Башня дураков

Юнги презирает две человеческие эмоции: обиду и зависть. Обида идет из жалости к себе, а жалеть себя не нужно. Себя нужно защищать и не позволять кому-либо себя задеть. Зависть исходит из слабости, неспособности получить то, что есть у других. Так просто получи все, что ты хочешь. Юнги приучили себя не жалеть и быть сильным всегда, в любой ситуации. А если слабость все же схватила за горло, спрячься и не дай кому-либо себя увидеть и уж тем более в этот момент собой воспользоваться. Юнги один в своей квартире. Никто не видит. Так что он может впервые за всю жизнь вволю насытиться двумя самыми гнусными эмоциями: обидой и завистью. Они противоречат друг другу. Эта нелогичность собственного эмоционального состояния настолько выбешивает, что кверху накладывается еще одно чувство — ненависть. Конечно же, к самому себе. И все же Юнги не в состоянии отключить эмоции. Он продолжает обижаться на Хосока. Так по-детски глупо, когда хочется топнуть ногой и пискляво крикнуть: «Ну мы же договаривались». Договаривались, но у них не та ситуация, в которой обещания что-либо значат. Даже если бы на крови поклялись сделать аборт вместе, Хосок все равно имел бы полное право отказаться от своих слов. Слишком важное решение для жизни, чтобы ставить его ниже глупых уговоров. Юнги понимает это мозгом, но на сердце все равно лежит обида. А еще Юнги завидует. Здесь и кроется главное противоречие: он обижается на то, что Хосок отказался от аборта, и в то же время завидует, что второй омега сделал этот выбор. Потому что выбор, оказывается, был? Юнги уже на следующий день после теста решительно пошел в «офис» с одной-единственной мыслью — избавиться от того, что неугодно и неуместно. Внебрачный ребенок не вписывается в его жизнь. Не то, чему его учили, и тем более не то, что должно быть написано на его судьбе. Юнги должен был выпить эти три проклятые таблетки, как, наверное, делали сотни омег высокого статуса до него. Выпить, а после скрыть от всех, и так прожить всю жизнь, храня эту тайну. И вот Хосок — бедный, молодой и сумасбродный, без высшего образования и какой-либо поддержки за спиной — внезапно решает отказаться от аборта. Тупое решение. Настолько же сумасшедшее и нелогичное, как и он сам. Но это его решение, которое у него хватило духу принять. Может ли быть так, что Юнги завидует не факту принятия беременности, а этой свободе и силе, которые у Хосока есть? Может. Юнги позволяет себе прощупать эту мысль лишь на пару секунд — затем его накрывает злость. Мин вспоминает всех омег, которые звонили ему и гнобили в соцсетях. Таких же бедных глупых, как и Хосок, омег, которые нарожали детей сдуру, потратили всю молодость на их воспитание, смогли накопить на квартиру лишь к 40 годам, а после посадили мужа Юнги в тюрьму за то, что квартиру так и не получили. Именно поэтому Юнги презирает обиду и зависть. Потому что эти эмоции толкают на опрометчивость, гнилые мысли и мелочную месть. Омега забывает об этих причинах. Вечером того же дня, вдоволь наплакавшись и наобижавшись, он выходит из спальни и находит цепким взглядом Хосока. Тот сидит на диване все в том же бежевом костюме, поджав под себя колени. Глаза у него такие же красные и припухшие, губы бледные и сухие. Ему так же нелегко, но это не мешает Юнги решительно подойти к омеге и сесть на другом конце дивана. — Это из-за папы? Вопрос Хосока ошарашивает настолько, что он перестает на пару секунд дышать. Растерянность на усталом лице будит внутри Юнги еще больше злорадства. — Ты ведь хочешь не ребенка, Хосок-а, — наклоняется вперед, чтобы разглядеть больше эмоций на дне округлившихся глаз. — Ты хочешь быть непохожим на своего залетного папашу. Хосок рвано трясет головой — не верит тому, что услышал. А когда до мозга в полной мере доходит услышанное, сурово хмурит брови. — Ты охуел? Юнги не знал, какую реакцию получит, но эта лучшая из всех, которые он мог представить. Она забавляет и радует. Настолько, что