хосок, оказывается, тоже не может спать по ночам. Его тоже каждую секунду грызут мысли о внеплановой беременности. У него тоже страх и паника в груди, которые наживую раздирают, пусть омега этого и не показывает. Юнги готов благодарить Вселенную, звезды, даже того треклятого таролога за шанс познакомиться с Хосоком. От звонка будильника оба омеги вздрагивают. Прошло ровно полтора часа с завтрака — идеальное время для мифепристона. Атмосфера счастья и трогательного уюта крошится в щепки. В глаза больше никто не смотрит, оба замолкают, впиваясь пустым взглядом куда-то себе в ноги. Накрывает чувство паники и трясущего страха перед неизвестным, как у рядового солдата перед битвой. В процессе страшно уже не будет, не останется времени паниковать. По-настоящему пугают лишь минуты до, когда все еще жив и здоров, а дальше — черт его знает. Юнги поднимается первым. Нервно поправляет домашнюю кремовую рубашку и достает из кухонного ящика две упаковки таблеток. Они приземляются на стол с глухим стуком, не таким впечатляющим, как если бы Мин поставил бутылку водки, но примерно с тем же настроением — поминально-трагичным. Две пары глаз прожигают две пачки таблеток, которые, как та бездна из старой пафосной присказки, будто бы смотрят в ответ. — Вместе? Хосок дергано вскидывает голову. Ему требуется несколько секунд на осознание вопроса, прежде чем не очень уверенно кивнуть. Они договорились выпить вместе. Иначе зачем были нужны эти попойки и философские разговоры о детородном процессе? Они в одной дырявой аморальной лодке, так что если тонуть, то одновременно, бок о бок. Юнги, по-честному, очень рад, что Хосок держится своих слов. Распаковывает обе пачки Мин самостоятельно. У него по крайней мере руки не трясутся, в отличие от второго беременного напротив. Внутри каждой упаковки блистер с тремя таблетками, в сумме 600 миллиграммов. Внезапно руки начинают трястись. — На счет три? Хосок на этот раз не кивает. Молча хватает свой блистер и выдавливает все три капсулы по примеру старшего омеги. Смотрит, как те подрагивают в его небольшой ладони, будто при землетрясении силой в четыре балла. Глаза больше не поднимает. У Юнги нет сил успокаивать и подбадривать. Самому нелегко. У него внутри тоже все природные катаклизмы: от землетрясения до ураганов. — Раз, — крепко сгребает горсть. — Два, — подносит капсулы к лицу. — Три. Омега запрокидывает голову и, как шот текилы, запрокидывает в себя таблетки. Те крупными острыми камнями проходят через горло. Лишь через десяток секунд, когда удается сглотнуть, Юнги осознает, что выпил их фактически насухую. Фокус зрения быстро цепляется за позабытый стакан воды. Омега впопыхах приканчивает его за несколько жадных глотков. Мин опирается ладонями о стол, анализируя происходящее и прислушиваясь к себе. Бессознательная часть мозга кричит о том, что кровь прямо сейчас польется, живот скрутит чудовищным спазмом и уже через минуту на пол со звонким шлепком упадет крошечный зародыш. Рассудок, слава богу, держит панику под контролем. В ближайшее время ничего не произойдет. Через два дня ждет еще мизопростол, который и сотворит с организмом омеги все то страшно-кровавое. Юнги глубоко вздыхает и, наконец, вспоминает про Хосока. Тот продолжает держать таблетки в ладони. — Хосок-а, — ласково зовет Мин, подбадривая. Ласка не работает. Чон вздрагивает так, будто на него крикнули. Омега нервно смотрит на свой сжатый кулак, затем переводит взгляд на Юнги и — Мин видит в чужих глазах чистейший ужас и отрицание. — Хосок, пей, — в голосе проскальзывают железные нотки. — Хени, — жалобно гундосит Чон. Он зовет беспомощно и бесцельно, просто хриплый звук, который тем не менее провоцирует Юнги на что-то темное и озлобленное. От обиды кровь закипает в венах. Ухоженные ногти скребут по гладкой поверхности стола и только благодаря твердому материалу не оставляют ни единого следа. Какого черта Хосок сомневается?! Как у него дерзости хватает отступить и наплевать на договоренность?! — Пей! Можно пересчитать по пальцам, сколько раз за всю жизнь Юнги натурально кричал. Однако сейчас он кричит. В панике и злости приказывает Хосоку выпить проклятые таблетки, которые сам уже выпил. С каждой секундой они приближают неминуемое, вредят растущему плоду внутри, выдирают из теплого комфортного организма своего родителя, чтобы по итогу убить. Юнги знал, на что шел. Он не чувствует угрызений совести за свой поступок и все же, когда видит сомнение напротив, внезапно хочет заплакать. — Хосок, блять, пей! — орет теперь совершенно истерично. Чон только сильнее трясется. Побелевшими губами захватывает воздух и медленно разжимает кулак. Для Юнги это становится последней каплей. Омега заваливается грудью на стол и, цепко схватив тонкую кисть, насильно толкает ее к чужому в ужасе распахнутому рту. Хосок кричит. Коротко, но звонко, громко, душераздирающе искренне, пока руками пытается отбиться и не позволить капсулам даже прикоснуться к собственным губам. Непродолжительная драка заканчивается поражением Юнги. Тот сам отступает, резко поняв, что именно творит. Мин вжимается в кухонную стену, с ужасом прокручивая последние секунды. Он пытался насильно запихнуть в беременного омегу таблетки для аборта. Высокая мораль, холодный ум, твердые принципы — все то, чем Юнги в себе гордился, синим пламенем горит внутри. Как легко, оказывается, за секунду превратиться в эгоистичное чудовище. — Хени, прости, — плачет Хосок. — Прости, прости меня, пожалуйста. У Юнги самого теперь щекочет в носу. Хосок не должен извиняться — это его выбор. Его тело, его ребенок и его жизнь, в которую Юнги не имеет права вмешиваться, пусть прямо сейчас очень хочется. — Нет, это ты меня прости, — хрипло просит. — Не знаю, что на меня нашло. Нашли злость и обида. А еще, по-видимому, зависть. Юнги ведь, вопреки своей независимости, вырос в исключительно патриархальной консервативной семье. Он отринул все навязанные принципы, выстроил свои, прогрессивные и здравые, где в центре мироздания стоит он сам. Но воспитание, как гены, въедается на уровне ДНК и никогда до конца из себя его не выведешь. Юнги знает, что он прав. Знает, что поступил правильно. И все же поступок Хосока ощущается пощечиной. Будто Мина ткнули носом в собственное дерьмо и заставляют его стыдиться: «Посмотри, как настоящий омега должен поступать. Он бережет своего ребенка, а не убивает его». — Почему? — единственный приличный вопрос, который решается задать. Плечи Хосока прыгают вверх-вниз. Дыхание частое и неровное, в то время как взгляд, вбитый в поверхность стола, совсем безжизненный. — Не могу, — в голосе тоже жизни нет. — Я не могу. Хени, почему я не могу? Последние слова практически выкрикиваются надрывным плачем. Хосок, наконец, решается поднять глаза. В них крупными гроздьями собираются слезы. — Я же должен, — неясно, кого Чон убеждает: себя или Юнги. — Хени, я должен! Мне негде жить. Уже через полгода мой дядя вернется в страну и выселит меня из своей квартиры, и я, блять, по миру пойду. У меня нет денег. Я себя-то только-только научился прокармливать, но я точно не потяну ребенка. Еще я глупый, глупый безответственный болван! Еще не наигрался, не нагулялся, не знаю ничего о взрослой жизни. Я ничтожество, знаю только как бухать и трахаться. Мне нельзя ребенка! Его жизнь будет такой же бесполезной, как и моя! Хени, почему я не могу?! Хосок рыдает. Юнги беззвучно плачет: из жалости, тоски, глубочайшей беспомощности, разделенной на двоих. Ему нечего ответить Хосоку. Он искренне его не понимает, но одну вещь знает наверняка: омега точно говорит сейчас чужими словами. Ему вбили все это в голову — что он глупый безответственный болван. Ничтожество, проживающее бесполезную жизнь. — Хени, скажи мне это, — молит Хосок, растягивая губы в надрывной улыбке. — Я все это знаю, но… мне будто недостаточно. Тебя я уважаю. Возможно, если ты мне скажешь, я прислушаюсь и смогу выпить таблетки. Только пожестче. Не нужно меня жалеть. Выскажи мне все, что думаешь. У Юнги есть много, что сказать. Вся беременность Хосока и уж тем более его сомнение в том, чтобы делать аборт, кажутся абсолютной тупостью. Нельзя так безответственно жить. Нельзя своей безответственностью и мягкотелостью портить жизнь еще нерожденного человека. У Хосока нет поддержки, средств, финансов, чтобы обеспечить ребенка. У него за спиной голимый ноль, который после родов очевидно будет ползти лишь по шкале «минус». Может ли Юнги сказать это в лицо? Ни в коем случае. Это все еще жизнь и выбор Хосока. — Я не могу, — с мокрыми щеками безнадежно жмет плечами. — Мне жаль, Хосок-а, но не мне решать твою судьбу. Хосок подозревал такой ответ и все равно опускает голову до самой груди, чтобы спрятать корчащееся в агонии лицо. — У нас еще есть время. Давай подождем пару дней. Дай себе возможность еще раз в тишине обо всем подумать. Тишины нет. Есть всхлипы и пронзительный скулеж, которые заполняют тусклое пространство кухни.