Мин заваливается на диван и истерично хохочет в потолок, с наслаждением и полной отдачей, пока живот не начинает резать ножом от нездорового смеха. — Это же очевидно, дурачок, — поплывшим взглядом смотрит на озлобленного Чона. — Ты просто не в состоянии признать свою травму, вот и строишь из себя высокоморального омегу, который отказывается от аборта. Ненависть, с которой смотрит Хосок, могла бы оттолкнуть и напугать, но Юнги ей лишь насыщается. Именно за ней он и пришел. — А ты не в состоянии признать свой стыд за то, что сделал. Вот и пытаешься толкнуть меня на тот же грех. Юнги даже бровью не ведет, продолжает улыбаться этой кукольной улыбкой: нарисованной на его лице, пластиковой. — Мы оба знаем, кто на самом деле должен был выпить те таблетки, оборвыш. Юнги достал последний козырь — свое состояние и реальную финансовую возможность обеспечить ребенка. Карта сыграла прекрасно. Лицо Чона скрючивается болью и обидой. Омега решительно поднимается, за минуту собирает по квартире все свои вещи и уходит из квартиры, показательно громко хлопнув входной дверью. Уходит, одетый в дорогой домашний костюм Юнги, на что Мин разливается еще большим смехом. Какая же потрясающая ирония, которая еще больше подтверждает недавно сказанные слова. Хосок — оборвыш. Он может строить из себя гордеца, аскета, глубоко морального человека, итог останется тем же: его ребенок будет жить той же нищей травмированной жизнью и из зависти презирать всех богачей. Однако сквозь собственный истошный лающий смех Юнги слышит и другие слова, не свои. …пытаешься толкнуть меня на тот же грех. Грех. Смешно слышать это слово от человека, который трахается до брака и балуется травкой. И все же оно бьет прямо в цель. Оно вызывает тот самый стыд, который Юнги всеми силами игнорировал. Истерический смех незаметно перетекает в надрывный плач.

***

Хосок не возвращается уже сутки. Юнги, оклемавшись после своего нервного срыва, начинает целиком осознавать все сказанное дерьмо. Стадия отрицания бьет так сильно, что омега наутро пускает еще парочку слез. Что на него нашло? Только последний ублюдок смеет укорить беременного омегу в том, что он не сделал аборт! Самое ужасное в том, что омеги не обменялись номерами. Когда Хосок не появляется на следующий день, Юнги на грани того, чтобы звонить в полицию. Ему страшно за Хосока, страшно, что этот безрассудный человек, оплеванный и беременный, может сотворить. От звонка в правоохранительные органы спасает стыд, а еще все тот же рассудок. Юнги собственными действиями вынудил Хосока уйти. Зачем теперь играть в святого? Да и у Чона в любом случае есть дом, друзья и голова на плечах, пусть слегка дурная. Если не возвращается, значит, одному ему лучше. Весь этот одинокий день Юнги спит. Результат ли это таблеток или внезапно накрывшей депрессии — сложно сказать. Так или иначе организм вырубает даже стоя. Мин позволяет себе эту слабину, впервые за 27 лет жизни. Он спит, изредка отходит в туалет, терпит слабые спазмы внизу живота и снова возвращается в кровать. Желание оплакать кому-нибудь рубашку возвращается к вечеру. Именно в этот момент феромон Хосока окончательно выветривается. Омеги в принципе слабо чувствуют аромат друг друга. Запах ощущается лишь при сильных эмоциях или эструсе. Юнги совершенно не обращал внимания на феромон второго омеги, пока не перестал его чувствовать. И как только запах исчезает, накрывает настоящая тоска. В доме снова становится пусто. Юнги жаждет вновь ощутить сладкий аромат Хосока, и не просто погрузиться в него, бессознательно ощущая по всей квартире, а буквально зарыться носом в выкрашенные волосы и вдохнуть поглубже. Юнги скучает по Хосоку. И это странно, ведь даже своего недавно любимого мужа Юнги почти не вспоминает. Омега пытается потопить депрессию в работе. Сначала звонит адвокату, который готовит документы на развод. Тот, явно не ожидавший, растерянно сообщает, что собирался отправить документы к дедлайну, через пару дней, но может отправить промежуточный вариант. Юнги соглашается. Ни к черту ему не сдались эти бумажки, но сложная терминология и сухой юридический язык будто должны помочь отвлечься. Нихера не помогают. Юнги по новой накрывает от слов «расторжение брака», «совместно нажитое имущество», «дальнейшее совместное проживание невозможно». Сухой язык только сильнее бьет. По факту, без эмоций раскрывает всю боль неудавшихся отношений. На пару минут Юнги даже позволяет себе заскучать по Минхеку: вспомнить его широкую улыбку, утреннюю щетину на подбородке, их последний секс, после которого дрожали ноги. Может, это гормоны, может, общее эмоциональное состояние, но Юнги в эти минуты почти не стыдно сидеть за компьютером, прижав колени к груди, и наматывать сопли на кулак, вспоминая идеальную брачную жизнь. Спустя время омега берет себя в руки. Берет, видимо, вверх тормашками, потому что без единой весомой причины звонит Сокджину. Юнги убеждает себя, что это тоже по работе. Сокджин, кажется, не особо верит, но ответственно выкладывает все последние новости компании, включая подписание важных контрактов и даже информацию о том, что Сурен из HR-отдела по слухам изменяет своему мужу. — Шутишь. — Юнги-ним, да как я могу, — наигранно оскорбляется Ким. — У меня только самые отборные сплетни, вы же знаете. Сведения, конечно, еще не подтвержденные, но у нас на следующей неделе корпоратив. Пара бокальчиков, и Сурен сам выложит всё и в каких позах. — Сокджин-щи, и как вам не стыдно, — мягко журит Юнги. — Жду после корпоратива отчет, — тем не менее требует на правах босса. — С описанием поз? Юнги уверен, что Ким сейчас коварно ухмыляется. — С графической визуализацией. Мне после развода только такими картинками и баловаться. — Ах, хенним, и вы еще смеете меня стыдить! Сокджин включает свой игривый тон, которым на самом деле разговаривает половину всего времени, но именно сейчас у Юнги от него бегут мурашки по загривку. Теперь омеге по-настоящему стыдно, потому что признает: именно ради этого он позвонил Сокджину — чтобы услышать голос альфы, абсолютно любого. Услышать, как этот альфа может намеренно понижать свой голос, чтобы добавить пикантности фразе. Все-таки чертовы гормоны. Иной причины найти невозможно, Юнги никогда не заглядывался на Сокджина, пусть альфа тот статный и дьявольски красивый. Внезапную шлюшность омега принимает со смирением. Ниже все равно уже падать некуда, поэтому еще 10 минут он болтает с Кимом, с удовольствием прикрывая глаза от низкого смеха. После окончания звонка он снова погружается в апатию. От тоски и презрения к себе хочется на стенку лезть. Юнги лезет на кровать, зарывается в одеяло и закрывает глаза, прекрасно зная, что едва ли заснет этой ночью. Нормальный здоровый сон действительно не идет, зато нападает совершенно нездоровая мучительная дремота, где реальность и выдуманные подсознанием сюжеты сливаются в один футуристичный ком. В этих сюжетах Минхек возвращается домой с букетом гортензий. Там Хосок истекает кровью, держа на руках мертвого младенца. Там его собственный ребенок, уже взрослый шестилетний альфеныш, смотрит с презрением и переходит дорогу на красный свет. Юнги будит звонок в дверь. По тонкой полоске света, просачивающейся через блэкаут-шторы, омега понимает, что уже утро. Ждать Юнги никого не ждет, но апатия за ночь переломала мозг так сильно, что даже смерть с косой он, скорее всего, пригласит на чай. В дверной глазок Мин не смотрит — к черту предосторожность, хуже все равно уже не будет. На пороге стоит Хосок, вполне здоровый, более чем трезвый, с уставшей улыбкой на лице, перекрашенными в черный волосами и пакетом сладкой выпечки в зажатом кулаке. У Юнги из глаз брызгают слезы, руки оборачиваются вокруг узкого торса и тесно прижимают к собственному изможденному телу. — Прости, Хосок-а, — шепчет в тонкую шею, пока вдыхает уже почти родной сладкий феромон, смешанный с резким запахом не выветрившейся краски для волос. — Прости, прости меня. Я не должен был этого говорить. — Все хорошо, хени, — с улыбкой успокаивает Хосок, обнимая в ответ. — Я принес булочки. Булочки становятся главной темой для обсуждения. Хосок щебечет о коричном сладком тесте, будто собственными руками его намесил и испек. Юнги неконтролируемо улыбается. Ему не хватало бессмысленной болтовни, которая заглушает собственные мысли. Ему не хватало человека рядом, очень теплого и безопасного, рядом с которым не стыдно откусить настолько огромной кусок приторной булки, что щеки трескаются от напряжения. Они съедают завтрак за пять минут, оба слишком голодные и взволнованные, на том же кожаном диване, где сутки назад до смерти рассорились. Юнги одним большим глотком допивает кофе и ставит пустую чашку на небольшой столик рядом с такими же пустыми контейнерами из булочной. Хосок продолжает стискивать кружку с наполовину выпитым чаем, грея о горячее стекло руки. — Почему перекрасился? Родной черный цвет Хосоку несомненно идет. По крайней мере омега перестает походить на безумного торчка-подростка. Даже традиционно рваные джинсы и огромная оранжевая толстовка не портят общее впечатление. — Прочитал, что на поздних сроках запах краски может быть неприятным, — задумчиво накручивает прядь на палец Чон. — Подумал, что лучше сейчас решить эту проблему, чем потом ходить с уродливыми отросшими корнями. — Так ты решил оставить ребенка? Юнги не знает, удивлен ли он. Два дня назад Хосок сам отказался от таблеток, но решение не выглядело добровольным и осознанным. Это решение самому Хосоку претило. — Я убедился, что не могу сделать аборт, — невесело хмыкает Чон. — А тут, сам понимаешь, только два варианта. И раз от одного я отказался, то… Хосок пожимает плечами, будто правда не может ничего поделать. И Юнги мог бы по новой разозлиться, назвать глупым и безответственным, напомнить, что под тем самым «то» скрывается рождение нового человека и забота о нем до конца своей жизни. Но ладонь Хосока покоится на его животе. Этот жест, неосознанный и трогательный, когда омега всем сердцем заботится о благополучии малыша внутри себя, заставляет заткнуться. Хосок боится, сам себя наверняка матом кроет за безрассудство, но рукой прикрывает живот, защищая «то» от всех слов и любой опасности. Юнги не смеет больше корить. Для него собственный живот — запретная зона, которой не хочется касаться. Для него внутри развивается плод, для Хосока — ребенок. — Ты был прав, хени, — Хосок стискивает пальцами ткань толстовки, вжимая голову в плечи. — Грубо, конечно, сказал, но все правда — я не могу из-за папы. Всю ночь об этой херне думал. Дело не в том, что я не хочу быть похожим на папу. Так себе пример для подражания, но он не настолько плохой вариант. Просто… я слишком хорошо понимаю, каково это быть не до конца абортированным ребенком, — смешок выходит совсем неуместным и оттого еще более жалким. — Когда тебе постоянно говорят, что тебя могло и не быть, невольно задумываешься, что лучше бы и правда не рождался. На кой черт нужно так мучиться: портить жизнь родителям одним своим существованием, страдать из-за издевок в школе, рыдать каждый раз из-за выросших цен в магазине. Лучше бы меня в утробе убили и дело с концом. Всем только лучше от этого. Но гораздо чаще я думаю: «А жизнь все-таки хороша». Вот мы булочки с корицей съели с тобой, и веселее стало. С друзьями по душам поговорить или фильм посмотреть — тоже здорово. Мне просто, — Хосок поворачивает скрюченное от сдерживаемых слез лицо, — мне нравится жить, хени. Постоянно думаю об этом и из-за этого постоянно сравниваю себя с ним, — тонкие пальцы до побеления сжимаются в районе живота. — Не хочу, чтобы он стал абортированной версией меня. Я хочу, чтобы ему тоже нравилось жить. Ничего кроме травм Юнги не услышал. Ему до боли в груди жаль этого брошенного несчастного омегу, которому с пеленок напоминали, что он мог покоиться в корзине для биологических отходов. Странно было бы ожидать от подобного человека здорового осознанного отношения к своему состоянию. Другой вопрос, что Хосок все же может стать похожим на своего папу. Совсем не в факте сделанного аборта, а в том, что аборт не сделал, а после всю жизнь ждет благодарности за этот геройский поступок от своего ребенка. Высказать свои опасения в лицо Юнги ни совести, ни сил не хватает. Его положение едва ли лучше. — Это твое решение, Хосок-а. Я только надеюсь, что ты осознаешь последствия и всю ответственность этого выбора. Хосок почти твердо кивает, выдерживая чужой напряженный взгляд. Кажется, все-таки осознает. — Ты поэтому пришел? Чтобы сказать мне все это? Юнги рад возвращению Хосока. Он, по-честному, готов забаррикадировать дверь, чтобы больше не отпускать от себя омегу, по крайней мере первое время. Но недавний уход красочно напомнил, что они друг другу никто. Хосок имеет полное право уйти снова и больше никогда не возвращаться. Кто такой Юнги, чтобы просить его остаться? — Я пришел, чтобы быть с тобой, — с невиданной легкостью заявляет Хосок. — В смысле, тебе точно нужен кто-то рядом, пока ты не принял решение. Даже такому сухарю, как ты, важна моральная поддержка. Хосок наговорил слишком много глубоких по-настоящему значимых вещей. Плевать, что даже в своей нежной пронзительной речи не забыл вставить легкую шпильку. У Юнги что с ней, что без нее кровь к щекам приливает, будто услышал признание в любви. — Я принял решение, — боязливо сообщает, вытирая запотевшие ладони о ткань домашних брюк. Хосок без всяких уточнений понимает, что именно это за решение. — Уверен? — вопрос повисает в воздухе. — Я нисколько не настаиваю, хени. Это твой выбор. Но если тебе кажется, что сейчас дороги назад уже нет, то ты ошибаешься. Я почитал об этой теме. Мифепристон — еще не конец. Верно. Теоретически, если сильно постараться и найти хороших врачей, действие мифепристона можно остановить и вернуть беременность. Именно мизопростол, который нужно выпить уже сегодня, имеет необратимые последствия. Однако все это неважно. Юнги решил. Омега так и не понял, что именно им управляет: навязанные установки, презрение к себе из-за всей ситуации, искреннее желание. Это не имеет никакого значения, пока в сухом остатке остается одно — Юнги не хочет ребенка. — Я уверен. — Хорошо, — как и пообещал, Хосок действительно не настаивает. — Тогда я точно должен быть рядом, хени. На случай, если ты решишь откинуться вместе с бэйбиком, знаешь. Юнги против воли смеется. Он ненавидит и обожает Хосока одновременно. — А ты точно ради моральной поддержки пришел? — Еще бы! — фыркает Чон и пододвигает к себе пакет из булочной. Юнги был уверен, что кроме сладостей, там ничего нет. — Я закупил прокладки и пеленки. Надеюсь, обойдемся прокладками, но если кровищи совсем много будет, положим тебя на пол. Еще я купил обезбол, который точно поможет в случае жестких спазмов, и парочку таблеток против тошноты. А, и еще успокоительные, но какие-то совсем слабые и беспонтовые. Лучше бы травку дали. Юнги не мигая смотрит на гору боеприпасов к его предстоящему кровоизлиянию. Две мысли, очень теплые, проскакивают в голове. Первая — Хосок по-настоящему «готов быть рядом», во всех смыслах и развитиях сюжета. И вторая: он с самого начала знал, какое именно решение Юнги примет. — Ты так затарился, что мне теперь назло хочется откинуться. Хосок ошарашенно распахивает рот. — Ебучий ты Черчилль, Мин Юнги, — вопит от всего сердца. — Имей совесть, пожалуйста. Знаешь, сколько я денег за этот набор самоубийцы выложил?! — Ты сожрал все запасы мраморной говядины в моем доме, оборвыш, — с удовольствием отбивает Юнги. — Считай, квиты. — Я беременный, хени, — гордо вздернув нос, напоминает Чон. — И я заслуживаю быть обеспеченным мраморной говядиной как минимум следующие семь месяцев. Это шутки все. Но знаете? Юнги даже черной икрой готов Хосока обеспечить, лишь бы он больше никогда не уходил.

***

Хосок подключает телефон к телевизору и включает ТикТок. В поиске сразу со знанием дела вводит meme cats и с довольной улыбкой ложится на диван. Юнги, только приняв мизопростол, сомнительно скосился на омегу, когда тот озвучил «планы на кровавый потоп». Если это вся поддержка, которую Хосок может оказать, то Мин бы и сам справился. — Вкусная еда и видео со смешными животными — лучшая поддержка, бро, — безапелляционно заявил Чон. — Что тебе еще нужно? Спустя час после приема таблеток Юнги понимает, что ему и правда больше ничего не нужно. Есть он не может, поддержать разговор — тем более. Неуклюжие милые коты на экране хоть как-то скрашивают часы медленного мучительного аборта. Хосок с каждой минутой все чаще поглядывает в сторону хозяина квартиры, не очень успешно скрывая свое беспокойство. Юнги пообещал себе вытерпеть. Пообещал не ныть, не жалеть и не искать сочувствия — сам виноват в произошедшем. Да и к боли омега заранее приготовился. На черных форумах многие беременные писали, что прошли медикаментозный аборт крайне легко. «Только кровь была», «почти как эструс», «никаких осложнений». Юнги рад за этих омег, даже почти от чистого сердца, но подсознательно понимал, что его такое счастье не ждет. В некотором роде он попросту настроил себя на худший исход, чтобы на всякий случай быть сразу готовым. Однако к такому он готов не был. Нихрена это не похоже на эструс, по крайней мере не на тот, к которому Юнги привык. Спазмы когтями стискивают матку и вызывают боль такой острой чудовищной силы, что воздух застревает в легких, а на лбу выступает холодный пот. Ощущение, что яйцеклетку наживую выскабливают из органа ножом, причем намеренно неаккуратно, задевая чувствительные ткани. Meme cats больше не помогают. Юнги их в принципе не видит из-за стоящих в глазах слез. В голове только одна мысль — он умрет. Точно умрет, вот так нелепо, без возможности позвонить врачам, потому что иначе упекут в тюрячку. Он, как и предсказывал Хосок, «откинется вместе с бэйбиком», и вряд ли хоть кто-нибудь будет долго его вспоминать. — Хени, — Хосок осторожно кладет ладонь на сжатое плечо и заглядывает в мертвенно бледное лицо, — хени, плохо? Блять, тебе плохо. Я принесу таблетки! Юнги ни запротестовать, ни согласиться не может. Где-то глубоко в своих сваренных запутанных мыслях он только думает, что навряд ли ему способно что-то помочь. Он же умирает. Здесь только эликсир бессмертия способен спасти его. Хосок прибегает поразительно быстро. Он впритык садится, оглядывает скрюченное дрожащее тело паникующим взглядом и насильно вкладывает в ладони стакан воды и две таблетки обезболивающего. Выглядит заманчиво. Вот только омегу в судорогах бьет еще и от тошноты. Сама идея принять что-то внутрь вызывает блевотный позыв. Он, блять, даже воду не может выпить. Это откровение становится последней каплей — Юнги плачет. — Хени, хени, — Хосок беспомощно лепечет, тонко и надрывно, сам шмыгая носом от подступающих слез. — Что мне сделать? Пожалуйста, скажи, что мне сделать. — Ванна. Едва ли Хосок разбирает этот хриплый булькающий звук, что должен был стать словом. Скорее, логически понимает, какая из всех комнат в квартире сейчас нужнее всего. — Хорошо, — омега мужественно подтирает нос. — Я… ты. — Хосок растерянно осматривается, усиленно думая, как перенести умирающего человека, и, наконец, слазит с дивана и садится на корточки. — Хени, обхвати меня руками за шею. Давай. Я понимаю, что тебе плохо, но надо напрячься. Чужие обессиленные руки Хосок в итоге сам закрепляет на своих плечах. Юнги стыдно за свою немощность. Стыдно, что даже в такой мелочи не способен помочь, но как только он оказывается в воздухе, все эмоции и мысли сметает новый приступ тошноты. За те несколько секунд, пока Хосок доносит его до ванной, омега прикладывает все оставшиеся силы, чтобы сдержать рвоту. Юнги заново осознает себя уже будучи на кафельном полу, с висящей над унитазом головой. Тело скрючивается очередным мучительным спазмом, рот распахивается в рвотном позыве — но изнутри ничего не лезет. На мокрую спину ложится теплая ладонь. Хосок рядом без конца щебечет, что-то про «хорошо», «молодец», «ты справишься». Юнги не верит, но про себя признает: только этот заботливый голос держит его в сознании. Сколько проходит времени, сложно сказать. 10 минут или час — любые меры подсчета уместны и в то же время не имеют значения. Юнги плачет, скулит от боли, трясется от спазмов и без конца сплевывает вязкую предрвотную слюну, так ни разу и не опустошив желудок. Для него время измеряется только вечностью, и вся его агония также бесконечна. Юнги снова сплевывает. Вместо дыхания — хрип и сип, как у умирающей собаки, которую переехал на трассе грузовик. Омега усилием воли концентрируется на человеке напротив. У Хосока лицо тоже мокрое от слез. — Тебе легче? — не спрашивает, а, скорее, с надеждой молит. — Хер знает. Хосок беспомощно поджимает губы, собирая брови на переносице в жалостливый изгиб. У него желудок в жгут скрючивается при виде Юнги. Тот белее стен в больницах, глаза мутные от боли, на лбу крупными каплями выступила испарина. Еще никогда Хосок не чувствовал себя таким бесполезным. Человеку, очень хорошему человеку, плохо, из него будто сам дьявол душу вытягивает. И Хосок может только смотреть, хотя рука так и тянется набрать номер неотложки. Плевать, что посадят, зато живым будет. С еле слышным всхлипом Хосок протягивает дрожащую руку вперед и зачесывает мокрые от пота черные волосы. Юнги вздрагивает на секунду, а как чувствует мягкие нежные поглаживания, расслабляется, постепенно выравнивая дыхание. — Ты хотя бы уже говоришь. Юнги нечитаемо хмыкает и сплевывает новый комок вязкой горьковатой слюны. Знал бы Хосок, каких усилий ему стоят слова. Но в чем-то омега прав: он хотя бы теперь на них способен. — Еще тошнит? Мин слабо ведет плечами. Вроде тошнота постепенно отступает, но кто знает, что еще впереди будет. Хосок без слов все понимает, однако на ситуацию смотрит оптимистичнее. Для него это единственный способ сохранить в нынешних условиях трезвый рассудок. — Надо прокладку поменять, — скромно уведомляет, пытаясь не слишком пялиться на устрашающее пятно меж худых ног. — Протек? — Ага. — Похуй. Юнги весь мокрый и ему совершенно насрать, от чего: пота или крови. Не та ситуация, в которой стоит думать о гигиене и надлежащем внешнем виде. — Нет-нет, хени, нам нужно сменить прокладку! Нельзя допустить размножения бактерий. Только подумай: мы сейчас тебя поменяем, будешь весь новенький и чистенький, а потом я положу тебя в мягкую кровать и ты сможешь поспать. От представленной картины Юнги жалобно стонет. Он, наконец, чувствует, что там, внизу, и правда все чертовски замарано. Холодная кровь хлюпает и оставляет липкие отпечатки на коже. Идея подмыться и переодеться кажется дьявольски заманчивой, еще больше желаний вызывает фантомная, настолько далекая сейчас кровать. — Я не могу, — плаксиво тянет Юнги. — Не могу. У него по венам и артериям бетон течет. Даже голову со стульчака поднять лишь со второй попытки получается. Двинуться сильнее — чистейшая пытка. — Не переживай, я все сделаю, — с напускной бодростью обещает Хосок, пока руками уже сейчас обнимает и аккуратно укладывает дрожащее тело на пол. — Просто потерпи чуть-чуть, хорошо? Скоро тебе станет лучше. Из-за боли Юнги не сразу понимает, что именно Хосок собирается сделать. До него любая информация доходит с опозданием в несколько десятков секунд. Но как только тонкие пальцы умело развязывают узел на домашних брюках, Юнги от ужаса покрывается новым слоем пота. Собственные руки с удивительной скоростью цепляются за штаны, не позволяя их снять. — Хени. Хосок смотрит с усталой просьбой. Юнги пытается выдержать этот прямой слегка укоризненный взгляд, но со стыда опускает глаза. — Я не буду смотреть, — невиданным образом Чон догадывается о причине глупого протеста. — Вернее, я многое увижу, конечно, но рассматривать точно не стану. Тебе нечего стесняться, хени. Точно не сейчас. Стесняться Юнги не перестает, но против железных аргументов Хосока не находится чем ответить. Здесь и нечем крыть так-то. Прямо сейчас Хосок — единственная помощь, которая у Юнги есть. Отказываться от нее из-за неприличности и непристойности своего вида — последняя глупость. Пальцы неуверенно разжимаются. Хосок молниеносно реагирует и за секунду снимает окровавленные штаны и еще более замаранное нижнее белье. Как и обещал, он не смотрит. Более того, прикрывает удлиненной рубашкой пах омеги, чтобы хоть так спрятать наготу. Юнги благодарен за попытки создать комфортные условия, но те, к сожалению, только попытки. Уровень стыда в ослабленном организме превышает степень испытываемой боли. Юнги только перед мужем так лежал, причем всегда идеальный: подчистую выбритый, вымытый и надушенный. Минхек не то что использованных прокладок не видел, даже каплю крови или смазки от эструса на постельном белье не встречал. Юнги от стыда каждой мышцей напрягается, ноги стискивает, а глаза руками закрывает. Хосок, слава богу, реакцию не комментирует. Ему и не до этого. Омега копошится в сушилке — вероятно, ищет новые штаны и нижнее белье. Через минуту он садится рядом. По ванной проносится звонкий треск — отрывает прокладку от упаковки. Еще некоторое время Хосок тратит на то, чтобы прилепить ее к белью. Юнги облегченно выдыхает. Скоро все закончится. — Хени, повернись, — мягкое прикосновение к оголенному бедру. — Мне нужно тебя вытереть. Юнги с новой силой зажимается. Была бы его воля, в позу эмбриона бы свернулся и спрятался под одеяло, чтобы больше никто не трогал и не видел. Сил сопротивляться не хватает. Хосок практически насильно разворачивает Мина на бок и четкими выверенными движениями вытирает влажным полотенцем всю кровь с кожи. Про ягодицы и анальное отверстие тоже не забывает. — Какой… позор. Юнги прохныкал почти неслышно и абсолютно неразборчиво, забывая, что Хосок слышит все, что ему необходимо услышать. Хлесткий шлепок по заднице возвращает Юнги в чувства сильнее, чем если бы его окатили ледяной водой. Чувство собственного достоинства разъяренно воет внутри. Как Хосок посмел его… шлепнуть?! Юнги поворачивает оскорбленное лицо, ожидая услышать как минимум извинения. — Еще раз скажешь подобную чушь, и я уйду. Угроза становится вторым пробуждением. Стыд очередной волной накатывает, на этот раз за свое поведение. Приятно ли самому Хосоку голыми руками мыть едва знакомого человека? Точно нет. Но он делает это без грамма отвращения на лице, потому что должен. Чувствует ответственность за чужое здоровье и искренне хочет помочь. Неловкость до самого конца Юнги не отпускает, особенно когда Чон раздвигает его колени и протирает салфетками ляжки. В то же время края бледных губ приподнимаются в крошечной скромной улыбке. Еще никто так о Юнги не заботился. — Не уйдешь, — то ли констатирует, то ли так же шутливо угрожает. У Хосока на лице все та же ледяная сосредоточенность. Не смеет отвлекаться, пока не закончит. И только когда омега натягивает на худые ноги белье, а после и штаны, позволяет себе выдохнуть и слабо улыбнуться. — Не уйду.